— Мать, — сказал он прорицательнице, — тут, как не крути, а сыну паспорт надо выправлять. Со дня на день повестки в армию пойдут, а у него паспорта нету. Могут заподозрить.
— Почему же сразу в армию? Может, ему четырнадцать? – возмутилась Неупокоева.
— Почему-почему…По мудям!.. Как у быка висят…
— Всяко бывает… — вяло продолжала возражать Неупокоева, краснея.
— «Всяко бывает», — передразнил муж, – надо сходить в почтовый ящик посмотреть, нет ли там повестки…
Из ванной под журчанье воды неслась песня:
«Ой, мамочка, на саночках
Каталась я не с тем!..»
— Точно — наша кровь, — сказала Неупокоева, — теперь мою запел…

Через пять минут из ванной вышла молодая черноволосая девушка похожая на давешнего юношу.
— Вот, чёрт, — сказала девушка, — поскользнулся на розовом шампуне, ударился башкой о раковину и оборотился девушкой с длинной косой.… Даже, как-то неудобно от хозяев…
— А чего неудобно-то? – спросил Неупокоев.
— Дак, как? Одёжи-то нет никакой. А ходить по городу, титьками трясти, – только военкомов пугать…
— Ну, — сказал Неупокоев, — с военкоматом, положим, мы решим… Раз муди, извиняюсь, переместились на грудь, — вряд ли призовут… Жена, не слышишь, телефон звонит? Возьми трубку…
— Сам возьми, извращенец!
— Дура ты! Я ж его, как бы, мля, папа… Алё! Кого?.. Неупокоева, как тебя зовут?
— Вот, даже имя моё забыл, как титьки чужие увидал… А ты, нахалка, сдерни занавеску с окна – стыд прикрой… Ишь, буфера отрастила!..
— Прорицательница! Я звучную фамилию свою тебе дал – Неупокоева! Или тебе мало? Не тяни.… Как тебя зовут?
— Неупокоева и зовут.… Сейчас… Ты куда мой паспорт дел?.. Там написано…
— Алё.… Сейчас…Может, ты – Люся? Тут Люсю спрашивают…
— Это меня, — сказала завернутая в занавеску бывшая собака. — Алё! Привет, Гарик.… Да так, ничо… Ну, не знаю, у меня одеть нечего… Ну, ты – прикольщик! Так я не могу, я – девушка приличная… Алё…Алё… Чё-то прервалось… Вы чё, родители, за телефон не платите, что ли, что даже отключают при общении?
— Какого я буду платить, — сказал Неупокоев, — у нас телефона вообще не было никогда…
— И душа… — дополнила прорицательница… — Ты лучше скажи – кто такой Гарик?.. Почему мы не знаем?…
— Могут у меня быть свои секреты?..
— Могут. Но почему обязательно с армянами?
— Заткнись, Неупокоев, мы – не расисты…
— А кто?..
— Так, — командовала Неупокоева, — ну-ка, повернись задом.… Повернись, сказала!.. Так и знала – на месте хвост…
— Вроде, поменьше стал, — робко предположил Неупокоев. — Тебе как, Люся, хвостик не мешает?
— Уели вы меня этим хвостиком. Как с неродной обращаетесь.… Как с подкидышем. Сейчас пойду – ножом отрежу…
— Не надо! Я когда бреюсь, у меня только сильнее растёт. Надо как-нибудь «помягше»… Массаж, может?.. Я бы…
— На! – сказала Неупокоева, подавая какой-то обмылок. — Вот этим потрёшь, и всё пройдет.
Девушка схватила обмылок и хлопнула дверью ванной…
«Пропала собака, отличный щенок», — запел Неупокоев и пошел «в сапог».
Сапог был пустой.
— Последнее в жизни отнимаешь, прорицательница? На мозоль жмёшь?.. Безо всего могу прожить. Но без вина, что Господом придумано для увеселения и философии, не могу существовать. Куда бутылку дела?
— Тихо, дурак! Слушай!
В ванной была тишина. Никто не пел и вода не журчала. Кто-то просто ворочался и вздыхал.
— Гарик, что ли? Как проскользнул? – шепнул Неупокоев.
— Не Гарик, а Шарик. Я ему не мыло, а свечку свячёную дала. Сейчас откроется вся правда прорицательная…
Дверь ванной грустно скрипнула и в кухню вошла собака, завернутая в занавеску.
— Ну, чё, Неупокоева, — как ни в чем не бывало спросило животное, — сколько мне своей косточки ждать? Или зря сюда тащились?..
— Эх, ты, — сказал Неупокоев жене, – всё испортила своим колдовством и ревностью.
— Ревностью? Да было бы кого ревновать! Алкаш!..
— А где моя бутылка… Как тебя там… Люська?..
— Какая бутылка?
— Что мне этот пацан обещал.
— Пацан обещал – к нему и иди.
— Гады! – сказал Неупокоев и заплакал…
В дверь громко и решительно постучали.
— Открыто, — крикнули Неупокоевы и собака Люська.
В комнату вошли военком и милиционер.
— Где призывник? – строго спросил военком.
— А меня интересуют девушки лёгкого поведения, — добавил милиционер, — вот тут и заявление, подписанное какой-то Неупокоевой.
— Я – Неупокоева, — сказала Неупокоева. — Вот паспорт. Клевета всё это.
Милиционер открыл и прочитал:
— Неупокоева Милиция Сергеевна.
— Ну, и имя у Вас, — сказал военком, — хуже жопы… Извиняюсь, конечно, перед органами…
(«Опять!!!» — вскричал культурный читатель и подавился куриной косточкой).
— Ладно, — сказал милиционер, — раз призывников и блядей нету, может, хоть по стакану нальёте? Пять километров к вам пешком отмахали…
Дверь снова хлопнула, и вошёл представительный мужчина в почти чистой рубашке и красном засаленном галстуке.
— А чего же ты, лейтенант, пешком? Я ж тебе леспромхозовский мотоцикл на той неделе отдал? Пропил уже? – спросил мужчина.
— Владимир Ильич, — засуетился лейтенант, — да как можно пропить такое? Бензина ж нету… этого… и масла… кризис же…
— Ладно, свободны оба, — сказал мужчина. — Ложная тревога.
Военком и милиционер обиженно ушли.
— Ну, здравствуй, Мила! – сказал мужчина и поцеловал Неупокоеву взасос.
— Постойте! – сказал муж Неупокоев. — Как это? Я же – муж!
— Неудобно, как-то, Володя, – сказала Неупокоева, — столько лет не видались.
— Некогда нам, Мила, миндальничать. Жизнь, как говорится, к концу катит, а «концу» (Да!!!) неймется.… Гони этих в шею, и заживем!
— Как это – в шею? – хором крикнули собака и Неупокоев. – Мы здесь прописаны!
— А вот и херушки! – сказал мужчина. — Выписал я вас. Только что. Сто баксов на взятку отдал лейтенанту и полный мотоцикл по жизни!..
— Трудно решиться, — колебалась Неупокоева, – тут ведь бизнес у меня…
— Какой, к черту, бизнес, Валентина!? Ты же – крановщица, руки золотые! Хату продадим и айда в Казань – там у меня брат с сестрой в секте. Не пропадем!
— Почему – Валентина? Я – Милиция по паспорту… — из последних сил колебалась Неупокоева.
— Да, развел я всё в милиции. И с паспортом, и со всем. И дом на себя записал… и даже уже продал. Вот деньги, — мужчина показал что-то в наволочке. — Да вот, и покупатели уже с мебелью…
На пороге стояла пузатая тетка с табуреткой. Сзади тётки стояли краснолицые молодожены в позиции «горько», ещё какие-то пьяные люди, задержавшиеся, чтобы посмотреть драку, милиционер с военкомом, и кричали:
— Кошку, кошку сначала!..
— Какую кошку? Тут барбос… — пробасила тётка.
— А ну, отойдите с линии огня! Сейчас я его из табельного оружия!
— Отставить, лейтенант! – приказал Владимир Ильич. — Стрельбы нам только тут не хватало. Бескровно крепость возьмём.
— Фас! Люська! Фас! – не сдавался Неупокоев, толкая собаку коленом.
— Да какой-тут «фас» против «макарыча»… Пойдем уж.… Проиграли нас в триньку, Серёга… «Пипец»…
— Какой Серёга?.. Ещё один любовник?..
— Да нет. Ты – Серёга. Зовут тебя так. Пошли.
Неупокоев с собакой вышли на улицу и пошли на закат, догоняя мартовское солнце.
— А Серёга – неплохое имя, – сказал Неупокоев, — уж всяко лучше Милиции.
— Не вопрос, — ответила собака. — Правей бери, к теплотрассе… Не май месяц – под кустом не заснешь…

— Не заботься о пище, ибо Бог заботится о ней. Не заботься, во что одеться…
— Ибо ты – собака…
— Люська, не перебивай, сволочь. Услышат, что ты говорящая, с паперти прогонят. Скажут: бесы.
— А мы – кто?
— Мы?
Неупокоев подумал немного и сказал:
— Мы – изгоняющие бесов.
— Из кого это мы бесов изгнали?
— А хоть бы из Милиции. Была прорицательница, а сейчас – христианка и даже самогонкой не брезгует.
— Серёга, кончай уже меня «чмарить». И не юмори на паперти, не КВН…
— А Бог юмор любит – вспомни Содом и Гоморру.… Или хотя бы имя своё … Милиция… Господи, прости…
— Тихо, Серёга.… Услышат, что у неё такое имя — с паперти сгонят, скажут, что мы – коммунисты…
— Уйду я от вас в Иегову, честное слово – уйду… Я что – мало собираю, что ли?.. Под мой чахлый вид основная милостень идет… Уйду опять в Казань…
— Да, ладно, Милка, не бери в голову. Расскажи лучше про Казань. Большой, наверное, город…
— Ну, уж поболе нашего, конечно, будет… Там на горе – Кремль большущий, а вокруг него татары с саблями ходят…
— А на футбол хоть ходила один раз?
— Да на кой он нужен мне, футбол ваш. Через него всё горе… Вовка как ушел в первый день на футбол, так там за три дня всю мою квартиру и пропил…
— А ещё тебе чё понравилось?
— Ну, вокзал, конечно… Я там жила… Шикарно.… Как дворец!..
— А чего ж тогда вернулась, раз дворец?!
— Да про вас вспомнила… Что-то жалко стало… Думаю, помрете без меня. Как вы тут не померли?.. Идут, начали!..
— «А когда подаёшь, не будь, как язычник,– не неси копеечку впереди себя, а положи сторублёвку тайно, и Бог, видящий тайное, воздаст тебе явно»…
— Подайте погорельцам, люди добрые… Нам ведь ещё милиции «крышу» платить, да, брат вот болеет, лежит… Вовка, проснись!..
— Во имя Господа Иисуса Христа нашего и девы его Марии хоть бы десяточку… Ну, пятерочку… Суки!..
— Не ругайся у храма, урод!
— А чего они жмутся за рубль?
— Бог им судья…
— Ага!.. Всесоюзной категории… Ладно, столичная штучка, буди своего запойного, пора стойло искать на ночь.
— Люська, сбегай, посмотри – наши картонки не скомуниздили там?
— Легко…
Собака ловко прошмыгнула между редкими прихожанами и скрылась в подворотне…
Спустя некоторое время немолодая парочка потрёпанного вида вышла из церковной ограды. За парочкой плелся неопрятный человек в белой рубашке черного цвета, подпоясанный красным галстуком.
— Ты, знаешь, я всё время думаю, Милка.… Извини, конечно, глупый вопрос… – спросил мужчина женщину.
Да, говори уж, чего там.
— Он… Вовка этот.… Это самое…
— Чего – это самое?
— Ну, короче.… Трахнул тебя там хоть раз?
— Где?
— Ну, в столице-то… в Казани…
— Дурак ты, Неупокоев… Он, как запил с новыми хозяевами нашей квартиры тогда, так по сей день и пьёт…
— Значит — нет, получается?
— Значит — нет…
— Получается – облом у тебя, Милка, полный… Ни квартиры, ни сексы?.. Жалеешь?.. – весело заключил Неупокоев.
— Да, ничуть.
— А чё так?
— К Богу ближе стала… Прорицательство это греховное бросила…
— Потеряла, значит, талант? Слабо теперь угадать – скомуниздили наши картонки или нет?
— Вовсе «не слабо». Картонки – на месте. Досчитай до трёх.
— Зачем?
— Ну, досчитай!
— Да зачем?
— Истина тебе откроется, дурень…
— Ну, ладно… Господи Иисусе, прости меня грешного… Раз, два, три…
На счёт «три» подскочила Люська с широко распахнутыми глазами и высунутым языком:
— Там, на углу, портвешок-разливуху выбросили за нипочём… Я в очередь, а вы, по шустрому – за мной…
— Люська, постой!
— Чего?
— А картонки – на месте?
— Так тебе же Мила уже сказала.… Ну, давайте, шустрей…
— Бесы вы всё-таки, — сказал Неупокоев, глядя в след Люське, — кроме Вовки… Эй, чучело, проснись! Леспромхоз горит…
Скоро к троице присоединилась собака с трехлитровой банкой чего-то мутного в авоське, привязанной к старому ошейнику…
Замыкающий шествие грустный мужчина оживился ввиду дикого пойла, приосанился, и дерзко заорал в сторону теплотрассы:
— Люди! Ещё один день прошёл!
— Ну, и х.. с ним! – прокричали люди, спугнув с засохших деревьев гордых ворон.
Вороны с веселым цыганским криком поднялись в небо и зависли над теплотрассой, ожидая подачки, или когда кто-нибудь умрёт…
Жизнь…