Р Е Д А К Т И Р У Ю
Локатор Петрова вывели из боевого дежурства – на регламентные работы. Был сентябрь 197… года. Cолдаты прикручивали генератор к новому дизелю, разбирали настил, по которому дизель втащили в прицеп-электростанцию. Петров дал распоряжения, закончил неизменным: «И окурки собрать все до одного!» Прыгнул с настила, глянул наверх, на деревянную эстакаду с замершим локатором, и направился к реке. Другой, скорее всего, пошёл бы домой, но Петров жил и служил здесь один: дома кроме койки и стола ничего и, главное, никого.
Интересное это дело, одиночество: когда ты в самом деле один – ты свободен пойти куда угодно, на охоту, на рыбалку, на службу или в какое-нибудь общество, к кому-нибудь, и ты, скорее, не одинок. А вот если у тебя брачный союз – на рыбалку и т.д. ты уже просто так не уйдёшь, тем более в общество или к кому-то, и ты, скорее, одинок. Посмотрев на капитана Петрова, никто бы не сказал, что он угнетён одиночеством. а задался бы вопросом: чему тот постоянно усмехается. Заметно.
Путь к реке лежал по таёжной прогалине. Участки с водой застланы сучьями, но, встав на них, всё равно утонешь, поэтому приходилось перепрыгивать, обнимать деревья, семенить по корням. Весной по прогалине Петров водил пополнение на берег, чтобы никто не испытывал соблазна погулять по тайге, заблудиться, утонуть или соти с ума. Прошлым летом заблудившегося искали три дня, потом в сопровождении отправили домой. Склонные к расстройствам сходят с ума в армии в первые полгода службы.
Весной экскурсия обнаружила, что высокий берег в одном месте буквально треснул, подмываемый ежегодно паводком. Трещина была больше метра, а длиной метров пятьдесят и ужасной глубины, упадёшь – не выберешься. От трещины до берега было шагов двадцать, кедры стояли невозмутимо на отваливающейся глыбе; придёт час, и всё полетит в бурную воду. Глядя на карту, на большое зеленое пятно низменности, вряд ли подумаешь, что Обь и её притоки бывают так разрушительны. Петров пошел взглянуть, не увеличилась ли трещина. Таких громадных кусков в его бытность не отваливалось. По своём прибытии в часть его тоже сразу познакомили с этим местом. Тогда он подумал, что очень скоро, когда наконец-то переедет к нему Клара, он покажет берег ей. Она не приехала, и вот теперь берег откалывается. Его унесёт по этому притоку в Обь. потом в Обскую Губу и дальше в океан…
Мелькнули воспоминания: нет, не о Байкале и детстве в Баргузине, не о той воинской части, где мать работала прачкой, не об офицерской фуражке, подаренной майором, и даже не о моторной лодке отца: ремешок фуражки у Петрова – под подбородком, ему одиннадцать, он гонит лодку по заливу на Байкал… Петров вспомнил опять несуразное начало его жизни с Кларой. Несуразней некуда.
Училище, распределение. Лейтенанта Петрова оставили в Новосибирске, а однокашнику Калюку предстояло отправиться за сотни километров, а у такой отправки были не объезжаемые обстоятельства: надо срочно жениться. Начальник штаба говорил медленно. изучая Калюка и выбирая слова: «Значит, на примете никого? Так, так… Конечно, можешь отправиться и один, но там будут только остячки… М-да, конечно, конечно… О вкусах спорить не будем, но у меня к тебе подсказка: за оставшуюся неделю найди её, свою единственную, город большой…» И вот, рыская по Новосибирску, у фонтана на площади Кирова друзья засекли двух девушек: как оказалось, выпускниц института. На полпути к ним бросили монетку: Петрову досталась решка, блондинка. Это стало для лейтенанта Петрова похмельем на чужом пиру. Калюк отбыл к месту службы с подругой, Петров получил назначение «на точку» через полгода – на самый север полка, его Клара осталась в городе, «пока», но оказалось на годы. Монетка была брошена на судьбу.
После свадьбы тёща всем подчёркивала, что отдали дочь за военного, то есть ко Христу за пазуху. Но военному зятю дали не квартиру в городе, не ординарца и не персональный автомобиль, а вскоре после медового месяца услали «на какую-то точку». И он служил, иногда прилетая в Новосибирск в командировки, то есть внутренне живя на два адреса, год за годом. Сначала военный зять Петров был герой, а домашние и жена – близкие героя, обречённые почётными тяготами. Но года через два-три всеобщих мытарств Петров стал в семье неудачником, а домашние и жена великодушные близкие неудачника. И Петрову было уже в тягость входить в этот щепетильный дом. Росла дочь, у жены хорошая работа. В тайгу она, похоже. уже не собирается и не поедет! Впрочем, однажды она с подругой прилетала к мужу на один день. Это был последний день их семейного общения.
Едва дамы сошли с борта кукурузника, к ним приблизилось странное и страшное существо: патрульный Парамонов, пилотка поперёк затылка, гимнастёрка расстёгнута, ремня нет, за спиной карабин, капли пота бегут по грязной шее и груди, по ползающим мелким точкам. Женщины невольно навалились спинами обратно на кукурузник, но подошедший старшина успокоил; «Та це не то, це мошкА…» Мошка не кусает, а грызёт там, где одежда плотно к коже, поэтому летом в тайге солдаты едва одеты. Старшина взял сумки и повёл гостей к офицерским домикам. Потом был вечер, стол у Петрова, офицеры с жёнами и детьми, дети грызли привезённые яблоки, чем-то пахло: это Петров провёл обработку жилища. Три дня будет вонять, на четвёртый опять вернётся мошка, спать надо будет под марлевым колпаком над кроватью…
Поскольку в жилище у Петрова была только солдатская койка, подружку Клары одна семейная пара на ночь увела к себе. Ночью Петров заметил некоторые новшества в движениях жены, но зачем так сразу расстраивать себя? Однако в потёмках его лицо «озарилось» молчаливой усмешкой. Утром Клара с подружкой улетели обратно в Новосибирск. Петров предвидел это, уговоры даже не начинал. Так лечит всех время.
Что делать? Петров думал. – Не день, не два и не три, и не сто три… Произошло невообразимое: наконец-то его переводят опять в Новосибирск а он… Будучи уже капитаном, Петров отказался от назначения, потому что Клара так-таки не переехала к нему в тайгу и потому что в переводе он заподозрил тёщины хлопоты. Начальник штаба, услышав от капитана про «тёщину армию», порвал приказ, снял строптивца с должности командира части и назначил там же начальником радара, с чего и начинал Петров. Так что Петров приказ не нарушил: работа с кадрами – это умение жонглировать. Начальник штаба умел. «С рапортом не спеши, – услышал Петров. – Перевод получишь только через несколько лет.» И Петров не спешил, штаб полка тоже. Кларе он посылал половину жалованья, дочери к случаю – открытки. А для себя решил так: пусть хоть что-то в его жизни не будет истоптано в суете дней, поэтому он прослужит положенные годы без шараханий и мандража. На точке Петрова между собой звали Папой: и солдаты, и молоденькие офицеры. Ведь ему под сорок, и он единственный капитан в этой таежной роте, отдельной радиолокационной части.
Капитан Петров подошёл к трещине: из разорванной земли торчали корни, на них повис разный лесной хлам. Петров отступил для прыжка, перескочил неприглядное место, вышел к обрыву. Река опять наполнилась, бесновалась от осеннего паводка, кочки, палки быстро неслись слева направо, в Обь, в Карское море, в океан. Тут и там вились воронки, до другого берега было метров сто. Ага! Выше по течению –- бросилось в глаза –- несколько деревьев на выступе берега неестественно наклонились в сторону реки, как упрямая прядка волос после ночи. Эта глыба, с деревьями наверху, далеко отошла от берега и вот-вот рухнет в несущийся поток. Петров решил подождать, в его распоряжении пара часов была. Он докурил и стал искать, куда бы присесть, и тут заметил, что под пятнадцатиметровым обрывом, под Петровым, кто-то есть на узкой отмели. Похоже, это женщина. Она по пояс вошла в воду и отвязывала сеть от кола. На отмели стояли два ведра, рядом мешок и коромысло. В ведрах изредка вздрагивали рыбьи хвосты, мешок чуть пошевеливался, какая-то мелочь, подскакивая, раз за разом приближалась обратно к мутной воде. Женщина вдруг обернулась, поглядела снизу вверх на Петрова. Табачный дым почуяла, что ли? Но вот она стала вытаскивать сеть на песок. Несколько рыбин висели мертво, как грузила. Две щуки недовольно изгибались, застряв жабрами в ячеях. Рыбачка была в резиновых сапогах на крепких ногах, подол подоткнут под пояс. Женщина отжала юбку, скрутив в двух местах, опять холодно посмотрела на Петрова.
— Костёр надо разводить, – заговорил Петров, – а так – не дело!..
— Капитан? — вместо ответа спросила рыбачка. – Ушел бы ты, а то скоро вечер.
— Я через посёлок, берегом пойду, так что придётся спуститься.
Петров перепрыгнул трещину обратно, спустился к рыбачке:
— Я тебя тоже знаю: ты в больнице работала… Вот что: я костёр разведу, сушиться будешь, а сетки я выпотрошу. На вот шинель.
Петров набросил шинель на рыбачку, стал таскать хворост. Вскоре от костра почувствовалось тепло. Женщина вылила из сапогов, положила голенищами к огню, стянула под шинелью юбку и что под ней и стала отжимать. Петров стоял в трусах, присел пару раз для разогрева.
— Как тебя зовут? Вдруг крикнуть надо будет.
— Лена. Зови так.
Петров стал отвязывать следующую сеть, рыбачкаа помахивала над костром исподним, юбка висела на колышках. В конце концов вёдра были полны, мешок тоже на треть, Лена оделась, на руке переброшена шинель.
— Хватит? — спросил Петров. — А то вон ещё чьи-то сетки. Твои?
— Да нет… Мне подсказали.
— Мы так же делаем. Может, и хозяина уж нет, а сетки рыбу ловят. Хи-хи-хи, — Петров смеялся беззлобно и тихо, почти беззвучно, мимикой. — Муж-то где? Не убьёт?
— Не имеется…
— Здесь опасно оставаться, — капитан задрал голову на нависающий обрыв. — Весенним паводком этот кусок обрушит, если не сейчас… Смотри: полетело!
Они стали смотреть, как выше по течению большой кусок берега стал валиться в реку, всё быстрее и быстрее. Вот деревья с размаху шлёпнулись о воду; река, как из брандспойта, стала быстро размывать земляную глыбу — сначала на крупные куски, затем на мелкие, их относило, переворачивая, на стремнину, они ныряли в воду и всплывали, как странные пловцы на странных гонках. Деревья уже проносились мимо Петрова и Лены, Стволы несло поперёк реки, несло вдоль реки то корнем, то верхушкой вперёд. Вот вершина громадного кедра воткнулась в затор, ствол начало поднимать течением: из воды вздыбился, как гигантский осьминог, чёрный «ветвистый» корень дерева, и вот эта гигантская палица встала вертикально… Петров и Лена завороженно, с восхищением смотрели на игру стихии. Палица-корень угрожающе полетела вниз по направлению течения, раздался грохот, взметнулся фонтан брызг. Из воды стал подниматься ствол, уже отломленный, расщеплённый; всё громко хлюпало, трещало, сливалось в один незабываемый шум стремительной паводковой реки.
— А здесь, у берега, тихо, — искренне удивилась Лена. — Я что-то даже внимания не обратила на такое течение…
— У берега тихо, — согласился Петров и замолчал, глядя на стремнину, но вскоре опять заговорил: — Кое-кто всю жизнь у бережка и не хочет ничего видеть…
— Там… там просто как смерть…
Петров обернулся, окинул Лену взглядом:
— А может, смерть здесь, у берега, а там как раз жизнь. Разве не похоже?.. Душой хотя бы надо быть на стремнине! Пошли! Весной всё здесь размелет, — он махнул на сетки и колья, — не ходи сюда больше. Вон у тех кустов рыбачь: там уже обрушилось.
Лена несла одно ведро на коромысле, которое держала руками, перекинув через плечо. У Петрова в одной руке ведро, в другой мешок. Идти нужно было километр.
— Это мой огород. Мне так ближе… А ты иди, капитан! Спасибо!
— Надо… надо, наверно, поговорить. Заводи. Уйду улицей…
Они постояли во дворе, разговор почему-то не начался. Петров дал вводную:
— Я приду ближе к десяти, постучу в окно.
— Не стучи. Будет открыто — до десяти. А в десять ты ведь уже уйдёшь, капитан Петров! Мне что, бутылку купить?
Петров наклонился к Лене и прошептал в ухо:
— Иди рыбой занимайся. У тебя спирт должен быть, только не разводи…
Около десяти вечера капитан Петров пришёл. Он закрыл ворота на задвижку. В сенях нащупал ручку двери, вошёл без стука. Он вырос в такой избе. Если бы Петров стал объяснять самому себе, в чём привлекательность его новой знакомой, её силуэта, перед мысленным взором появился бы зад ротной машины связи: два моста, и на каждом по два ската слева, справа. Петров угадывал такую усиленную конструкцию «заднего моста» и под платьем, и под пальто, теперь — под шароварами… Ещё на берегу он приметил эту особенность, и теперь любовался невоенными штанами хозяйки.
— Э-э, капитан! Первый день видимся, а ты обниматься. Разве это хорошо?..
— Нехорошо, согласен. Наверно… влюбиться захотелось. Ругай!
Лена села на стул, пристально посмотрела:
— Нет, Петров, влюбляться не надо. Зачем лишняя морока?.. Достаточно быть интересным… интересной. Влюбляться! Что за… мазохизм!
— Процесс пошёл! — улыбнулся Петров. — Чего-то хотим — не знаем чего, а хотим…
— Я просто миролюбивая и люблю пошутить. Обожаю юмор!.. Я слышала, ты единственный офицер тут без жены. Это что, твой юмор?.. Вот тебе мои колкости!
— Попала! Хорошо попала!
— В силу профессии спешу найти рану, перебинтовать — и отправить подальше!..
— Погода хорошая, и старые раны не болят… Подраться хочется! Хи-хи-хи..
Лена разглядывала лицо замолчавшего Петрова, подперев щеку. Потом принесла полбутылки спирта, стакан, хлеб, вяленую стерлядь, села обратно:
— Нет, капитан Петров! Зачем эта схватка?.. Наше любовное сражение кончится не начавшись — моей победой: ты уступишь, как сильный пол. Помог без просьбы, вошел без стука. Сейчас пригубишь и пойдёшь домой, можешь с собой забрать. Как это у вас называется? Отбой? Пора, уже ночь…
— У меня окно до пяти: регламентные работы. Хочу остаться в твоей избе.
Петров стал изучать внутренности избы: русская печь по новому манию была развёрнута, так что устье выходило в закуток слева от порога, в кухонку, а зад печи — к первому окну. Между окном и печью спряталась кровать хозяйки, за двумя сходящимися занавесками. Лена осмысливала намерения гостя, а капитан Петров, буркнув «отбой — так отбой!», шагнул за занавеску и стал быстро, как по всамделишной команде, раздеваться. Лена подошла к кровати:
— Уже влюбился, что ли?..
Она поднялась на печную лежанку, вертелась там, что-то шептала. Если бы было светло, Петров видел бы голые пятки хозяйки. Вдруг она попеняла гостю:
— Петров! Сам попробуй поспать на этой короткой печи!.. Юморист! Устроился!
Лена покинула печку, подошла к кровати, разделась и, сильно ткнув Петрова в плечо, нырнула под одеяло. Они лежали спина к спине, Петров почти упирался носом в стену, слышалось его характерное похихикивание…
Ближе к пяти утра капитан был уже на краю постели, а хозяйка у стены. Головой на плече капитана, рукой обняла другое плечо. Петров лёжа курил. В свете папиросного огонька пытался посмотреть на ручных часах время.
— Вставай, капитан, по-моему, уже пять доходит, — отозвалась Лена. — Я хоть чуточку посплю по-настоящему…
Петров погладил её ладонь на своем плече, поднялся, оделся, тихо вышел.
…Прошло больше месяца. Даже странно, что это время они не виделись.
— Кто там?! — громко и даже властно спросила с крыльца Лена.
— Капитан… Петров! — с расстановкой отрекомендовался с улицы гость.
Она прошла по двору, открыла:
— Что же ты, капитан, так барабанишь? Так громко и без останову… Ведь я тут не дежурю: я должна одеться, обуться, выйти… А ты бомбишь… на весь посёлок!
— Боишься, что шептаться будут?
— Так уж наверно — после такого налёта! Проходи.
Петров проследовал за хозяйкой, сел за стол. Хозяйка — на лавку возле печи.
— Вот, я сегодня слегка напился, — заговорил Петров как бы сам с собой.
— Как знала, что кто-то придёт, и не начала ничего… Что же не в стельку?
— Спросить кое о чём хочу. На трезвую голову.
— Ладно. Только запомни, командир: я, как говорится, не такая! Про остальное — спрашивай. Я не размениваюсь, а с тобой… ну, было. В порядке огромного исключения.
Лена принесла чай.
— Я не ждала. Вот, только это…
— Другое у меня есть, — гость достал из-за отворота шинели початую бутылку.
Капитан Петров попил чаю и стал ходить по этой квадратной избе, от стола до порога и обратно, скрестив руки за спиной и по обыкновению склонив голову.
— Значит, ты знаешь, что я один? — начал спрашивать Петров. — Ну, с мужиками ясно. Солдаты эвон по два года… без этого. Короче, тут ничего интересного, мужик есть мужик… И про меня тоже ничего интересного. А вот как ты — тебе уж, наверно, за тридцать, — как ты?.. Сколько ты живёшь одна?
— Вот ты про что! — отозвалась Лена. — Значит, про меня, про женщин — это тебе интересно?.. Ну, слушай, секретов особых нет. Изба вот эта — мужнина. Сбежал, гад! А мы ведь только впадаем в Обь, тут пароходы не ходят, и на палубе знакомую фигуру не приметишь… Потеряла я его, и родители тоже… А я — как обезьяна: как ко мне кто-то — так и я к нему… Бросил — кого: меня? Себя? Ну и скатертью, как говорят…
— Так сколько ты одна уже? — повторил Петров вопрос.
— А!.. Так уж почти два года. Может, тебе ещё интересно, одна ли я была? — Одна! Потому что я никакая не «хорошая»! Сразу намотай это на ус… Уж такой я человек, твёрдо знаю, что быть «хорошей девочкой» — тебя заездят! Ведь хорошая — она всё исполнит… Все вокруг, особенно мужики, знают, что я злыдня. А по-твоему, кто я? Хорошая? — закончила Лена вопросом.
Петров продолжил ходить по избе, спросил:
— А кто я тогда? Вроде не злодей… Мы, оказывается, друзья по несчастью, так что ли? Как бы терпим: ты — два года, я — лет пятнадцать…
— Про тебя не знаю: ты мужик. Я… я вовсе не «терплю». Глубоко убеждена: терпение — отрицательное качество! Насилие над собой. Надо не терпению учиться, а умению жить одному. И женатому тоже, как одному! Ты ведь так и живёшь?..
Петров остановился против Лены. Он не ожидал от неё таких мыслей.
— М-да… Это же у тебя целая логика. Что-то тут и моё есть, да…
— Петров! Логика — удел мужчин. Ты-то почему упорно один живёшь? В чём твоя логика? Поделись. Может, мне пригодится.
Петров посмотрел в сторону, как бы озирая минувшее:
— Я в жизни пошёл в офицеры. Мой срок — двадцать пять лет, включая училище. И я, как мужик, должен без всяких остановок и запинок пройти взятую дистанцию. Всё! Это моё главное дело, а прочие обстоятельства — как получится… Может, прочее потом догонится, или нет, или уже всё будет совсем не так… Но сейчас я на дистанции и послабления себе не дам! Это моя логика. С детства…
— Вот видишь, — продолжила рассуждение Лена, — жить одному, если уж так случилось, это не терпение, это… внутренняя независимость. Это любовь к себе! Пусть за это ругают, но любовь к себе рождает равенство. Подумай: ты любишь себя, и я люблю себя… И знак равенства. Хорошо, когда вдвоём, но независимы… Поговорили?
Петров подумал с минуту, поднял палец:
— Нет! Ещё не обо всём.
Он взялся за бутылку. Лена показала на неё пальцем:
— Ни с каким пьяным я турусы разводить не буду. Пей, сейчас закуску…
— Не надо. — Петров отставил бутылку. — Про внутреннюю независимость — с этим не поспоришь, хорошо раскодировано, но разрешу себе вопрос: у тебя же тело ещё есть, да и с мужем ты уже жила… Любопытно: ты совсем ничего не хотела? Два года!..
— Капитан, отвечу и на этот вопрос. Тут вообще просто. Я военного училища не оканчивала, а на фельдшера четыре года — училась! Кое в чём понимаю, стараюсь… Мужику (о боже, какая я грубиянка!), мужчине — ему тяжело отказаться от наслаждения, или почти невозможно! Ты, думаю, понял, о чём это. Мужчина и женщина в чём-то равны, но в чём-то вообще разные существа!.. Буду говорить прямо, ты ведь не покраснеешь… Мужское семя очень подвижно, через все препоны стремится куда надо и перед телом, и внутри тела… Когда ещё раз придёшь на берег, опусти руки в воду и попробуй поймать горсть мальков! Мужик нацелен — позавидуешь! — на дрова, например, или на дом, на любую работу и на то, что у женщины там, за штанами, только там, а не перед ними. Вот в чём вопрос! Мужчина, этот самый слабый сильный пол, — не может совладать с собой! А женщина — она растворяется во всём: во внимании к ней с утра до вечера, в возможности иметь детей и в самих детях, во всём, что, так сказать, до тела и немножко в том, что в теле… Женское одиночество чуточку другое.
— Ясно! — хлопнул по столу рукой Петров. — Ты, значит, и не хотела.
— Почему же так? Два года хотела и ждала — тебя! И ты попался. Шучу… Ещё последнее решусь сказать: у женщин и ощущения от этого иные. Ты не подозревал? Для женщины эти ощущения — не главное, если уж их не может быть… Сложнее, может, среди людей, которые посмотрят с жалостью, и закрадётся внутри: почему же я не такая, как все?.. А если не пустищь такие мысли в себя –- привыкаешь к любому состоянию, тем более ничего вечного нет: ни одиночества, ни союза. Учись, капитан Петров: отпускай на свободу всё в себе. Что уйдёт — значит, не было твоим! А что твоё — останется. Забирай бутылку и отваливай! Нашёл о чём любопытничать. Как назло…
Лена встала со скамейки, а Петров будто и не слышал последних её слов: снял с вешалки телогрейку, положил на скамейку в изголовье, лег на спину, сапогом бухнул о толстую доску лавки, вторым ширканул по полу. Лена поняла, что Петров устроился не на мгновение, стала убирать со стола. Потом постояла вопросительно над Петровым, над его открытыми глазами, устремлёнными в раздумье в потолок, шагнула за печь, там разделась и легла. Свет в селе уже отключили, на столе горели две свечи.
Средь ночи она проснулась: капитан в нательной рубашке и галифе стоял у её ног, изба полна лунного отблеска, а в нём — одинокая молчаливая фигура.
— Капитан! Ты… давно тут построился?
— Давно… А шутки такой не ожидал.
— Вот, а я даже не слышала. Лавка близко к порогу, и ты замёрз…
Лена быстро подвинулась к стене, освободив место для Петрова. Он слышал её недовольное дыхание вперемежку с раздражённым постаныванием, завалился рядом на одеяло. Он выспался и теперь рассматривал застывшие лунные отсветы.
— Хорошо у меня, да?! — с издёвкой спросила Лена.
— Сейчас… посмотрим.
Под утро Лена, как машина связи задним ходом, стала выползать из-под капитановой руки, укрыла его, но вскоре же позвала:
— Капитан, утро! Чай готов… Ваше превосходительство…
— Шутки, шутки, — неопределенно отозвался Петров. — Могли понежиться!
— А мы и нежимся: Серёжа-а!!! Огородом — в соседнюю улицу и побыстрей!
Хозяйка стягивала с Петрова одеяло, на открывшуюся спину бросила галифе.
— И… если не трудно, не приходи больше. И так уж, наверно, наследил…
— Наследил? — Петров оглядел сапоги: как он мог наследить, когда уже снег?
— Иди, капитан, служи дальше. «Наследил» — это я так, присказка… Прощай!
На столе он увидел налитый до половины стакан водки, кружку с чаем.
…Подъём, отбой, тревога, смирно, вольно… Всходило и садилось солнце, звучали команды, летали письма над тайгой, складывались и разрушались прочие обстоятельства, а служба — главное дело Петрова — упорно длилась через все события, случайные или из кутерьмы планов… Вчера был ещё февраль.
Пообедав в солдатской столовой и забрав накарябанные солдатами письма, Петров в своей холостяцкой квартире. Он дежурный по части, пойдёт с нарядом в посёлок: на почту и в пекарню. А пока прилёг на армейское суконное одеяло, сапоги — на спинке кровати. Письма солдат положено выборочно проверять, ибо в службе много секретного, и Петров взял одно, распечатал ножом по склейке. Закурил и стал неспеша читать, как увлекательную книжку. А что? Разве не любопытно? — Но всё по служебной необходимости. За разными дежурными фактами речь в письме вдруг пошла о нём:
«…Братан! А ещё у нас есть капитан Петров, зовут Папа. Всем офицерам до тридцати, а ему, говорят, уже сорок. Да и по зубам видно: много дыр. У офицеров бабы и дети у кого сколько, а этот капитан один тут всю жизнь. Говорят, жена с ним не поехала служить, так он принципиально никуда не переводится с нашей точки, Папа! Когда он дежурный по части — после обеда строит роту и хоть по грязи, хоть по снегу водит по тропинкам и разным следам: собираем свои окурки! Летом пока полную пилотку не наберёшь — не распускает, водит и водит. Но главное — по понедельникам утром на плац приходит последним. Он пока не полнимется на свою эстакаду, не перекинется через перила грудью, не проблюётся — в строй не встаёт. И, говорят, не важно, был с похмелья или нет. Все ждут, и вот орёт над тайгой: «А-а!..» — Это он как бы выворачивает себя сверху на землю, даже видно издали: колышется вдали наверху, вцепившись в перила… А придёт — всё чин-чинарём, выше всех и старше всех по званию: капитан! И на всех неполадках он главный специалист. Его и офицеры стали звать Папа. А я-то уж два года как-нибудь отслужу…»
Петров спрятал письмо в конверт, плюнул на место склейки, прижал, если что — девки на почте подклеят. Они тоже письма некоторых красавцев читают. Петров продолжал лежать, потом вдруг расхохотался чему-то, поднялся, положил на стопку писем свою открытку дочери к Восьмому Марта, всё это втолкал во внутренний карман шинели и пошёл в казарму за нарядом, чтобы отправиться в посёлок.
Петров больше не был у Лены. Он сознавал, что находится в запутанном положении. Прошло больше двух лет, как его вернули в часть с понижением, и сверху ни слуху, ни духу: в штабе играют в молчанку, как обещали? Или просто забыли о Петрове? Конечно, Петров может сам подать рапорт, сославшись на разлуку с семьей, но он не хочет идти к Кларе, если она так и не пошла к нему. Перегорело! Но жить одному как-то всё смешнее и труднее; жениться? — Но он не разведён. Жить, например, у Лены? — Так нельзя: часть на постоянной готовности! Переселить её к себе тоже невозможно: женатый офицер, коммунист. Куда отсюда с такой характеристикой?.. Клара и слышать не хочет о разводе! Пристроилась! Неужели его не разведут с ней?.. Но ему пора начать жить по-человечески. Надо что-то делать! И Петров решил, что не позднее лета изменит свою жизнь, а пока надо служить, служить, служить, не распускать нюни, он — капитан Петров. Надо держать марку. Просто надо!..
Они уже направились обратно в часть. Солдаты несли мешок с хлебом и посылки, Петров — письма и записку командиру роты от лесовиков о порубке дров. Из магазина, прямо перед Петровым, вышла Лена. Он скомандовал экспедиции идти в часть, сам остался. Для начала помолчали, оглядывая друг друга и улыбаясь.
— Ну вот, Петров, разлюбил! Не ходишь больше, слава Богу!
Петров поймал себя на том, что совершенно непроизвольно скользнул взглядом по животу Лены. В пальто он её не видел, поэтому не понял даже, по чему скользнул взгляд: по пальто или под пальто. Он был в некотором замешательстве: действительно, побывал — и как с гуся? Встретились случайно через четыре месяца.
— Записку могла послать, если какая надобность…
— Вот не догадалась… Ты ведь без записки приходил. А, да ты, вижу, забыл всё… И я рада за тебя. Как живёшь-то?..
Солдаты, как было сказано, ушли в часть. Я, пожалуй, тоже оставлю Лену и Петрова одних. Зачем мне разговор теперь подслушивать, если я уже вполне обрисовал их? Два любящих себя человека, значит двое равных. Каждый внутренне независим, свободен, умеет жить один. Ни что для них не вечно: ни разлуки, ни союзы. Могли быть вместе прошедшие четыре месяца, но были врозь. Теперь вдвоем уже двадцать минут, видно издали, что разговаривают. Может, будут вскоре навсегда вместе, а может, не встретятся больше никогда… Вот пошли в разные стороны, остановились, потому что один другого окликнул и что-то ещё добавил к встрече. Расходятся… Но дело ведь все равно должно чем-то кончиться, или ничем, и я должен дорассказать эту историю.
Офицеров было пять, иногда шесть. Нынче старлей Гнаденберг с семьёй дослуживал два года, как офицер запаса и электронщик. Он парторг. Все офицеры и два сержанта — члены и кандидаты КПСС. Другой старлей, Борецкий, кадровый офицер, ждёт и дождётся, когда его назначат командиром роты, а потом через три года переведут в Новосибирск в полк… И был ещё лейтенант Дубков: он из старшин, окончил курсы на замполита, служит здесь с женой и двумя малышами шестой год, а обещали только на два года, потом на четыре… Ему надо вырываться отсюда! А для этого дожны быть значительные успехи в воспитании солдат: чтобы ни самоволок, ни синяков, одни подвиги. И Дубков старался. По субботам солдаты в увольнении горланили в поселковом клубе со сцены, давали концерт; в знаменательные даты вся казарма в боевых листках с призывами и стихами солдат. Стихи подправлял Дубков. В полку читали отчёты замполита, но… Это ведь хорошо, если офицер служит хорошо? — Так зачем его менять? Вот такой складывался юмор, а Дубкову было не до шуток: в таёжном посёлке ни молока, ни яблок, картошка — и та специальная сушёная. И вот благословенная сплетня от жены: от капитана Петрова медсестра месяц назад родила. А время середина августа. И замполит Дубков загорелся! Советский офицер Петров, коммунист, жена и дочь в Новосибирске, здесь, на точке, собрался морально разложиться: у него появился внебрачный сын. Сирота! А замполит Дубков это вскрыл, инициировал персональное дело. Короче, принял все меры и доложит в полк. И лейтенант Дубков начал действовать вежливо, но принципиально. Парторг Гнаденберг включил вопрос о персональном деле в повестку очередного парсобрания. В канцелярию части собрались тежные коммунисты. Командир роты поднялся:
— Господа офицеры!
Все разом встали. Замполит тоже встал, но поморщился: полагается говорить «товарищи», и этот вопрос он будет иметь в виду про запас. Бразды взял парторг и попросил Борецкого выступить с информацией, ему поручалось. Жена Борецкого работала в посёлке хирургом, Лена была её помощницей. Борецкая и рассказала жёнам офицеров про рождение ребёнка, не считая это тайной, ибо Лена ни на кого не жаловалась и только после родов объявила, от кого родила и даже рассмеялась случившемуся при всех, когда приходила с младенцем в больницу. Итак, собрание. Замполит затронул, что полагается: про моральный облик, про пример другим, про боеготовность даже. Петрова попросили объснить, и он, поднявшись со скрипучего стула, сначала развёл руками, потом решительно и коротко заявил, мол, если родила — то вне сомнения от него, от капитана Петрова! Послышались одиночные аплодисменты, кто-то буркнул в стол: «Папа!» А какие меры принимать? Постановили создать комиссию и провести проверку, как там чувствует себя морально и материально роженица и произведённый на свет будущий солдат. Когда расходились, Борецкий машинально резюмировал: «На кашу!»
Вскоре комиссия была в избе у Лены (Борецкая уже рассказала ей про собрание). Столпились вокруг люльки, подвешенной по старинке в красном углу на конце жерди, раглядывали малыша, поглядывали на Петрова, сравнивая, похож ли. Замполит объснил причину визита и обратился к Лене, чтобы открыто высказала комиссии жалобы, претензии. Лена встала почти по стойке смирно, заявила:
— Товарищи военные! Командиры! Я глубоко благодарна, что наша армия воспитала такого капитана Петрова, который стал добровольно отцом моего ребёнка. Как хорошо, что вы пришли, а то я стеснялась сказать Петрову: если я ему должна какие-то деньги выплачивать ежемесячно, то говорите… Мы с Игорёшей Сергеевичем слушаем!
Лена достала сынишку из люльки, стала качать на руках. Замполит хлопал глазами, ища протокольное продолжение проверки. Борецкая была с комиссией, элегантно стала петь малышу напевок «Потягушеньки»:
«Тяги, тяги, потягушеньки,
На детку порастушеньки!
Расти, деточка, здоровая,
Как яблонька садовая!
На кота потягушеньки,
На дитя порастушеньки,
А в ручки хватушки,
А в ротик говорунок,
А в голову разумок!»
Борецкая взяла малыша на руки:
— Пойдём сейчас к папе. Он тут выше всех, погоны лучше всех, и сынишка у него лучше всех!..
Петров взял сына, улыбался ему. Борецкий наливал в стаканы водку. Лена подала закуску. Говорили между собой по-свойски, но обращались по имени-отчеству: это и не сухо, и без панибратства. Комиссия удалилась, Петров задержался. Замполит шёл и на ходу придумывал формулировку акта обследования..
Вскоре, в сентябре, Петрова срочно вызвали в штаб полка в Новосибирск. В соседней части дела складывлись неважно, офицерский состав желал лучшего (не просто кого-то уговорить в тайгу: то дядя генерал, то медсправка), некого даже повысить до командира роты. И тут вспомнили про капитана Петрова, вспомнили его демарш против перевода ближе к городу. А в соседнюю часть?.. И Петров согласился, ответил по-военному: «Есть принять командование частью!» Потом капитан зашел к замполиту полка, которому о Петрове уже накапал лейтенант Дубков. Подполковник позвонил в загс, развод состоялся. Клара, узнав, что у мужа родился в тайге сын, согласилась с разрывом, глаза сверкнули неуместной уже ревностью.
В полку, роты которого разбросаны по тайге на сотни километров, все знали — кто очно, кто заочно — капитана Петрова. Ходили легенды, что был ранен во Вьетнаме — и потому не нужна жена; что окурки «там, у них» солдаты собирают даже ночью с фонарями, что у него особые способности влияния на психику человека. И вот в соседнюю часть пришла кодограмма: когда прилетает новый командир, капитан Петров. После короткого замешательства, похожего на вспышку паники, проявили собранность, починили деревянный тротуар от аэродрома до казармы, где была канцелярия, — её отмыли. Побелили уличный туалет, надраили пол в казарме, покрасили разметку на плацу… А капитан Петров в это время готовил свою моторную лодку, запас бензина в дорогу. Соседняя часть — это восемьдесят километров выше по течению. Петров решил, что успешно доберётся ло нового места по воде, вместе с багажом, Леной и сынишкой.
Утро. Офицеры провожают на берегу. Борецкий взял со своей лодки пробковый круг, подал Петрову: теперь три будет. Лодка заурчала и понеслась. Как в детстве, Петров опустил ремешок фуражки под подбородок… Вот проехали покосы (тут косили сено для двух лошадей, содержащихся в части), а это уже тридцать километров. Осталось пятьдесят. Всё должно получиться.
На аэродроме, в той соседней части, собрались офицеры, ожидают прилёт АН-2. Один из пассажиров должен быть капитан Петров, а капитан в это время привязывал лодку к берегу, за складом ГСМ, где обычно швартуется баржа. Вот он с узлами в руках и Лена с малышом идут в сторону казармы, в канцелярию. Их заметил патрульный с карабином, остановил, что дальше — забыл. Какой -то сержант, громыхая сапогами по починённому деревянному тротуару, бежит на аэродром.
На вытоптанных до земли дорожках сплошь валяются старые и свежие окурки. Завтра эта воинская часть всем свободным от дежурства составом пойдёт собирать их, неся пилотки в руках, как на похоронах. Кончилось, ребята, ваше гуляй-поле: к вам прибыл капитан Петров. Скоро услышите его характерное «хи-хи-хи»…
КОНЕЦ