Жизнь как жизнь…

Зинка тонула. Вода хлестала изо всех щелей, из окон, которые внезапно разверзлись на потолке, выпуская жесткие пронизывающие струи дождя, заливающего весь её мир — все девять метров, сузившиеся до ветхой узкой кровати, в которую вжалось дряхлое зинкино тело в попытке спастись от внезапного потопа. Кровать всплыла, нервно и хаотично крутясь по рябой нервно дрожащей поверхности озера, внезапно образовавшегося в пустоте комнаты и вздымающегося всё выше и выше, пока уровень убийственно-холодной жидкости не покрыл старушку целиком, оставив снаружи лишь перепуганное покореженное временем лицо, искажённое вдобавок гримасой несуразного ужаса. Последним отчаянным усилием она приподнялась на локотках и заверещала тонкой пронзительной скороговоркой, обессиленно гаснущей с каждым последующим словом: Боже, спаси, боже спаси, боже, боже, боже…

Верещание взвилось ввысь снопом разноцветной бисерной пыли, ответно задребезжало оконное стекло, непрочно торчащее в клетке облезлой деревянной рамы. Гарик очнулся от полупьяной дрёмы и  вслушался в тихий всхлипывающий вопль из соседней комнаты. «Откидывается, что ли, наконец» – мелькнула в его замутненном мозгу неуклюжая мысль, приправленная то ли легким неуловимым облегчением, то ли непроизвольным сожалением… Неохотно он отодрал тело от своего лежбища и медленно потащился к бабкиной комнате. По-хозяйски размашисто распахнул квёлую старухину дверь, и вода живым потоком хлынула в коридор, обмочив по пояс Гарика и заставив его смачно выругаться.

Мельком он глянул в тусклую предутреннюю хмурь зинкиной каморки и, кинув ей хрипловатое: «Ща», бросился вниз в подвал перекрывать вентили, потом вверх на этаж выше, к соседям колотить и материть их безответную плотно закупоренную дверь, после чего, наконец, с неторопливой озабоченностью двинулся на свой этаж спасать ЗинИванну, уж очень задержавшуюся на этом свете в пока ещё своём, но давно уже завещанном Гарику помещении. Конечно, добрая половина её пенсии оседала горячительной жидкостью во всех клетках Гарикиного организма… Так что, в общем, ему одинаково выгодна была и смерть, и жизнь бабки, и после некоторых колебаний он решил о ней позаботиться. На данный момент однозначно это сулило ему некоторую пользу, а что там с её гостинкой получится  в дальнейшем — вообще пока не ясно.

***

Сергей с Аней занырнули в замызганный подъезд своей свечки, втянув ноздрями привычный ненавязчивый смрад, тянущийся из мусоропровода. «Ах, запах дома моего – хохотнула Аня, но призахлопнулась, да приосанилась, столкнувшись с суровым взором женской особи неопределенного возраста, непонятной наружности и невнятного содержания, спускавшейся к ним навстречу, в сопровождении безмолвной отрешенной девочки лет пяти и овчароподобной собаки, посыкивающей по пути и оставляющей за собой резко пахнущий каплеобразный след.

«Вы чуть было не убили бабушку» – глуховатым равнодушно-спокойным голосом произнесла тётка, приостановившись  на мгновение, чтобы пропустить молодых людей. Девочка пристально, но безэмоционально взглянула на них из-под длинной неровно  обстриженной чёлки, а псина испуганно задрожала, непроизвольно выпустив из себя целую лужицу жидкости. «Интересно, когда же это мы успели? Нас сутки не было дома» – дружелюбно улыбнулся Сергей, стараясь не смотреть ни на бесстрастного ребёнка, ни на чувствительное животное. «Вы залили её, 92 года всё-таки, не каждое сердце выдержит» — с монотонным безразличием проговорила женщина и двинулась со своими подопечными дальше.

«Мы не выключили кран, что ли» — досадливо поморщился Сергей, а Аня взглянула на зассанную лестницу с тоскливой брезгливостью: «Думаешь, она их бьёт?». «Я вообще не думаю об этом — резко отозвался парень – слабоумное дитя, да старая собака, которая скоро сдохнет. Как будто у них есть другие варианты. Пошли разбираться с бабкой. Только этой хрени нам не хватало».

***

Зинка была суетлива, говорлива, оживлена. Уже 10 лет как артрит беспощадно сковал её тело, лишив возможности свободно перемещаться в пространстве. Уже 10 лет кроме почтальона, приносящего пенсию, Гарика и его постоянных собутыльников, проживающих тут же в их секции в комнатах по соседству, она не видела ни одной живой души. И тут нечаянный сюрприз, неожиданный подарок — молодая парочка, по недомыслию которой она пару часов бултыхалась в ледяной воде, явилась  в гости с конфетами, фруктами и желанием сгладить свою вину. Сергей мерил стены, попутно сдирая грязные обрывки обоев  с полугнилых стен. Аня, невидяще смотрела в окно, рассеянно слушая причитания старушки, вдыхая чужие запахи и чувствуя непреодолимое желание выйти на воздух.

Гарик вальяжно подпирал стену, его испитая изжеванная физиономия раздувалась от осознания собственной важности и морального превосходства:

-Ай-ай-ай – приговаривал он укоризненно Сергею, искоса поглядывая на девушку (ничё такая, жопастенькая) – Надо же, так с бабушкой. Думал, всё, кончится, старая. Как же так можно, молодые люди?

-Ты кто такой? – хмуро взглянул на него Сергей.

-Я – с достоинством приосанился тот – я помогаю Зинаиде Ивановне, друг, опекун, можно сказать.

— Ты бы чесал отсюда, друг и опекун, можно сказать…

— Эй, паря, на бутылку хоть дай, я ж бабульку с того света возвращал

— Перебьешься, Анубис херов…

— Вот сука.

— Зинаида Ивановна, мы завтра придём с обоями, часам к 10, всё переклеим, потолок покрасим. Пошли, Аня.

***

Первый звонок грянул в 5.25. Он был требовательный, настойчивый, беспощадно продолжительный. «Не открывай – сонно буркнул Сергей – Сказали же ей — в 10»  Но Аня в лениво просыпающемся любопытстве вылезла из кровати, и, прошлепав голыми ногами по замусоренному ковролину общего коридора к входной двери, высунула голову в душновато-вонючий мрак подъезда, уши её уловили еле слышное шарканье ног внизу. Она прошлёпала обратно и рухнула в постель, потиранием стоп о край кровати стряхивая прилипший песок. Потом пронзительный трезвон раздался в 5.55, а далее в 6.15, в 6.35… Они лежали на койке, бездумно пялясь в полегоньку рассеивающуюся темень и вслушиваясь в звук, раскалывающий тишину на тысячи мельчайших фрагментов, закупоривающих уши. «Вроде ж неходячая почти. Как она сюда взлетает-то? Главное, я никак не могу её поймать, она улепётывает прежде, чем я добегаю до двери» — озадаченно проронила девушка . «У неё появилась цель в жизни. Или вода оказалась животворной – отозвался Сергей – Ты на хрена, кстати, такие дорогие обои купила. Какие-нибудь бумажные в самый раз пришлись бы, с цветочками. Ярко и дешево». «Да, ладно, пусть…. – небрежно протянула Аня — Надо вставать, что уж тут, она не оставит попыток нас задолбать». Выскользнув из-под одеяла, да спрятавшись от утреннего пространственного неуюта в плюш халата, она двинулась в душ. «Раньше отстреляемся зато – хмыкнул в ответ парень, принуждая себя приподняться и прислушиваясь к вяло и прерывисто застучавшему шуму воды – Не вылазь, я к тебе…»

***

Они работали молча. Зинка наблюдала, как они двигаются, девка коротко обчекрыженная, тяжеловато-неловкая, не произносила ни слова, недовольно и придирчиво посматривая по сторонам и только изредка осторожно скользя поверхностным взглядом по Зинке. Парень – симпатичный, сосредоточенный, длинные волосы, очки в тонкой оправе — покорно внимал старухе.

А из неё хаотично и оскольчато вылетали воспоминания о былом, неясные силуэты ухажёров всплывали в уме, а какая коса у неё была, ниже попы, а она ни-ни, а парни кружили вокруг, так и называли её Зинка змея, потому что она ни-ни, а коса, а глазищи… А Гарик хороший, он ей как сын, злой, правда, иногда, хлеба не допросишься, толкнуть может, двинул как-то, не со зла, по пьяни, но денег дашь, успокаивается, помогает ей, так, хоть помирать будешь, есть кого позвать… И всё-таки девки раньше другие были – настоящие, глаза, волосы, а сейчас что, ну, прям, смотреть не на что, а тогда реально коса по пояс, расплетешь – ну, вся как в покрывале, никакой шубы не надо, да, так и называли её парни – Зинка змея , а она ни-ни… Раньше то ещё хоть как-то спускалась, на улицу ходила, а сейчас ноги вообще не ходят, с шестого этажа спуститься, как в космос полететь, а Гагарин какой красавчик был, все сохли по нему… Телевизора плохо нет, так бы посмотреть хоть иногда, а то скучно порой, прям скучно и поговорить не с кем, Гарик забрал телевизор давно уже лет пять назад, всё обещался новый купить, да где ему, ему бы женщину хорошую, она бы за него взялась, ведь хороший мужик, но разве ж есть сейчас женщины такие, чтоб собой могли пожертвовать, ведь хороший парень, ведь правда…. Да, а коса у неё и впрямь такая была, ну вот все, все завидовали. Да, да, Зинка-змея… Сам начальник… А она ни-ни…

-Вы хоть заходите иногда – Зинка плелась за ними по коридору, прислушиваясь к бурлению недоговоренных фраз внутри себя, припадая то на одну, то на другую ногу, кряхтя от натуги, но упрямо шкандыбая за ними до самого порога…

— Хорошо, Зинаида Ивановна – серьезно ответил Сергей, приоткрывая скрипучую дверь и жестом приглашая толстожопую свою пройти, а девка только искоса глянула, да головой кивнула и шмыг за дверь, обиделась, видать, а что, правду сказала, и впрямь девки не те, вот у Зинки какая коса была, все мужики так и говорили: Зинка змея, глазищи какие, а косища, а она ни-ни… А это что, ну, смотреть не на что…

Зинка, ковыляя, придерживая расползающиеся стены, снова и снова повторяя бессвязные слова, непроизвольно вспучивающиеся в её голове,  вернулась в свою комнату, преобразившуюся за эти несколько часов во что-то чужое и слишком светлое (к чему надо было ещё привыкнуть) и опустевшую враз. Бледноваты обои, пожадничали, видать, её яркие были, в цветочек, но хоть так. Чисто зато, но отчего-то тихо стало совсем. Собачий визг донёсся с улицы, Зинка поволокла себя на звук к окну, солнце больно пронзило её слезящиеся старческие глаза, опустив и прищурив которые, она увидела внизу на спортивной площадке три фигурки – женщина, а по бокам ребенок и собака. Женщина стояла очень прямо, скрестив руки на груди, рядом в полной обездвиженности примостилась девочка, уставив глаза в землю, собака присела рядом на полусогнутых задних ногах, втроём они застыли, крепко спаянные отчуждением и нуждой друг в друге. «Почему девочка не бегает?- обеспокоенно подумала вдруг Зинка. Дети должны бегать. У неё была девочка,  давно, бегала, бегала и собака была, была ведь собака… Где только они – девочка, собака? Где? Зинка устало опустилась на шаткий табурет, опрокинув лицо на подоконник… Солнце нещадно палило в окно, заливая холодным светом комнату,ставшую и так слишком светлой, слишком пустой…

***

Когда солнце ярко светит прямо в глаза, хочется лишь одного — принакрыть глаза веками — и сразу мир превращается в сплошное нежно кровянистое свечение. И больше ничего. И только плавно и замедленно дергающиеся вверх-вниз, тонущие и всплывающие в многомерном сиянии черные мушки, невесть откуда взявшиеся, да какая-то мутноватая  рябь, словно призрачная мерцающая лужа, сплющивающаяся и растягивающаяся гармошкой в светящейся вязкой пустоте. Наверно, какая-нибудь амеба, инфузория-туфелька живет именно так — подзависнув в густой и тягучей глухо-слепо-немоте, растворенная в жизни, как в ампуле с физраствором. Жизнь как жизнь, незаметная и торжественная, неизменная раз и навсегда. Хоть нанизывай её на ниточку, хоть насаживай на вилочку, хоть прожигай спичечкой. Лопнет на мгновение и вновь вздуется рядышком беспечным пузыриком, наполненным неведомым смыслом…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *