ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОЭТА ДЕРЕВНИ (сборник стихотворений)

Флорентин Тригодин

1. Ласточки-береговушки

Волнуется небо. Вот беда!

Щурится, как перед бурей.

Чёрною стала в реке вода,

В Камышенке нашей, не в Миссури.

Ласточки влетают в берег, домой.

Закрылись ворота в деревне.

Девчонка осталась побыть со мной

На неопределённое время…

Залезли ко мне, на застеленный сеновал.

Зачем – не решили, не знаем.

Я ещё ни одну не унял,

Заботливо обнимаю.

Смотрим в темноте друг дружке в глаза,

Как на физкультуре.

Девчонка, в принципе, уже за –

Но пусть утихнут все бури.

Идём по ночной деревне к ней,

Ноги её голые белеют.

Может, она и не будет моей.

Ни о чём не жалею.

Дом – тоже берег, только с крыльцом.

Не разыгралось ненастье.

Девчонка машет мне снятым платком,

Как счастьем.

2. Они пошли (акростих)

Они пошли впотьмах купаться.

Но главное – они пошли

И стали молча раздеваться,

Почти как пред командой «Пли!»

Он разбежался, прыгнул в воду,

Шутил, плескался: сколько ждать?

Любовница не знала броду

И в платье спряталась опять.

3. Два тополя

Она стояла тоже тихо,
Я тоже ничего не знал.
Два тополя росли так близко,
И промежуток был так мал!
Моей рукою расстегнулась,
Я слушал ее сердца стук.
Она несмело улыбнулась

Движению своих же рук.

4. Закат

Тебя любил я, как игру рассвета,
Но свет зари иной ты источала.
Меня ты не узнала как поэта:
Я был твоим ровесником сначала…
Любил тебя черёмуховым летом,
Когда сирень плыла в корзинах прясел,
Когда закат в окне твоём то гаснет,
То вновь краснеет,
Как теперь сигнал от интернета…
Ты снишься мне, девчонка молодая,
Как рыбка серебристая в потоках бурных
И в наших биографиях фигурных…
Ты умерла. А я пока не умираю.
Твой дом такой же, у крыльца перила.
У них стояла и взглядом провожала.

Меня любила ты, но мне не говорила.

В окне твоём закат, я греюсь у пожара.

5. На русской печке

Я не знал ничего о тебе.
Даже сам я зачем, не знал.
Помню, ветер гудит в трубе,
У трубы я на печке спал.
Подо мной был овечий полст, *
Его можно и на пол стелить.
Был я счастлив, неграмотен, холост,
Не умел ни писать, ни пить.
Нынче знаю заочно всех.
Было б тесно на печке нам.
Вот я слышу твой голос, твой смех –
И разгадан, зачем я сам.

* полст – кошма, войлок (глагол «полстить»).

6. Запах цветов в армии

О как люблю я силосные ямы
И прошлогоднее филе из кукурузы!
Там пахло девками и сладостным бурьяном,
Где коноплёй мы набивали пузы.
Коленки их дотерпят уж до бани,
А мы, глазастые, дотопчемся до свадеб.
Стоят те девки предо мной, как изваянья,
Как с кляксами каракули в тетрадях…

Девчонка к нам пришла в пределы части
И моет пол водой, виляя задом.
Но тут явился замполит глазастый,
А часовой прижал себе прикладом…

Отважная и не подозревала,
Что пол в казарме драится мастикой.
Галантно офицер ей подал руку,
А мы вдыхали долго её запах…

7. Тот, которого ты не ждала

Боже мой, на Своём небеси
Свей веревку, сойди и еси!
Ах и ночи! Июнь – хоть соси.
И луна: месячишко висит.

Мироздание – ночь.
Что ни день – благодать.
Утро видеть – невмочь.
Каждый вечер – гулять!

Боже наш! Танюша, прибеги!
Сеновал еще со старым плотным сеном.
Ты отложишь в сторону полено,
Я сниму кирзовы сапоги.

Ваши рты нежней слоновьей пасти,
Но они ведь тоже только рты.
Я боюсь, тебя мне не украсть бы,
Не опиться бы у этой полноты.

Девки – дрянь! Ребята – идиоты!
Двое рядом – далеко-о слова…
Знай: придешь, и снова спросят: «Кто ты?» –
«Тот, которого ты не ждала».

Но напрасны наши муки мужьи,
Как и руки вовсе не сильны.
И, ключицей проелозив гужья,
Никогда не вспашешь целины.

(1971, армия)

8. Песенка тракториста

Сочиню я тебе стихи,

На наряде своём напишу.

Может, будет меньше тоски.

Может, поле я допашу.

Может, плугом на поле том

Напишу, что тебя люблю.

Пусть ругает меня агроном –

Я к наряду его отошлю!

Этим полюшком-полем в цветах,

Может, в лес ты пойдёшь, как все.

Скажешь: «Кто тут посеял так,

Вкривь и вкось полоса к полосе?..»

А на поле – слова про любовь,

Я их сеялкой настрочил.

«Сей с любовью и рожь, и морковь», –

Так ведь ты, агроном, нас учил.

Будет осень, и зябь мужики

Начнут яростно поднимать:

Гребни мёрзлой, чёрной тоски…

Буду вновь посевную я ждать.

А когда к нам придёт весна,

И меня ты полюбишь – а вдруг!, –

Вот уж бросим мы семена,

Чтоб детей народить целый круг.

21 августа 1995г.

9. Молочнице из соседнего села

Не приезжай! Не рви мне душу!

Весёлых глаз не подымай!

Пусть будет трактор ваш заглушен.

Прошу тебя: не приезжай!

Я у другой куплю сметаны –

Пусть в десять раз переплачу:

Любить её я не устану,

Сметаны я не расхочу.

А между нами будет только

В цветочках первых месяц май.

Не надо ягодок – нисколько.

Не приезжай, не приезжай.

У нас ведь тоже есть корова,

Доим, бывает иногда.

Ах, что же, жизнь, ты так сурова:

Чужого хочется всегда…

Кручу уныло сепаратор,

Свой взгляд в тоске за окна шлю:

Чу! Едет! Вот подъехал трактор.

Не уезжай! Я всё куплю!

10. У ног

У ног твоих собакой на полу!

Стихи берёт мужик твой – на проверку.

Втроём мы ищем потайную дверку,

А он ещё – и спички, и золу.

Влюбиться и любить – какая блажь!

Но не тебя – себя я ненавижу.

И я, и ты, и неподкупный страж, –

Играем мы со спичками бесстыже.

Гореть! Читать стихи! Влетаю, как домой:

– Что ж в очаге у вас огня так мало?! –

И я уж на полу, горячей кочергой

Я вдохновенно прочищаю поддувало.

11. На грядках

Вот присела на корточки, садит.

За грядою опять уж гряда.

Семена пристучит, пригладит,

Врозь коленки, смотрю не туда. –

В интроекцию! В суть! В междометие…

Сколько слов! Есть куда нам смотреть.

Ну, а главное – есть где отсеяться

И назло всем ханжам созреть.

Грядки слов – не постели безумие,

А постель… а постель – вся в труде.

Наша жизнь – вековое раздумие

Об афедроне, уде, …

Вот присела на корточки, садит.

Вспыхнет зеленью, жизнью гряда.

Хорошо, что все женщины…

А коленки – так то ерунда.

12. На завалинке

– Ну чё, сват, сена сколь поставил?

– Да уж стоит копёшек пять.

– С авансу-то обнову справил?

– Трусы купил жене опять.

– Живёшь-то с кем? Не прОгнал бабу?

– Куда иё в м**ду девашь!

– На праздник-от поставил брагу?

– До праздника всё выпивашь.

– Пимы-то скатаны робятам?

– Не бита шерсть ишшо лежит. *

– Не рубишь баню-то Игнату?

– Он мало за иё сулит.

– Соломы-то не дали нынче?

– Без спросу шесть возов привёз.

В предбаннике сусек турнепса,

Да три мешка посыпки стибрил. *

– Не записался в рабочкоме на машину?

– А на хрена? В салоне все авто.

До свадьбы-то не знал я матерщину –

Вот разойдусь буди не то!

* бить шерсть – когда не было машин по расчёсыванию, остриженную шерсть пушили ударом по ней струной.

** посыпка – комбикорм, отруби, чем посыпали содержимое кормушек.

13. Гармониста полюбить (серенада)

Мировая экономика… – зачёркиваю!

Мировая – ну конечно, это ты!

Ты и крепкая, и мягкая: как шёлковая,

И рисунок очень правильный: цветы.

Не на лютне я сыграю и не ложками:

Арестуют прямо под твоим окном.

Доживём ли, когда будут все с гармошками

И букет цветов под каждым картузом?

Мне нельзя к тебе… Но можно по-старинному

Хоровод по лугу вешнему водить.

И тебе нельзя… Но можно в ночь полынную

Убежать и гармониста полюбить

14. В колхозе «40 лет без урожая»

Люблю твои пластмассовые грабли! –

Не то что деревянные мои.

Твоих влюблённых сучковатый штабель,

Как сено, не засох ли уж вельми?

Гребём с тобой тандемно, в такт шагая.

Я, как и ты, набью травы в матрас.

Я от жары и от тебя изнемогаю:

Покос в деревне – страшный ловелас!
Ночуем скопом все в надземном балагане.

Ведь выше лучше: не сплетёшься со змеёй.

Но вот и ночь, взлетел я верх ногами:

С узлом верёвку кто-то тянет подо мной… *

Ну и змея же ты! Разрушено строенье.

Люблю я тот с тугим узлом канат!
Люблю той чудной ночи продолженье

И твой удар

Граблями

За подкат!

Люблю твои пластмассовые грабли…

* Старинная шутка протащить под спящими на нарах верёвку с узлом: как будто змея проползает. Все вскакивают, балагану конец.

15. Ромашки

Я нарву тебе только ромашек

Этим летом, куда-то спешащим.

Нараспахиваю рубашек

Над влюблённым сердцем горящим.

Не моим, я уже наигрался,

Насмотрелся в глаза под косынки,

Я уже травы накосился,

Не стряхну я твои росинки.

Солнце выше и выше нд нами,

Люди некоторые всё ближе –

Как луга, полыхают стихами,

У стогов отдыхают: у книжек…

Нету белого, чистого краше –

Я нарву тебе только ромашек.

16. Лукошко

Полное ягод лукошко,

с листиками, лепестками.

Рву ещё, они скатываются,

хотят остаться в лесу.

Выхожу, ослеплённый закатом:

там раздавлена чья-то земляника,

там горячее предложение

не принято холодным сердцем.

Любимая! Не зачёркивай это слово.

Пусть оно мирно спит в моих стихах.

Я возвращаюсь туда, где остался восток,

который пока окутан ночью.

17. Печать времени

Я несу на себе печать.

Бедный мой позвоночный столб!

Верткально поставлю кровать,

Не пылился любовник чтоб.

На скатёрке из старых газет,

Где на фото зерно на горстях,

Напишу: «Перерыв на обед»,

Чтоб не ел тут никто на костях.

Я оставлю и стол, и дом,

Как оправданный – зал суда,

Потеряю печать за углом.

Без печати я – навсегда.

18. Английский сад

Картофелина зелёная

Лежит, никому не нужна,

Тяжёлая, закалённая,

Как контрабаса струна.

А вот орурец давнишний

И луковицы мумиё.

Я нужный – и несколько лишний,

Не ваше и не моё.

Вернулся с Тирренского моря:

Вот скука! И здесь, и там.

Переночевать на подворье

Да снова ко всем чертям?

Как нудно там зреет олива!

Наскучил лесной виноград.

А дома крапива, крапива

И русский «английский сад».

19. Стансы

Прощай, Напас, и грусть моя, *

Не оценённая в Свердловске.

Увы, родимые края

Встречают иногда х**вски.

Живи, поэзии изба,

Читальня грамотной деревни.

Склонится над столом передник,

Над огородом – городьба.

Как что-то словом не убить? –

Поэзу жаждущего взора,

Души с душою разговора

О вечном, как не надо жить…

Как замолчать назло кукушке?

Пусть всё нам выскажет она.

И мысли сядут у окна,

Потом добудут свет в избушке. **

Ужасна слов к строке прибитость,

Как неожиданный забор.

Прекрасна личная забытость

И чей-то молчаливый взор.

* пос. Напас Томской обл.

** добыть свет (диал.) – зажечь, включить свет.

20. Сени

Мне часто снится день немой,
Осенний,
Поля пусты; как часовой,
Открыты сени.
Под солнцем в смоляных слезах
Изба, ворота;
И клин в высоких небесах,
Как ноты.

Как странно: ночью видим день
И сени.
А днем за нами ходит тень:
Ты пленник.
Тень наша – полной темноты
Предвестник,
И мы купаемся в лучах,
Как в песнях.

В Крещенье обольюсь водой
Святою.

Проникнусь тёплой и простой

Мечтою:

На Пасху вымою рукой

С песочком сени,

Чтоб пахли ёлкой и сосной

И мы, и тени.

21. Берёза

Берёзовая метла – самая лучшая.

Берёзонька русская неплакучая!

Под русской берёзою – там разве скука?

Мети, мети, метла, в размах, не скупо.

Весной и летом цвести и пахнуть –

И круглый год мести и чахнуть,

В руках, не в рученьках, мелькать над земью –

И быть воспетою в стихотворенье!

22. На вёслах песен

В полуночной советской конъюнктуре, в дуре,
Из радиолы каменной «Урал»
«В бананово-лимонном Сингапуре…», –
Тихонько тихий, тонкий голос звал.

Он вспомнил, как в сорок шестом в Шанхае
Свой собирал китайский чемодан,
Как ехали, как в деревенском мае
Он получил последнюю из ран:

Невеста с тыловым товароведом…
А впрочем, тот давно сбежал к другой.
Что делать? В настроении победном
Невеста стала дважды два женой.

Колхозный хлеб, мозоли да медали,
И взгляд невинный дочки-егозы,
И фото в профиль иммигрантки Дарьи
В Харбине, у извилистой Янцзы…

В полуночной советской конъюнктуре
В обнимку спят измена и война;
Несла его к изысканной культуре
На вёслах песен радиоволна.

23. Подкова на счастье (сонет)

У мужика, умелого до жути,

Был сложен на заимке сена стог,

Как мунамент,как жизненный итог,

Как памятник его крестьянской сути.

А рядом жил сосед мутнее мути.

Он лошадей держал и пару дрог,

А сена не косил, хотя и мог,

И рылись лошади в снегу на перепутье.

Дошли до стога мужика. А что такого!

Приткнулись мордами, как к матери родной,

И не хотят идти ни в поле, ни домой.

А над воротами на счастье всем – подкова!

Хотел мужик прогнать лихое счастье,

Да только вдруг сказал гостям: «Ну, здравствуйте!»

К О Н Е Ц

ДЕРЕВЕНСКАЯ СТАРИНА:

1) СЛУЧАЙ В БУРАН

1.

— Кто там в этаку падеру базит?..
— Ой, хозяйка, не дай умереть!
Не знавал я подобных оказий:
Невозможно под ноги смотреть!

Мне сто вёрст дошагать до Алтая —
У порога бы лечь! Не ропщу.
Я в наследство обоз получаю —
На обратном пути вас польщу…

2.
— Постели мне, хозяйка, тулупчик
У порога на голбчике низком.
Не вздыхай на полатцах скрипучих,
Не смотри надо мной сны так близко.

Батожок мой совсем истоптался,
Стал корОток, как хлыстика черень.
Я один в этой жизни остался,
Я один ей, изменнице, верен.

Однорядка там чья же, на грядке?
Полбутылки чего там, в косынке?
Очеп замер, склонился к лампадке:
Он качал вам и дочек, и сына.

На стене уж засохла двухвостка —
По спине чьей ходила последней?
Вот и мне погодилось, и жёстко,
По ланитам вожжами намедни…

3.
Ночь тишайшая быстро промчалась,
Чирк огнивом — и печь затопилась.
Угли пали на под, заскворчало —
То хозяйка с блинами счунилась.

— Ой-хо-хо!.. Ты возьми ж сковородник,
Блин горячий достань мне из печки.
Твой мужик в перевозе сегодня:
За столом засвечу я три свечки…

4.
Проводила она постояльца,
Он пошёл заметённой дорогой.
Через пару недель воротился —
В три подводы обоз не убогой.

На дороге двухвостка блестела
Вся в крови и гребёнка с власами.
Две старухи шептались: «За дело!..»
Кони встали — и тронулись сами…

ПРИМЕЧАНИЯ:
— П а д е р а — снегопад с ветром вместе.
— Б а з и т ь — сильно стучать в ворота, в двери.
— О к а з и я — здесь случай, неожиданное происшествие.
— Г о л б ч и к — в деревенской избе сразу за порогом вдоль русской печи  возвышение с крышкой-лазом в подпол, то есть в «голбец».
— П о л а т ц ы — над голбчиком настил чуть ниже печной лежанки для сна, отдыха, когда на печи очень горячо. Не путать с полатями.
— К о с ы н к а — шкапчик высоко, почти под потолком, с застеклёнными створками — для хранения всяких «редкостей»: пары рюмок, распочатого магарыча, денег, ниток… Обычно в косынку упирается изголовье полатцев.
— Г р я д к а — широкая толстая полка на высоте 2м между кухонным пространством (перед устьем печи, где одно окно в улицу) и «красным углом» (два окна). К грядке обычно прикреплена разделительная занавеска.
— Л а м п а д к а — масляная лампада перед божницей и иконами в красном углу.
— О ч е п — гибкая жердь, просунутая в специальное кольцо под потолком; тонкий конец направлен в красный угол (к божнице, к лампадке, к столу). Тут подвешивалась люлька с младенцем, любой, проходя мимо, «дотрагивался», затем люлька долго раскачивалась сама по себе вверх-вниз.
— О д н о р я д к а — гармонь с одним рядом клавиш (как у аккордеона), притом при растяжении или сжатии мехов звук извлекался разный, что обеспечивало больше музыкальных возможностей при малых размерах «инструмента».
— Д в у х в о с т к а — короткая плеть с раздвоенным концом (для резкости и уширения болевого воздействия): постоянно в избах висела на видном месте, обычно под полатями над кроватью (если имелась) — для каждодневного устрашения и применения «по необходимости» к детям или к жене (прости, Господи!).
— С ч у н и т ь с я — начать что-то делать, что надо доделывать не бросая (может, от обуться в «чуни», то есть в некую рабочую обувь).
— «Не  у б о г о й» — то есть «не убогий», богатый.

Январь 2018.

2) КОПЕЕЧКА (капитаистическая баллада)

1.

Во  лесу  ягоду  молода  собирала,
Землянику  спелую  в  корзинку  бросала.
К  богатому  за  копеечку  нанялася,
Да  вот  гроза  большая  началася.
Вымочит  ягоды  ливень  жуткий  —
Прикрыла  она  корзинку  телом,
Дрожит  под  дождем  почти  без  окутки,
Ладно  хоть  полную  набрать  успела.
Согрело  ее  солнышко  по  дороге,
Копеечку  ей  потом  не  утерять  бы,
А  дядька  богатый  ждет  на  пороге,
Распахнул  ворота,  сушит  усадьбу.
Взвесил  ношу  для  резону  на  безмене,
Смотрит  на  молоду,  омытую  ливнем:
«Готовься-ка  ты,  девка,  к  перемене,
Дам  я  тебе  за  каждую  ягоду…  по  гривне!
Мать  заставь  купить  приданое  побогаче,
Да  смотри,  сама  с  мошной  управляйся,
Да  всё  сделайте,  до  поры,  вкрадче,
Да  в  работницы  больше  не  нанимайся…
Есть  в  тебе  нужная  мне  ухватка  —
Я  сосватаю  за  тебя  сына.
Не  беда,  что  мать  твоя  солдатка,
А  родитель  твой  без  звания  и  чина.
С  утречка  ходи  вот  в  этой  душегреечке,
Да  не  оглядывайся,  не  тушуйся…»  —
«Ты  додай  мне,  дядя,  лучше  мою  копеечку,
С  нею  я  ни  от  чего  не  сволнуюся.
Парень  ваш  дразнил  меня  отопком,
Под  окошком  пел  худы  частушки,
А  единова  перевернул  нароком  —
Ладно,  заступилися  подружки…»  —
«Знать,  сойдетесь!  Вот  тебе  две  тыщи.
Сыну  надобна  хозяйка  злая!
Жимом  будь,  а  то  он  всё  просвищет.
Помни:  два  везенья  не  бывает».
2
Не  ходит  молода  ягоды  собирати,
На  дальний  базар  бегает  украдкой,
Ночами  учится  деньги  считати,
Обзавелась  четками  да  тетрадкой.
Всё,  как  дядька  говорил,  сошлося,
Муж  приданому,  богатству  дивится,
Дитя  крепкое,  верещавое  родилося,
Хозяйки  молчаливой  деревня  боится.
Уж  сама  она  на  полотье  нанимает ,
Со  свекором  о  делах  судит,
Чисту  прибыль  в  рост  предлагает,
А  мужа  и  ласкает  —  да  рано  будит.
Отец  после  многих лет  дошел  до  дому,
Дочь  узнал,  принял  челёду  прочую.
Сбежалась  улица,  смотрит  незнакомо:
Молода  тятю  у  открытого  окошка  потчует.
Девок  дарит  сдержанными  поклонами,
Не  присядет  сама  на  скамеечку.
Тайный  сверток  спрятан  за  иконами:
Там  Господь  хранит  одну  копеечку.

Примечания:  «Отопок»  —  поношенная  обувь;
«Челёда»  —  дети  /от  «челядь»/.

3) СТАРЫМИ СЛОВАМИ

На катушке дурела челёда,

Пахло хлебом на середе.

Конь заржал на задах у зарода:

Он почуял, видать, лошадей.

В доме шибко одетые девки

У божницы на лавке сидят;

Заедино пропели припевки

Жениху из нашх робят.

Головой по широкой столешне

Закаталась со вскриками мать:

В чужом доме, хоть в улице здешней,

Будет дочь у печи пропадать.

Стихла падера перед морозом,

За оградой до крыши сумёт –

И с Глухим невестиным возом

Сани выедут сверху ворот.

Да посадят в кошёвку невесту,

Вся деревня сбежится смотреть,

Провожать девку к новому месту,

Ну, а мать снова брызнет реветь.

В дом красивого этого парня

Девятнадцатым ртом пришла.

От свекровки и печки-пекарни

Она пулей домой бы ожгла!..

На катушке дурела челёда,

Закрывала бабуля трубу:

«Молодой я четыре года

Каждый день проклинала судьбу…»

Прим.:

Катушка – ледяная горка.

Дуреть – играть, баловаться, детская возня.

Челёда – детвора, от «челядь».

Зады – задворки, место за задними воротами.

Середа – кухня в избе против печи (когда печь в середине дома).

Зарод – длинный стог сена, соломы.

Ограда – двор, огороженный воротами, строениями.

Падера – метель вместе с падающим большим снегом.

Сумёт – сугроб.

Глухой воз – повозка с приданым невесты.

Закрывать трубу – закрывать вьюшку, задвижку дымохода.

===***===

К О Н Е Ц

Флорентин Тригодин. ВОПРЕКИ МЕТРУ (стихотворения)

1. Звёзды в ночи

Я гвоздь забил
Без молотка,
Рукою,
В которой был, по-моему,

Кирпич.
Потом держал
Перед хозяйкой спич,
Измученной
Несчастною любовью.
Где он,
Который должен
Гвоздь забить?!..
И на руках
Носить тебя по келье…
Давай устроим
Назло всем веселье;
Устал и я
Кого-то там любить.
Давай ломать
Ладонью кирпичи!
Давай завяжем
Бантиком все гвозди!
И пУгал мы наставим в огороде
Через полметра, –
Словно звёзд в ночи…

2. Глаза

Разбег налил глаза непьяно,
Живём мы год за день в глуши,
Качаем голосом овсяным
В себе свои карандаши.

Твои глаза мои читали,
Пустел исписанный листок.
Белки ресницами листали
В себя зрачок.

3. Женская улыбка

Я стал нечаянно молод:
Забыл, сколько семью девять.
Всё думал: цифры-то две ведь?
Весь мир на два пола расколот.

Я обычный человек: слева скрипка,
Справа кого-то беру под руку.
Боюсь посмотреть: вдруг гадюка?
Оказалось хуже: женская улыбка. –

Долгая, замершая, как жизнь…
Эти губы – только их везде и вижу:
Тыр-тыр-тыр, тыр-тыр-тыр…
То ли рад я обнять, то ли обоим сиротливо.
Сиротливо…

4. Стихотворение с прочерком

Я буду ……………………………….вать!
За каменным забором междометий.
Страницы окон вечерами светят,
А по ночам ложатся в небо спать.

Глаза при свете ничего не видят –
Но кто-то правит вёрстку по ночам.
Проклятый день! ˜– С отравой чан…
Закрою хлопаньем все книги.

…………………………………………………..

…………………………………………………..

Поэтому
Я ничего не буду.
Только дышать. Звонят из ателье.
О чём? Кому? Я говорю в ответ:
– Нет, не заказывал
У вас я куклу вуду…

5. Наступление весны

В келье,
В квартире то есть,
Выключи радио.
Тишина…
Где-то неслышно проносится поезд.
Уходит зима.

Стелется дым над морозом. Утро.
Хочется спать.
Что-то неясное,
Что-то как будто,
Что-то опять.

Кто-то придет, приподнимет тарелку
Грязного неба над грязной землей –
В узкую щелку
Хлынет зной.

Пыль закружится.
Как веником мягким,
Ветер бьет по плечам.
Солнце садится,
Плетень сжигая.
Хмурится каланча.

1979.

6. Твоя лучина

И скрипка есть, и мандолина –

Про что запеть? Про что запеть?..

Склонилась над водой лучина:

Зачем гореть?

Земная даль, ты не картина –

Зачем смотреть?

Земная жизнь, ты не кручина,

Ещё не смерть…

Ещё не жизнь, поскольку скрипка

Пока молчит,

Хоть ты уж есть.

Твоя лучина давно горит…

17.11.2018г.

7. Пой

«Пой мне! Хочу ещё раз, дорогая…» (ит. песня)

Пой мне! Коснусь тогда послушных клавиш,
Мне выбора ты не оставишь,
Когда поёшь.
Когда прижмёшься бездыханной,
Или во сне, или же в ванной,
Когда встаёшь.

Пой же! Вы поэтессы волей Божьей –
Вас надо слушать осторожней
Пенья сирен.
Мне не придумать твои рифмы:
Они – из волн навстречу рифы,
Они – мой плен.

Стих твой – он будто шторм девятибалльный,
Но ты приблизишь берег дальний,
Ты так добра!
Песня, с тобою дружит поэтесса,
Лети ко мне всегда istesso*
С утра.

–———-

*istesso – такой же, прежний (муз.)

8. Бутон

Сколько можно терпеть
И сжимать лепестки?
Разве это бутон?
Может, просто репей?
В нём легчайший таинственный запах…

Распусти, обнажи –
Не занозы, шипы и колючки, –
Ужли семенем лёгким, летучим
Станешь сразу? Но что тогда жизнь?

9. Паровоз

«Наш паровоз, вперёд лети.
В Коммуне остановка.
Иного нет у нас пути –
В руках у нас винтовка…»
(комсомольская песня,1918)

О паровоз!
Цилиндры по бокам, пых-пых.
Ты с места рвёшь: по рельсам пробуксовка!
И вот пошёл…
И вот вдали затих,
Как в коммунизме
Трёхлинейная винтовка.

Влетает крошкой мелкой из трубы
В окошко уголь из надсадной его топки.
Тогда другая водка была в стопке,
И два стакана на примете у судьбы…

Мы не прокатимся уже на паровозе
В вагоне с жёлтой лавкой поперёк.
Ведь молодость ушла, ушла в шипах и розах,
И отклубился паровозный тот дымок.

10. Арифметика луж

Не морализируй.
Говори прямо цифрами:
Сколько раз тебя можно поцеловать?
Арифметики луж вот и высохли,
В них седьмое небо не видать.

Мы с тобой друг на дружку не делимся.
Ты сказала: «Всё кончено. Нет любви».
Только как её нет? Ведь есть месяцы,
Когда я шептал: «Люблю!», как бесконечное пи.

11. Ноктюрн

Пожар бушует,
Вода подходит,
Или то тени
Живых людей?
Но что там дальше
И что там выше,
Проникновенней
Ночых лучей?

Ноктюрн изрезал
Молчаньем пауз
Бездарность дня.
Шопен проснулся,
Как школьный завуч
И ребятня.

И бесконечность,
Ночуя с краю,
Простит всё всем.
Конечно, если
Ты, грязь бросая,
Был слеп и нем…

12. Немота

Как ветер немой,
Свою жизнь назад
Были перо и бумага.
Мы закопали словами клад
С точностью до полшага.

Можно пройти – можно найти.
Придумать точнее строчку,
Мысли таинственней вознести,
Поставить немую точку.

13. Витрины

Мир опустился пред собою на колени.

Исчезли гири. Электронные весы

Блестят глазами электронных уравнений

И колбасы.

Смотрю на ценник у подножия витрины:

Стихотворения такого не читал.

Они поэты тоже, магазины,

А я не знал.

Сказал: «Адью!» – красивой продавщице,

И уношу без чека её взгляд.

Мечтаю в её дебрях заблудиться,

Вернуть назад.

У ней под грудью пояс в стиле бэби-долл,

И сердце высоко летит, как птица…

Я разыскал её квариру и вошёл

Присниться.

14. Парашют

Из избы не выметайте,
Впереди не запрягайте,
Не твердите сто
И не мните о.
Не подмешивайте в суп,
Не подсовывайте в суд
И не удивляйтесь, если
Вдруг раскрылся парашют. 1969г.

15. Поэт-поэт

Есть поэт-гражданин,
Поэт-песенник, поэт-солдат.
На прилавке напишет стих поэт-магазин,
И на накладной – поэт-склад.
А если у кого профессии нет,
Нет дела вне поэтических сфер —
Тот будет поэт-поэт
И социальный пенсионер

16. Перламутровые сны

О время!
Дым от сигарет.
Вставало солнце, таял снег.
Смотрелись в зеркало глаза.
Бывает в жизни много сласти.
Я ждал весну – она пришла
С кусочком счастья.
Сколько дум!
И длится миг, как этот год,
И в грудь удары…

Люблю. Я будто вспоминаю сон.
И летних звуков унисон
Умчал ее в своем напеве.
О, как поверить, что всё было,
И как вернуть эти минуты?..

Какая тишь! А ведь когда-то
Мы так смеялись, рядом шли.
И вот… Когда ж буду спокоен?
Когда же буду недостоин
Снов перламутровых любви? 1970

17. В духе концептуализма

Рот открыл, а сказать не знает.
Мух нет, это хорошо.
Это плохо, что так бывает,
Что не бывает ничего.
А сказать просится.
Это значит —
Кто-то где-то что-то не зная ждет.
Всё хорошее свершается наудачу —
Откройте рот.

18. Черёмуха Маака

Девочка и панамка в жёлтой песочнице.

Почему ты плачешь, девочка?

Мальчик, которого не будут звать по отчеству,

Разбил пирамидку.

Ладошки растерянны, на них песчинки.

Она будет поэтессой.
А мальчика (он и потом будет маленьким)
Посадят, чтобы он лепил куколок.
А тогда только-только прижились деревья:
Черёмуха Маака, и было просторно.
Красные стволы… Про Красное море
Она напишет стихотворение
И назовёт его «Завоеватель»…
Мальчик будет смотреть на свои пальцы:
Может, это ветки, а он дерево.
И если бы он рос на свободе, поэты-скитальцы
Сочиняли бы под ним девушкам стихи.
Как хорошо, что ветки деревьев – не руки,
А чёрные корни – не ноги, и не надо бояться.
Мальчик освободился

И продолжил лепить куколок,

И смотрел им в глаза.

19. Голая правда

Ореол рухнул. Пелена спала. Туман рассеялся.

Смотрю голыми глазами на изнаночный шов.

Ты всё рассеказала, но мне не верится.

Потому что нет для голой правды слов.

Потому что вопросов всегда блольше, чем ответов,

И есть частица – частичка – «не».

Дорогая! Я спрашивал тебя вовсе не об этом.

А ты взяла и всё рассказала.

Обо мне.

20. Скучен мир

И снова скучен мир.

Как старая проблема.

Как долгая бесплодная зима.

И радость лишь одна –

Невыбранная тема

И молот в кузнице ума.

Я не страдаю – я радуюсь,

Что мне есть о чём страдать.

И я страдаю,

Что отдал себя радости.

И я недоволен

И поэтому доволен.

Но скучен мир.

Его весенним севом

Развеселит добро.

И зимней ночи гроб

Опять зазеленеет древом.

Я разбужу тебя.

Уже полоска света.

Но ты не спишь.

Уж не раздета.

Пойдём скорей…

21. Прощай, Флоренция!

Прощай, Флоренция!

РукИ не опускаю

И что-то новое – и прежнее леплю.

Как хорошо!

Я снова ничего не знаю,

А лишь люблю,

люблю,

люблю,

люблю…

(Для итальянцев:

Addio, Firenze!

No mi faccio calare le mani

e qualcosa di nuovo – e di passato scolpisco.

Che bene!

Non so niente come prima

ma solo amo,

amo,

amo,

amo…)

22. Изба

Четырнадцать потолочин,

Балка поперёк.

Кольцо под очеп – *

Всем невдомёк.

Винт для лампы

В Красном углу,

Окон рампа

Пяти во мглу.

Ставен ресницы,

Рамы крестом,

В небо струится

И дым, и дом.

Хлеба ржаного

Запах вокруг,

А земляного –

Поднимет плуг.

Смахну в ладошку

И съем дотла

Хлебные крошки

Со стола.

Как в Эрмитаже,

Порядок в избе.

Только не так же

В тебе.

* очеп – жердь под потолком для подвешивания люльки.

23. Обь в воскресенье

Прекрасен вид могучия реки:

Быстра, шумна, мутна, бурлива и богата,

Обвалы берегов, протяжные гудки

И девки дез платков, и в галифе солдаты.

24. Калитка

Тын давнишний, как открытка.

Благодати вечный спуд.

Незакрытая калитка,

На калитке пара пут.

25. Очень короткие стихи

«Милая, не бойся, я не груб…» С.Есенин

Милая, не бойся, я не глуп.

1969

Уйди, уйди с микстурой.

1970

Встать на карачки и ползти

По лесу в зелени и жёлтом.

1970

Сжечь всё дотла, не трогая фундамент.

Разбить забор, оставив скрип ворот.

1971

На улицах какая тищина!

Какая тишина!

И гром какой в квартирах!..

1979

В толпе людской так одиноко!

А без толпы не видит око.

26. К футуризму

«Дыр бул щыл

убер щур

скум

вы со бу

р л эз»

Кручёных, 1913

Стих стих.

Но смеётся молодое лето.

Это стих смеётся

под запретом

вслух.

Бал был бел.

Пол пел.

Cnол стал стыл.

Нал нуль ныл.

Рык рук рёк рэп

про нэп.

Стан стен – стон.

Тон тинь-динь.

Тын двинь.

Воз вяз

и вёз вяз в вуз.

Там том тем.

Грёз грыз груз.

Пал пал.

Вол выл.

Ял ел ил.

Дел дол.

Билл бил бол.

Гул.

Гол.

27. Ночь и день

Ночь.

Ночь. Ночь. Ночь.

День.

День.

День.

День.

28. Блюз

Вуаль,

рояль,

блюз,

блуз,

бус

Пара дюжин.

Сегодня ужин.

Серебристо.

Шелест виста.

Ноты Листа.

Вуаль.

Рояль.

Ус.

Туз.

Бус и блуз

Блюз.

Фигурные (графические) стихи

29. Распятие

Из – – – – – – – – – Из

ви – – – – – – – ви

ни – – – – – не

гре – – – гре

шен – та

Я

рас

пят

на

лис тке

каж дый

по –– эт

на –– не

зри – мом

кре –– сте

30. Грёза

Ни

на

ни

на

ша

г

о-

т

те-

бя

ре-

бя

т

бу-

де-

т

бу-

ди

т

Ни-

на

на

ча-

й

вста-

ва-

й

ва-

й

ча-

й.

6 окт. 1969г.

31. Деревенская старина

На катушке дурела челёда,

Пахло хлебом на середе.

Конь заржал на задах у зарода:

Он почуял, видать, лошадей.

В доме шибко одетые девки

У божницы на лавке сидят;

Заедино пропели припевки

Жениху из нашх робят.

Головой по широкой столешне

Закаталась со вскриками мать:

В чужом доме, хоть в улице здешней,

Будет дочь у печи пропадать.

Стихла падера перед морозом,

За оградой до крыши сумёт –

И с Глухим невестиным возом

Сани выедут сверху ворот.

Да посадят в кошёвку невесту,

Вся деревня сбежится смотреть,

Провожать девку к новому месту,

Ну, а мать снова брызнет реветь.

В дом красивого этого парня

Девятнадцатым ртом пришла.

От свекровки и печки-пекарни

Она пулей домой бы ожгла!..

На катушке дурела челёда,

Закрывала бабуля трубу:

«Молодой я четыре года

Каждый день проклинала судьбу…»

Прим.:

Катушка – ледяная горка.

Дуреть – играть, баловаться, детская возня.

Челёда – детвора, от «челядь».

Зады – задворки, место за задними воротами.

Середа – кухня в избе против печи (когда печь в середине дома).

Зарод – длинный стог сена, соломы.

Ограда – двор, огороженный воротами, строениями.

Падера – метель вместе с падающим большим снегом.

Сумёт – сугроб.

Глухой воз – повозка с приданым невесты.

Закрывать трубу – закрывать вьюшку, задвижку дымохода.

===***===

К О Н Е Ц

Главное – захотеть, или Настоящий полковник (зарисовка)

Это было за год с небольшим до того, как мне неожиданно приснился белый бык. По соннику Миллера, мне надлежало подняться до самых больших высот жизни. Пока я озирался в поисках этих высот, по радио объявили, что Крым опять наш. Вот так сон снится тебе, но не совсем о тебе. А тебе, то есть мне, пока предстояла поездка.

Экспресс «Екатеринбург – Москва». Зима. Проехали Пермь, Киров. За окном Россия, засыпанная снегом, заросшая лесами, без кумачовых лозунгов: голая. В плацкартном вагоне тоже Россия, – читает, вяжет, говорит о частном и общем, ест, пьёт, смотрит на саму себя в окна. Зимний вечер скор. И вот уже шуршат жалюзи, лампы притушены: время спать. Трогаемся с какой-то остановки. Из своего последнего купе слышу, как в начале вагона, у проводника, сумбурно шумит новый пассажир, проталкиваясь в вагон. Я сижу у тёмного ночного окна, спиной ко всему вагону. Из любопытства прислушиваюсь.

– Отойди от машины! – приказывает кому-то бодрый мужской голос, как будто сейчас не десять вечера, а деловитое утро.

От какой еще машины в поезде? Привыкшая за последнее время ко всякому, Россия-вагон никак не реагирует.

– Отойди от машины, я сказал! – опять звучит бодрая команда. – И двойной кофе офицеру!

Теперь ясно: пьяный балагур. Слышится глухой ропот, шевельнулись высунутые уже кое-где в проход ноги. А громкий голос еще ближе:

– У нас свои патроны!

В ответ всплеск недовольства, слышится стук, бряк. Нетрудно представить, как пьяный прётся по проходу с сумками или коробками. Право, можно людям хотя бы спать лечь спокойно в этой стране?

– Принято! – соглашается новый пассажир с чьей-то критикой. – Всё! Принято!.. Принято!

И вот голос уже рядом, делает всем выговор:

– Они мне указывают!..

Надо мной кто-то давно уже спит, свисает угол простыни, видны две блаженно отдыхающие ступни. Возле них появляется лицо – веселое, даже радостное. В руках – ничего. Мужчина заталкивает чужие ноги дальше на полку, внимательно смотрит на меня, оборачивается в проход: там показался высокий, с крепкой шеей, коротко стриженый парень. Перед собой он легко держит, словно пустую, большую пузатую сумку.

– Кирила, где места у нас с тобой?

Отец так проговаривал имя сына. А Кирилл уже ставит сумку на боковую полку:

– Вот это будет твое место. Сядь пока…

Себе молодой человек стал стелить на полке в нашем купе –быстро, но тщательно. Было понятно: отец ездил встречать сына «из армии». А на боковом месте сидел некто в джинсах и кожаной куртке, без багажа, лишь на столике белел пакет. Телефон в его руках светился, и он там что-то рассматривал. Это и был его багаж. Однажды такой же пассажир показывал мне на телефоне дом, построенный им и оставленный жене. Я кивал и не смотрел, так как не был разведен, а три дома построил людям. Отец солдата сел против пакета, брезгливо отодвинув его.

– Я в лоб всем дам! – доложил он сыну и всему вагону.

Россия-вагон и ухом не повела. Экая новость! Не об этом ли только и твердят все: и власти, и под властью?

– Успокойся! – ответил Кирилл, все еще устраивая свое гнездо (видно, что привык к порядку). – Мне тоже хочется кому-то дать в лоб, но я держусь…

Папа решил объясниться:

– Кричать-то надо кому-то… а отвечать-то – тебе!

Воцарилось молчание. Мужчина с любопытством заглядывал близсидящим в глаза, но старая тема отцов и детей в этот час никого не интересовала, разве что только Кирилла.

– Папа, ложись спать! – уговаривал он.

– Нет, Кирила… А мы хорошо погуляли!.. И правильно сделали!

– Если бы я знал! – в сердцах отозвался Кирилл. – Надо было сразу на любой поезд…

– Никогда не спрашивай, если ты не прав! – в своем ключе, весело городил абракадабру отец. – Как же можно было сразу!..

– Ложись спать!! – уже приказывал сын.

– А я не лягу! – не соглашался отец, потому что был переполнен радостью и за сына, и за его приказы.

Было видно, что Кирилл очень хочет спать – всей своей молодой силой. Он привык и к порядку, и к распорядку!

– Папа! Я так и знал! На х… ты приехал? Может, мне вернуться дальше служить?

– Я сначала вмажу, а потом ляжу! – не собирался сдаваться папа и даже добавил. – И начну хулиганить!

Женщины в соседнем купе громко завозмущались. Они давно сговорились съездить в Москву вместе, выплеснуть друг дружке, прийти к чему-то общему, вооружиться на будущее. Всю дорогу они мирно вязали, переговариваясь и показывая хороший пример. Хулигана тут еще не хватало!

– Принято!.. Хорошо, принято! – перебивал их мужчина, но не на тех нарвался: возмущение только усилилось:

– Мы вам тут что, мы кто тут?!..

– Извините, не признал, – вежливо, мягчайше отозвался возмутитель женского спокойствия.

– Здесь люди едут, между прочим…

– Здравствуйте!! – как перед строем, гаркнул мужчина.

– Он не слышит. Вы не слышите?!..

– Я не у вас спрашиваю! – оборвал женщин отец солдата и позвал на помощь сына. – Кир!..

Кирилл стал что-то выговаривать вязальщицам за их излишнюю нетерпимость. Папа махнул рукой:

– Пускай живут…

Кир продолжал урезонивать женщин, а папа громко вставлял:

– С кем имею честь?!..

– Нет, это уже невыносимо! – решительно констатировала противная сторона.

– Хорошо, преставился! – похоронил себя мужчина.

Выход из положения был в прямом смысле рядом, и женщины обратились к невидимому ими Киру:

– Уложите вы вашего «настоящего полковника» наконец-то спать!

– Нормальные офицеры не ссат! — бросил «настоящий полковник».

– Пап, это ты за мной приехал или я с тобой поехал? – в отчаянии спрашивал Кир, ища что-то в сумке на боковой полке. Он отслужил, вот его вещи, а тут вагонная суета да еще пьяный папа. А время спать, спать!..

– Я всегда прав! – не унимался папа.

Папа теперь снова просто отец, а Кир просто сын, хотя и совсем взрослый. Командир теперь у него папа, опять папа, но уже не строгий, а просто говорящий что-то. Кто знает, скольких трудов, переживаний стоило отцу вырастить такого видного парня, отправить в армию, дождаться, победить себя и обстоятельства? Как же теперь не радоваться? А Россия-вагон не радуется вместе с ним, ворчит… Итак, последнее, что громогласно бросил мужчина и сыну, и всем, было: «Я всегда прав!», на что женщины в соседнем купе в истерике почти завопили:

– Да заткнись ты в конце-то концов!!

Кир, все еще стоящий в проходе, демонстративно повернулся ухоженным корпусом в соседнее купе:

– А вот так не надо!.. Давайте, я считаю до пяти – и мы замолкаем. Раз! Два! Три!..

– Что ты тут на меня считаешь?! – прервала одна из женщин.

– …Четыре! Пять! – закончил счет Кир. – Мы пошли курить.

Вскоре они вернулись. Папа сел на свое место к боковому столику, а Кир быстро залез на подготовленную постель и замолк, как после отбоя. Пассажир с телефоном достал из пакета водку, предложил папе Кира выпить и стал наливать в бумажный стакан.

– Не надо стопок! – громко остановил мужчина. – У нас есть все бумаги!

Он достал из кармана красивый стаканчик, куда и перелил водку, вернув бумажную тару хозяину. За стенкой ограничились недовольными вздохами, а в воздухе как бы повис вопрос, кем же служил сам отец солдата? Мужчина взял стаканчик, с улыбкой посмотрел в мою сторону:

– А вот я не служил…

Я понимающе кивнул. Потом они пили водку, вполголоса говорили, смотрели что-то на телефоне. Наконец и папа захотел спать:

– Кир, ты где?

Я показал пальцем на полку. Мало-мальски разложив постели, они улеглись: сосед на папином месте вверху, а папа внизу. И это стало отцу солдата единственным воздаянием.

Утро. В конце вагона оживление: тут туалет. Не служивший «полковник» поднялся, откинул столик, сел лицом к проходу, добродушно поглядывая на пассажиров. Стал искать взглядом сына. Я опять показал. Я ехал в Россию-Москву к дочери, он с сыном – в Москву-дом, остальная Россия-вагон тоже зачем-то к кому-то ехала по России-за-окном.

– Кайф, кайф… Русские мы, — улыбаясь и помаргивая, подвел итог мужчина – и вчерашнему, и вообще всякому нашему, как самый настоящий полковник – очередному, тысячному бою.

Россия-вагон, казалось, уже обо всём забыла. Чувствовалось, что мужчина готов сказать еще нечто резюмирующее, но замолчал и лишь пошевеливал бровями. Во взгляде читалось некоторое сожаление, что вокруг так много безразличия и какой-то угрюмости. Ведь все эти люди тоже когда-то что-то и кого-то побеждали. С полки, что была надо мной, слез парень выраженной восточной внешности, державшийся не броско, но свободно.

– Это вы вечером искали сына? – зачем-то спросил он.

– В ауле был. Нашел! – не задумываясь, сострил мужчина, снисходительно озирая этого молодого путешественника.

Парень навел ревизию в бумажнике, обулся и пошел умываться. На пол упала сторублевка и какая-то квитанция. Я хотел поднять и отдать парню, который был уже у двери, но «полковник» опередил меня: быстро носком ботинка зашвырнул бумажки далеко под лавку:

– Ничто ему не поможет…

И действительно, парень даже не обернулся, хотя любой другой спиной бы почувствовал, что реплика – к нему. Он был в каких-то своих призрачных эмпиреях, уже где-то далеко отсюда. Парень оказался легок на разговор, хотя русским владел весьма приблизительно. Вернувшись, он, будто с товарищами, поделился:

– Полчаса осталось… Придем.

– Приедем! – мгновенно поправил мужчина, а потом посмотрел в оживший коридор. – Нет, все слышали? Он – идет!.. Мы – едем, а он – идет!

Коридор не ответил, лишь кое-кто повернул голову. Мужчина озадаченно задумался.

– Какая разница, придем, приедем? – пробурчал парень, действительно не находя тут особой разницы и думая, очевидно, что над ним просто решили поиздеваться. И правда, быстро идти или тихо ехать – какая разница?

– А ты откуда «идешь»? – спросил мужчина, тоже легкий, как мы видели, на разговор.

– Из Киргизии, – просто ответил парень-киргиз. – В Москве будет всё ясно…

– Москву ты шагами не измеришь, – пространно заключил мужчина. – А может, измеришь… Главное – захотеть!

Очевидно, что у мужчины был опыт захотеть – и сделать: его сын – воин. Парень-киргиз решил не участвовать в пространном диалоге и замолчал. От него веяло некоей неоправданной уверенностью. Впрочем, почему неоправданной?

– Было бы желание – всё можно сделать! – продолжил отец солдата громко воспитывать выспавшуюся публику и повторил. – Самое главное – захотеть надо!..

Никто ничего уже не слушал, а может, не слышал. С полки спрыгнул Кир. За окном Мытищи. «Т-тук, т-тук»… Скоро приедем? Или, может, придем? Парень-киргиз в Москву «идёт». А куда идём мы? Ведь история не знает слова «приехать», а мы только ездим… Правее всех был (уж не знаю, в чем конкретно) отец Кира: главное – захотеть! Нетрудно повторять «мы», «надо», «пойдем», «наш путь», и прочее и прочее, а вот захотеть…

Апрель, 2013.

ВАЖНО:

Заявки на публикацию своих произведений в журнале «Новая Литература» направляйте по адресу NewLit@NewLit.ru (тема: «От автора»), вложив в письмо ссылку на свое произведение, опубликованное на NOVLIT.ru.

Обратите внимание: журнал «Новая Литература» не принимает к публикации произведения с других сайтов, кроме http://novlit.ru/.