«Не сиди среди женщин». (Сир.42:12)
Это было давно, когда нынешние состоятельные «добрые люди» являлись ещё комсомольскими работниками. Вторая половина апреля. Речки уже сплавили свои ледяные полушубки, вечерами пахло оттаявшей землёй и вернувшимся ночным холодком. Некто (впрочем, имя его Гектор) возвращался последней электричкой в город. Над пустым перроном повисла жидкая гирлянда тусклых светильников, словно ночь, низко склонив черную голову, коснулась глазами земли.
Он редко путешествовал без своего всё повидавшего Москвича-401. Авто ему недорого продал один профессор-технарь, вместе с гаражом. А познакомились они у пункта приема макулатуры и тогда же ею обменялись: Гектор отдал профессору две большие увязки «Правды» в обмен на полный комплект сочинений Ленина под редакцией Бухарина-Молотова, тридцатый год, килограмм за килограмм. Собрание красиво заняло целую полку в купленном книжном шкафу. На другой – История ВКП(б) Сталина, украденная у цыгана, когда они квартировали у него, и тот бросил книжку на растопку. Рядом партийные и другие журналы, в одном рассказ Солженицына. Далее брошюры, Программа партии с Моральным кодексом… Всё чему-то настоятельно учило. Не было, конечно, Библии и долго ещё не будет, поэтому разные премудрости от Соломона или Иисуса, сына Сирахова, таились в мутной пелене прошлого и будущего времён, а сегодня – под замком в вузе. Там сотрудник госбезопасности выдаст Библию соискателю учёной степени – для сотворения диссертации о пропитанности Библии частнособственническим духом. Все, кто бывал у Гектора, о Писании не горевали, любовались тёмно-синими томами Ильича и даже листали, особенно словарь имен: кто к какому уклону прибился и был в таком-то году расстрелян. А хозяин, досыта наевшись комсорговской работы, читал теперь только «За рулем», стараясь быть, наконец-то, самим собой: оппозиционером по рождению, как все.
Итак, ввиду бездорожья и распутицы Гектор уже едет в электричке, испытывая даже некоторую приятность от полного безделья. Последняя, весьма поздняя электричка. Пассажиров почти нет, кто есть – спят. Прохладно, тихо, сонно. Гектор не без любопытства изучил внешность попутчиков и решил погрузиться в какие-нибудь размышления о весне, однако что-то мешало заняться и этим бездельем. Он поймал себя на мысли, что давно уже думает о другом: вот бывает, что специально не смотрят на тебя, и это заметно. Попутчица по этому полупустому вагону как-то специально посмотрела Гектору в глаза, подошла и села напротив:
– Страшно. Почти никого нету…
Гектор кивком показал, что понимает её озабоченность, а в мыслях мелькнуло: «Пусть сидит. Надеюсь, мои струны не будут задеты и не завибрируют…»
– Может, нам лучше в следующий вагон пройти? – продолжила попутчица.
В следующем вагоне было вообще пусто.
– Не бойтесь, к нам никто не привяжется, – уверил Гектор, когда они опустились друг против друга на холодные вагонные лавки. – Снова будем греть…
«А она явно ещё комсомольского возраста», – подумал Гектор, когда они некоторое время разглядывали один другого. И тут он вспомнил один колюче-розовый случай, который до сих пор не то больно, не то сладко пощемливал сердце. Её звали Руфина (говорили, что её настоящее имя Руфь). Она была секретарём, а молодой коммунист Гектор – членом комитета комсомола от парткома. В перерыве Руфина пришла в цех к Гектору, в его каморку механика, с очередным комсомольским вопросом: что-то по культуре. По ключевому слову вопрос легко воспроизвести: «О культурном росте комсомольцев завода». Гектор, как и все, знал, что ее руки настойчиво добивался один парень на заводе, и Руфина согласилась, да и возраст уже… Еще Гектор знал, что Руфина-Руфь давно и крепко приковала к себе и его взгляд и отвечала странным, волнующим ответным, быть может, прощальным. И вот она пришла к Гектору. Если бы вопрос был о самообразовании, он смог бы взять Руфину за руку и делать, что диктует сердце, потому что это не помешало бы дома обложиться книжками. Но они говорят о культуре комсомольцев, он женат, она обручена, и взгляд глаза в глаза больно рвёт душу на клочки… Было тепло, было невыносимо… Сидеть близко уже нет сил, да и перерыв кончился: в коридоре суетливые шаги. Они встали. Гектор хотел спросить разрешения поцеловать Руфину – как бы по искренней комсомольской дружбе, но она опередила:
– Поцелуй меня, Гектор!
И они поцеловались. Перед глазами всё плыло. Закрылась дверь. На щеке осталась ее прощальная слеза. Сейчас она бежит в заводоуправление занять место у кульмана. Главный технолог из-за стола посмотрит на неё, потом на настенные часы. А Гектор остался в каморке, приходил в себя: «Да что же творится?! Культура, мораль, уставы всякие, – это они неестественны? Или всё-таки скольжу я, скатываюсь я к лишнему? Дышать, дышать ровно, ровно дышать…»
Вскоре Гектор уволился, следуя давним планам, а месяца через два пришёл получить в заводской кассе деньги за рацпредложение. Руфина была уже замужем. Гектор купил коробку конфет, явился в отдел главного технолога, подошел к кульману Руфины, присел рядом на табурет, положил конфеты. Все молчали. Лицо её враз порозовело, засияло, посыпались карандаши. Гектор взял руку Руфи, поцеловал, подождал, не покатится ли по ее щеке слеза.
– Будь счастлива!..
Она ответила вопросительным, но холодным взглядом:
– Прощай, Гектор!
Тогда, в цехе, он не сразу осознал, что Руфина приходила без всякого неотложного повода, и размышлял потом, могло ли там быть что-то такое? Потом решил, что, конечно, могло – и такое, и еще какое! Но поезд ушел, и он часто вспоминал Руфину: так смело, решительно, независимо она пришла к нему! Как она была красива, когда смотрела на Гектора! Он тогда ещё не знал, что шаг к женщине нужно делать в тот день, когда она вот так пришла, или посмотрела по-особенному, или… Уже завтра может быть поздно, может быть холод; такая у них… физиология.
Он вернулся от воспоминаний в свое купе. Девушка смотрит на него. Может, она что-нибудь говорила перед этим?
– Задумался, – на всякий случай оправдался Гектор. – Вот так за рулем, бывает, задумаешься, а машину ведешь по своей полосе, потому что это ведь не спишь, – и не то пошутил, не то сказал правду: – Видимо, глаза ваши меня загипнотизировали.
Спутница Гектора была молода, выглядела в этот поздний час свежо, одним словом, привлекательно, особенно тем, что при заметной притягательной хрупкости фигуры обладала некоей чрезмерной внутренней силой, которую выдавал голос.
– Завтра на работу, – в свою очередь вздохнула она.
Девушка рассказала, что работает контролером ОТК.
– Тяжелая работа? То есть физически или в смысле сложности.
– Не знаю, у меня еще большая общественная работа. Я секретарь комитета комсомола завода.
– Вау! Секретарь!.. Комитета!.. Комсомола!.. Завода!.. Б-большая должность. Мечтаете пойти по общественной линии?
Собеседница стала еще привлекательней, так как ответила очень, очень презентабельно:
– Кто-то же должен пойти… Может, потом перейду в райком.
– Но вдруг вам лучше не это? – осторожно возразил Гектор.
– А что? – тут же спросила девушка, задетая этим возражением за живое.
– Почему вы нацелились на это? – продолжал дотошный Гектор.
– Видимо, способности есть. – не думала сдаваться собеседница.
– М-да… – протянул Гектор, взяв паузу на раздумье. — Тут дело не столько в способностях, сколько в кредо. Да, в кредо. Какое оно у вас?
Девушка откинулась на спинку лавки, с удовольствием вытянула ноги под Гектора:
– Активизировать жизнь и деятельность людей, бороться с недостатками, распространять хорошие идеи.
Гектор принял ответ, хотя и звучал он в вагоне странно: вагон не трибуна и не стол под красным сукном. Девушка, похоже, не замужем, и городить такое в вагоне на полном серьезе… Он невольно залюбовался целеустремлённой попутчицей, спросил:
– У вас дома есть цветок на окне?
– Я живу пока в комнате в бараке: завод дал, и у меня всего одно окно, – ответила спутница с некоторым вызовом, то есть без ложного стыда.
– Вам хочется, чтобы цветок рос, рос, а потом зацвёл? Что вы для этого сделаете? Будете нещадно тащить его за стебель вверх или приведёте в порядок землю в горшке, польёте ее, дадите доступ свету?
– Второе! – поспешила она с ответом, ожидая продолжения.
– А почему же с людьми – первое?
Сравнение прозвучало красноречиво, но жизнь всегда сложнее. И девушка не стала отвечать, потому что людей надо и таскать за уши, и тащить за них же. Она ответила в порядке возражения:
– Можно подумать, что вы собаку съели на этом деле.
– Да, съел, – однозначно ответил Гектор. – К сожалению.
При чем тут сожаление, не было понятно обоим. Девушка спросила:
– Разочаровались? – Ясно. Но это беда только ваша!
Спор разгорался. И в Гекторе поднялось прежнее, комсомольское:
– Не скажите! Я свою миновал. И не слишком поздно. А вот вы – в беде. И пока далеко не ясно, как вы с ней расстанетесь? Да и расстанетесь ли?
– Я – в беде? Работа с людьми – ну уж беда! Да в чем же беда-то?
Дверь вагона шелестнула, вошла женщина средних лет, остававшаяся, видимо, в соседнем вагоне наедине с хмурым подозрительным пассажиром. С ним можно было «поработать», но женщина не надеялась на успех и решила оставить субъекта в покое. Увидев Гектора с девушкой, облегченно улыбнулась и села неподалеку. До города было рукой подать, но, сбившись с графика, электричка еле-еле катилась. Никто не нападал и, пожалуй, уже не нападет.
– Знаете вы своих комсомольцев? – спросил Гектор.
– Естественно, – подтвердила собеседница. – Документы, учет в порядке, – и, подумав, добавила: – Семьдесят восемь выполняют план, тринадцать – спортсмены.
– Да разве это знание? – почти перебил Гектор. – Вот скажите, если бы вам предстояла подпольная революционная работа, кому бы вы раскрыли тайные дела организации?
– ?
– Вот видите! А говорите, знаете, – и Гектора опять понесло чисто по-комсомольски: – Ну, хорошо. А если сейчас, завтра вам бы предстояло произвести переворот на предприятии, нашли бы вы союзников? Единомышленников? Кандидатов на замену начальников?
В ответ было опять молчание, но уже откровенно подозрительное.
– Так вот без этого у вас не организация, – продолжил бывший комитетчик, – а список… С потолка. Для цифры. Но переворотов не будет, а организация есть: для того, чтобы не оставить молодёжь наедине со своей свободой, сладкой конфеткой. Или горькой пилюлей. И так далее… Не боязно свободы?
Девушка ответила долгим взглядом, пошевелила ногами под Гектором. Потом посмотрела на свои руки, поёжилась:
– Я ценю и люблю свободу. Да, и внутреннюю особенно. И в комсомольцах… соответственно.
Дождавшись ответа, Гектор доложил:
– Тогда пусть будет, что я не люблю. Разлюбил. В интересах диалога…
Попутчица снисходительно улыбнулась этим пустым словам. Палец в рот ей не клади! В ее проницательном взгляде зрел и созрел ответ:
– Нужно верить в людей, в себя. Не любить свободу – тоже свобода, значит на самом деле мы все за свободу. Две стороны одной медали. Вот, «Разгром»…
Девушка рассказала школьную версию оценки книжки: что разгром – это на самом деле вызревающая победа, про рождение при этом нового сознания, новых качеств новых людей.
– Отлично. С точки зрения урока литературы. Но эти люди бились не за социализм!..
За что бились люди в «Разгроме», Гектор подробно объяснить не успел, так как приехали. Они шли по пустому перрону, и Гектор пространно резюмировал:
– Всё – корысть: ваша ли, моя ли, чья-то ещё, грязная или благородная. Той и другой можно увлечься до самозабвения. Самозабвенного человека можно уважать… Как друга или как противника…
Гектор замолчал, и это было закрытием темы. Под молчаливое согласие. Они вышли на вокзальную площадь. Было за полночь.Только что ушел трамвай. А кому, собственно говоря, куда?
– Ни души, – констатировала девушка. – А мне до Второго рынка…
– А мне… Нет, тут нам трамвая не дождаться. Лучше дойти до стадиона. Пойдемте, я провожу. И давай на ты.
– Тебе тоже на мой трамвай? – спросила она, когда пошли.
– Я провожу тебя до твоего барака. Иначе человечество меня не простит. Я как бывший комитетчик не могу оставить секретаря, хотя пути у нас уже разные…
– Благородная корысть?
– Да, оно самое, самозабвение…
Со стороны спутницы не было никакого притворного несогласия, как и выраженного согласия. Они просто пристально посмотрели друг на друга, словно продолжили недавний диспут. С трамваем им повезло.
Она жила на первом этаже. Окно выходило в сторону высокого забора рынка, и на подоконнике действительно не было комнатных цветов.Там лежали книжки, газеты, журналы и стопка исписанной бумаги. Девушка – а ее звали Анжела, и этим она гордилась – взяла листки и стала перебирать:
– Это мой доклад на завтра…
Гектор не откликнулся. Сидя на потертом, почти ленинском кресле, он не без интереса озирал жилище секретаря: слева от окна была кровать, справа – трюмо, против кровати, ближе к двери, кресло с Гектором; под окном помалкивали два стула, стола не было: может, чтобы не мешал ходить от двери до окна и обратно, как Маркс. У двери по одну сторону закуток с кухонной утварью, по другую – вешалка под занавеской….
Когда-то он тоже должен был делать большой доклад в заводском клубе в честь Волжской военной флотилии. Накануне репетировали. Из зала Руфина с девчонками слушали Гектора, говорящего с трибуны. Гектору должна была позвонить в клуб жена, с которой они наведаются к тете, и т.д. – и позвонила. И все вышли за проходную посмотреть на жену Гектора, её потом пропустили на завод. Жена сидела в зале, искоса ревниво поглядывая на девчонок, а те – на нее. Особенно колкие взгляды посылала Руфь, потому что жена Гектора не уступала ей в красоте и вообще. А Гектор в этот вечер пламенно любил их всех: жену, Руфину, да и остальных девчонок. Было лето, всем чуть за двадцать, активистки были в легких платьях, Гектор – в белой рубашке, жена Гектора была слегка беременна вторым.
– А я жену из комсомола выгнал, когда ей было всего-то двадцать три. – Ни с чего брякнул Гектор. – Пришли из райкома, потеряли, а она выходит с ребенком… Дома всё пропахло порошком да мылом, чисто, тепло, а тут райком…
– Э… самоустранилась? – спросила Анжела, сев наконец-то на кровать.
– Я в партию еще в армии вступил, в кандидаты. В общем, я уже старый коммунист. Ну, вот… А жена, значит, комсомолка. Вечером как-то говорю, мол, как же ты, комсомолка, ложишься с мужчиной, со старым коммунистом в постель? Где твой моральный облик? А она мне известно что, мол, если партия приказывает, то как же комсомолка ослушается? А я ведь тоже всё доклады разные делал: про недостатки, про идеи… В общем, заставил райкомовца взять у жены заявление о выходе, «выгнал», и семейная жизнь, как говорится, вошла в нормальное русло, как в докладе.
Познакомившись с такими деталями «персонального дела», секретарь Анжела не знала, как продолжить разговор и продолжать ли. Она вопросительно посмотрела на Гектора: зачем он так откровенничает? А может, выдумывает? Тогда тоже: зачем? Она с дороги даже не переоделась, а Гектор сел и сидит, как Ленин. Она поправила пиджак на своих красивых плечах, так что комсомольский значок повернулся Лениным к лампочке, к его же «лампочке Ильича». Анжела по привычке чуть было не прилегла на свое холостяцкое ложе, но вовремя одумалась. А Гектор, и пока про жену рассказывал, и сейчас, всё смотрел на Анжелу с каким-то смутным любопытством. Впрочем, мужчины всегда смотрят на женщин с любопытством. Что ж тут непонятного и смутного? Он поднялся, а когда едва сделал шаг в ее сторону – Анжела моментально встала. Гектор подошел. Господи! Как красиво она смотрит на него, с легчайшей и нежной улыбкой.
– Анжела! Если бы ты знала, как хочется мне прижать к груди твой комсомольский значок… Понимаешь?
Они оба стали смотреть на бедный значок, который был уже непонятно на ком.
– Именно вот этот самый значок, – добавил Гектор.
Тут они, конечно, обнялись. Да и что еще было им делать? С этого момента время как бы остановилось: они уже не вели ему счет. Гектор долго нюхал Анжелину шею, купаясь и даже плавая виском в ее почти собранных волосах. Потом стал покрывать сплошь эту шею сухими поцелуями, перешел на ухо, на висок, на щеку и наконец добрался до губ. Анжела внимала поцелуям с закрытыми глазами, не шевелясь. Они целовались в губы, но не очень серьезно, а как голубки, долго, просто сцепившись клювиками. «Секретарь – и такие лопатки!» – подумалось Гектору. Наконец они дали губам отдохнуть, продолжая обниматься.
– Я сейчас уйду, – бесстрастно сообщил Гектор, словно подал записку в президиум комсомольского собрания.
– Куда же?.. Самая ночь! – Так же бесстрастно ответила Анжела, не веря ему.
Гектор перестал обнимать Анжелу, почувствовал при этом ее несогласие, сопротивление. Понять его можно: что же обниматься, если толком еще и не рассмотрели друг друга. Анжела выглядела просто прекрасно: она стояла в позе солдата по команде «вольно», или скульптуры, то есть опираясь на одну ногу. На Анжеле была черная юбка и черный пиджак.Темные волосы россыпью лежали на лацканах и плечах. Пиджак был расстегнут, а может, и не застегивался никогда на свои две пуговицы, и только сейчас Гектор заметил, что под пиджаком на девушке пестрая кофточка с глубоким треугольным вырезом, в который он, конечно, тут же и заглянул. Её правая рука опущена и как бы нащупывает юбку, а левая повисла свободно и, казалось, лишь на секунду, чтобы вот-вот проголосовать «за». Всё это дополнялось отсутствием серёжек и чего-нибудь на шее, прямыми бровями, комсомольским значком и всезнающим, бесстрашным взглядом. А эти тонкие губы с маленькими, но чёткими складками по углам, без помады… Эти губы только что целовали Гектора, и он целовал. До чего же этот секретарь прекрасна вместе со своим комсомольским значком! Гектор задержал взгляд на значке, и хозяйка отстегнула его, опустив в карман. Гектор снова невольно скользнул взглядом по декольте, и взгляды их встретились в какой-то невероятной бескомпромиссной схватке, а такими могут быть только схватки идейные. Идейные схватки в два часа ночи в бараке между им и ею? Разве такое возможно?
– Зачем ты сняла значок?
– Он тебе мешает. Как говорят, мозолит глаза. Почему же не снять?..
Очевидно, что желания поспорить ни Гектору, ни Анжеле не занимать.
– При мне мог быть партийный билет, поэтому ты правильно сделала, иначе Ленин к Ленину… онанизм какой-то. Извини…
Они продолжали неотрывно смотреть глаза в глаза, и нужно было что-то делать или что-то говорить.
– Я знаю, ты перецепишь значок на бюстгальтер, – продолжал Гектор дразнить Анжелу, безжалостно и бессовестно.
– На бюстгальтер? – переспросила Анжела, начиная злиться.
– Или на рубашку, – не останавливался Гектор, – и тут мы переходим наконец-то в сферу искусства. И ты будешь еще прекраснее! Не спорь…
Гектор не мигая смотрел на Анжелу. Она резко отшагнула, встала перед зеркалом.
– Если бы ты меня не провожал, я давно бы уже спала. У меня есть раскладушка…
– И после комсомольского собрания все тут же легли спать на раскладушках, – съёрничал Гектор. – Согласно списка… А меня нет в списке.
– Хватит! – оборвала Анжела. – Или остаешься, или уходишь!
– Конечно, ухожу, – спокойно ответил Гектор и продолжил: — Автомобили поравнялись и стали стремительно удаляться друг от друга.
– А это о чем еще? – повернулась Анжела.
Комсомольский значок опять был на ней, и Гектор почувствовал себя «на ковре» в заводском комитете комсомола, и что он опять влюбился в секретаря, а секретарь опять смела, решительна, активна. Гектор присел на подлокотник кресла, жестом попросил хозяйку сесть на кровать.
– Анжела, мы с тобой движемся в прямо противоположных направлениях: ты туда, я оттуда… По отношению друг к другу мы на встречной полосе. То есть потенциально опасны. Как тебе такая аллегория?.. Опасность и в другом: если один из нас решит двигаться по этой встречной полосе, желая, может быть, остановить. Могут не понять, принять за хулиганскую шутку, и не остановятся – и катастрофы не избежать. Понимаешь?.. Я тоже был в комитете, и вот снова… снова: передо мной ты, секретарь, красивая, доклад на подоконнике, в нём хорошие идеи.
Гектор замолчал. Анжела ответила:
– Продолжение вагонного разговора?.. Я примерно понимаю, о чём ты, но ночью спят!.. Нет, ты точно не был подготовлен к работе с людьми. Почему я на противоположной, на встречной полосе? Ты… усложняешь, упрощаешь, утрируешь… Зачем ты провожал и зашёл? Чтобы вот это всё сказать?! Сколько я могу… сидеть в этом пиджаке?!
– Какая разница куда крутят руль? Важно куда едут колеса, – пространно заключил Гектор под нетерпеливый вздох хозяйки и пересел с подлокотника в кресло. – Разве каждый из нас не на встречной полосе и мы не несемся стремительно друг к другу?
Как когда-то давно в своей каморке в цехе, Гектор обхватил голову руками, громко дышал и даже один раз надул щёки, но Анжела этого не заметила.
Он уже не смотрел в её сторону, а она поднялась, сняла пиджак и швырнула его на кровать. Гектор тоже поднялся, протянул руку за плащом. Сказано всё. Анжела встала в дверях. Никто, ни один воюющий ни по какой науке преодоления фортификаций не смог бы выйти сейчас в эту дверь. Взгляды их встретились, и время опять остановилось. Глубокое декольте глубоко дышало. Гектор осторожно обнял Анжелу, опять почувствовав под руками «эти лопатки секретаря», сделал над собой неимоверное усилие, чтобы не начать целовать это изумительное создание, подвинул Анжелу в сторону и остановился перед самой дверью.
– Ты все равно придешь! – с дрожью в голосе воскликнула Анжела, глядя в сторону темного окна, выходящего на высокий забор рынка.
Дверь захлопнулась.
28 апреля 1987г. К о н е ц .
«-»