Пять минут до севера или испорченный телефон

ПЯТЬ МИНУТ ДО СЕВЕРА ИЛИ ИСПОРЧЕННЫЙ ТЕЛЕФОН

Когда ветры меняют свой курс, кто-то возводит стены, а другие строят ветряные мельницы.

Китайская поговорка.

Оставалось пятнадцать минут до первого дня в новом, девяносто втором году. Когда дедушка Джеффри подошел к столу и зажег свечи, дети не спеша съедали праздничный торт, запивая его чаем; лениво хрустели крекером, поглядывая на экран телевизора, где показывали мультфильм про похищение Рождества зеленым монстром. Он поставил бутылку лимонада на праздничный стол рядом с бокалами, в которых осталось совсем немного разбавленного вина. Спокойствие ребят казалось для хозяина дома обманчивым, ведь всего полчаса назад внук Джеффри Крис сцепился с сестренкой не на шутку из-за обиды, причиненной ей: едва он наступил на ногу девочке, как шоколадная плитка полетела прямо в лоб задиры – завязалась рукопашная. Крис был крепким мальчуганом лет тринадцати, грозой набережной озера Мичиган, а его белокурая сестра Барби была на год моложе, но ни в чем не уступала своему озорному брату.

Кристофер, можешь уже открывать лимонад, – поторапливал Джеффри внука.

Еще есть время, – ответил беззаботный мальчик. – Пока мы с сестрой выпьем еще вина, можно? – спросил Крис и потянулся к бутылке каберне, купленного дедушкой на предрождественской распродаже.

Вам уже хватит вина, – строго сказал Джеффри, убирая бутылку со стола. – Я просто дал вам немного попробовать.

Лимонад – это не то, а до полуночи еще целых пятнадцать минут.

Время летит очень быстро, Кристофер. Оглянуться не успеешь, как уже полночь.

Говорят, что в волшебный миг новогодней ночи, когда большая и маленькая стрелки сходятся в самом верху циферблата, а настенные часы бьют двенадцать раз и с каждым движением маятника новое время неслышно стучится в дверь и просит войти со двора в дом на целых триста шестьдесят пять дней, пока Земля не обернется вокруг Солнца и не возвратится обратно, нужно загадать желание, которое вы забыли загадать на Рождество. В жизни всегда дается второй шанс, но третьего – никогда.

Поездка в столицу Пенсильвании Филадельфию – туда, где их «новый дедушка» прожил большую часть своей жизни, казалась им очередной странной затеей своего отца, с рождения оставившего детей на попечение и заботу их матери. Человек, которого они увидели в первый раз в жизни, был ни больше ни меньше, чем сыном Джеффри – посторонним мистером по фамилии Кларк. Чарли (именно так звали его сына) рассказал своим детям, что их дед – смотритель музея американской истории, и до последнего лета преподавал физику в колледже.

Джеффри чувствовал себя чужим в своем же доме и терялся каждый раз, когда дети начинали сходить с ума, но каждая его попытка поговорить по душам кончалась очередной неудачей, и ему вновь и вновь приходилось безропотно наблюдать, как дети продолжают валять дурака до тех пор, пока он не срывался на крик, а в редкие минуты затишья рассказывал историю-другую о превратностях погоды или о его самой любимой на всем побережье Атлантики деревне, где в бухте «просто замечательно клюет».

Было дело, ребят, я подсек вот такого тарпона, а он соскочил в самый последний момент – правда, в лодку и прямо к моим ногам.

Классно, – говорили из вежливости дети с набережной озера Мичиган, в водах которого плавает пресноводная рыба, а вокруг кипит совсем другая жизнь. Да, упущенного времени никогда не вернуть назад.

Бенгальские огни и разноцветные бабочки, раскинувшие вдоль занавески свои крылья из папье-маше; мерцающие на елке гирлянды; слова «хромой утки» президента Буша (как называл его Чарли), выступавшего перед американским народом – совершенно все, казалось, вызывает у них равнодушие. «Может быть, я правда был слишком строг с ними?» – подумал Джеффри и решил принести им настоящее шампанское.

Спасибо, мистер Кларк, – поблагодарили дети Джеффри, снова державшего бутылку «Каберне» в свободной руке.

Только, чур, открывать ровно в двенадцать, – поставил условие хозяин дома.

За две минуты до полуночи Джеффри зажег свечи, стоящие на столе, и вручил внукам по листу и ручке.

Вы хотите, чтобы в новом году ваши желания сбылись? Напишите здесь и повторите про себя, когда часы будут бить двенадцать раз.

Зачем это нам? – спросили разом брат с сестрой.

Неужели вы не верите в волшебство, в исполнение желаний? Вы верите в Санта-Клауса?

Нет, и Бога тоже нет – так нам говорит мамин муж. Во что же нам еще верить?

В волшебство! – повторил Джеффри с таким энтузиазмом, что детские глаза зажглись безумным огоньком.

Настала пора подумать, что можно было бы загадать. «Было бы неплохо поехать с ними в Нью-Йорк, – думал Джеффри, надеясь показать детям Уолл-стрит, Центральный парк и Эмпайр-Стэйт, проехаться вниз по Гудзону на пароме и стать на шаг ближе к своим законным внукам, но их больше никогда не отпустят – ни со мной, ни с их отцом. К тому же, есть вещи поважнее мимолетного счастья».

И вот часы пробили двенадцать раз, дети отдали записки с желаниями Джеффри, тот взял свечу и наклонил ее к бумаге слегка дрожащей рукой, пока на каждый листок не упали капли воска, склеил их края, затем скрепил ниткой все три бумажки с затушенной свечой.

Итак, волшебство началось прямо сейчас – торжественно произнес Кларк.

Правда? – переспросил Крис.

Да. Посмотрите по сторонам.

Я, кажется, понял, – сказал Крис своей сестре на ухо. – Пошли со мной.

Уже несколько мгновений спустя дети сидели с ножницами на корточках возле елки, под которой Джеффри спрятал небольшие коробки с подарками для внуков, и вот они уже возились с ярко-красными лентами, перерезая их и с любопытством заглядывая внутрь коробок.

Что у тебя там? – спросила Барби своего брата.

Кажется, у меня «Морской изверг», – в предвкушении сказал Крис, заглядывая в щелочку между крышкой и стенкой коробки.

Что это еще такое? – сморщилась от непонимания Барби.

Военный самолет такой есть.

Настоящий? – хихикнула Барби.

Крис достал игрушечную копию британского истребителя времен второй мировой.

Ага, настоящий. На таком еще летал Джонни Джонсон. А у тебя там что, кукла Барби?

Очень смешно, – ехидно ответила девочка-забияка и показала брату язык. – У меня водяной пистолет.

Не водяной, а водный, незнайка, – поправил Барби Крис, на что его сестра только усмехнулась. – Никчемная незнайка, вот кто ты есть.

Я учусь на хорошо, а ты – двоечник, – стыдила сестра старшего брата. – Позор семьи.

Ну и что? – искренне удивился Крис. – Зато я больше знаю и умею.

Барби вытащила пистолет, стрелявший струйками воды, и нажала на спусковой крючок.

Выигрывает быстрый, а не умный. Так говорит наш учитель по фехтованию.

Учитель-мучитель, фехтование-мехтование – передразнил Крис Барби, а затем развенчал ее иллюзии: – Заправь его водой для начала, глупая.

Зашедший в гостиную с фруктами на подносе Джеффри увидел милую перебранку между братом и сестрой, так похожую на сцену из семейного фарса или комедии положений, в которых колкие замечания и кривляния персонажей только укрепляют странную идиллию между ними.

Не ругайся, Крис, – резко перебил внука Джеффри, – а лучше скажи: понравились ли вам подарки?

Да, большое спасибо, мистер Кларк, – благодарили Джеффри радостные дети.

И вправду, чудо теперь было на расстоянии вытянутой руки: еще чуть-чуть – и дети станут как шелковые, будут примерными мальчиком и девочкой, а главное – они вскоре будут называть его дедушкой.

Мистер Кларк, вы правда физик? – спросил Крис с любопытством.

Конечно, Кристофер, – ответил засиявший от гордости дед.

Физика – это мой любимый предмет, только после физкультуры. По остальным предметам у меня двойки. А вы, наверное, доктор наук?

Нет. Я – магистр, только и всего, – с сожалением ответил Джеффри.

Магистр, это такой волшебник? – лукаво щурясь, задал вопрос Крис.

Да, именно так, Кристофер. Я – всемогущий волшебник.

Он взял в руки ложку и, воображая себя великим Мерлином, сделал пару движений в воздухе. Несколько волшебных слов («снип-снап-снурре») перенесли его назад в пятьдесят шестой год в дом физика-вольнодумца Гэрри Маккойна.

За столом под флагом конфедерации и советскими плакатами сидели несколько молодых людей и смотрели, как Джеффри ловко изображает ритм при помощи вилки и ложки, размахивая столовыми приборами в такт песни Чака Бэрри «Джонни Би Гуд». Он был одним из немногих аспирантов, входящих в кружок, остальные были старшекурсниками и простыми выпускниками Массачусетского технологического института.

Молодец, Джеффри! – раздавались восторженные голоса из веселой толпы. – Давай, Джеффри, давай-давай!

В столовой протяжно зазвучал «Великий притворщик» в исполнении группы «Плэттерс».

Нам пора пропустить еще по одной, – сказал самый высокий и статный из всех молодых людей, лидер кружка «Красный кулак» по прозвищу Железный Кертис, разливая настоянную на полыни водку по рюмкам.

Давайте выпьем за Че Гевару и за Фиделя! За Сопротивление! – выкрикнул один из парней.

За Сопротивление! – грянул мощный возглас за столом.

Рик, почему ты не пьешь? – спросил Джеффри, обратившись к отставшему от всего коллектива товарищу.

Я не хочу. У меня болит голова – прошептал робкий с виду парень, сидевший по соседству с Джеффри, принимая вид валаамовой ослицы.

Чего ты хочешь тогда? Вино? Коньяк? А может быть чего еще? – подначивал товарища Керт, пряча ироничную улыбку.

Отстань от него, он даже не знает, что это за такое «еще» вы имеете ввиду – встал на защиту товарища парень с философского факультета Дженкинс по прозвищу Тиресий. – И молодец, что не знает, не испорчен как вы.

Это кто не знает, он? – вклинился в разговор Терри, сосед Рика по комнате в общежитии. – А вы видели, что я нашел у него в ящике тумбочки?

Терри полез во внутренний карман своего клетчатого пиджака и вытащил оттуда небольшую книгу с самодельной обложкой и напечатанным большими буквами названием и именем автора.

В тихом омуте черти водятся. Ладно бы «Желтый Кром» или «Дивный новый мир», но это…

Рик обиженно посмотрел на своего друга, но от невинности в его взгляде не осталось и следа.

Кто дал тебе право рыться в моих вещах? Почему ты это сделал? Почему? – допытывал соседа выведенный из равновесия молодой человек, сверля того своими глазами.

Потому что у тебя плохой вкус, вот и все. – спокойно парировал Терри. – Читал бы ты Фолкнера, Драйзера или хотя бы старину Хэма, я бы тебе и слова дурного бы не сказал. Так ладно это, но вы посмотрите сюда – и в очередной раз он привлек внимание товарищей, доставая еще одного кролика из своего пиджака. – Voilà, карты Таро.

Отдай сюда! – потребовал Рик плаксивым голосом, протягивая руку за колодой карт.

Было бы очень интересно узнать о своем будущем – вступил в разговор молодой Джеффри.

Хочешь узнать о будущем? Хотите все узнать о своем будущем? – заинтриговал сидящих рядом студентов Дженкинс, вставая со слегка шатающегося табурета. – Все очень просто.

Он потянулся за яблоком, лежащим в вазе, положил на глубокую тарелку и принялся его раскатывать.

Катись, катись, яблочко наливное по серебрянному блюдечку, – приговаривал Дженкинс, – да покажи нам города: Нью-Йорк во льду, ядерные осадки в Майами, радиацию в Джефферсон Сити, Финикс во огне – ему будет суждено воскреснуть из пепла.

Яблоко вывалилось из тарелки и упало на пол. Раздался хохот.

Ты большой пессимист, Тиресий – увещевал Дженкинса Дейл Мартин, старший брат одного из членов братства, пытаясь заглушить безудержно веселящихся. – Люди не такие дураки, чтобы сотворить эту глупость.

Ну да. Мы вертимся по кругу как это яблоко, – сказал он, пока все с любопытством наблюдали за возмутителем спокойствия с глазами навыкате – но внешняя сила, не подвластная нашему разуму, рано или поздно опрокинет нас наружу при помощи инерции, которая и будет нашим палачом.

Вскоре на реплику Дженкинса откликнулся его давний товарищ с юридического факультета Бернли:

Ты же знаешь, Тиресий, что центробежная сила – это выдумка чистой воды.

В жизни гораздо больше, чем ты можешь увидеть. И эта выдумка, как ты назвал ее, решает все. Подумайте об этом ребята. И ты, Огонек, тоже подумай об этом.

Я ничего не думаю – гордо произнес худосочный парень по кличке Блуждающий Огонек, нервно закуривая сигарету прямо за столом. – Я слаб в физике, но в области литературы я уже сделал несколько открытий.

Раздался женский кашель.

Огонек, не дыми – тут девушки сидят, между прочим, – охладил пыл разгильдяя его сосед справа.

Ладно, не буду, – сказал Огонек, вставая из-за стола.

Малохольный, какое открытие может сделать студент с литературного факультета? – спросил Стоун, но Огонька уже и след простыл.

Много чего, – ответил за Блуждающего Огонька его сосед – коротко стриженный парень в очках. – Любовь, ненависть, верность и предательство, судьба и воля, наконец.

А вам откуда известно, вы же музыкант? – спросил низким голосом неизвестный гость по имени Билли, которого привел Дженкинс.

Очень люблю книги с самого раннего детства. Они меня вдохновляют.

Разве для этого нужны книги? – задал очередной вопрос Билли. – Достаточно просто прожить свою жизнь.

Вот я про это и говорю, Билли, – продолжил Дженкинс, – человек способен прожить без особых пристрастий – конечно, кроме самых естественных и нужных. Вот посмотрите на Рика: ему ведь нужны только любовь, забота и ласка. Мужчина должен быть в объятьях женщины, а не санитаров.

За столом раздался дружный смех друзей.

Ах да, ведь Рик влюбился без памяти в нашего архиврага – злостную клеветничку и доносчицу Дороти Лисник.

Ромео нашелся, – безучастным голосом произнес Бен Кертис. – Она ведь не Джульетта, правда ее дружки тоже не прочь вызвать тебя на дуэль.

Так ведь ему надоело одному, – по-залихватски сказал Терри. – Скоро стукнет двадцать, а у него ни разу поцелуя не было, да что поцелуя – он, наверное, даже ни разу на свидании не был.

Было у него свидание с одной странной особой, – сказал парень по прозвищу Винкс на правах старого знакомого Рика. – Ну да, а кто другой захочет быть с таким недотрогой?

Ладно, Винкс, не трогай Рика, – урезонил его Кертис. – В тихом омуте черти водятся.

А по нему и не скажешь, – усмехнулся надменный парень. – Так и просидит в девках. Да, нехорошо человеку быть одному» – так, кажется, говорил Иисус, – продолжал Винкс дразнящим голосом.

Отвали, – процедил сквозь зубы скромник Рик, принявший близко к сердцу замечание своего товарища.

Да ладно тебе, не обижайся, Рик – ухмыльнулся Винкс. – Наш святоша.

В это время на кухне раздался звук бьющейся о плитку посуды – и затем голос одной из девушек: «На счастье!»

Она сказала: «Несчастье?» – спросил Гевин своего брата Коди.

Нет, она сказала: «На счастье!» – ответил Коди.

Коди Стэрп встал из-за стола и, несколько странно посмотрев на Рика, попросил его подать ему салат.

Спасибо тебе, брат, – сказал Рику Коди, когда тот передал тарелку, а потом весело подмигнул ему. – Я вот что тебе хотел сказать: повезло бы тебе, как Джеффри, встретить боевую подругу по себе.

Спасибо, – ответил Рик и благодарно посмотрел на Коди, но тот улыбался уже не ему.

Коди повернулся к Джеффри и его подруге Молли по прозвищу Мисси, которые сидели слегка приобнявшись.

Ты ведь никогда не предашь его, верно, Мисси?

Не знаю, – ответила подруга Джеффа. – Если он будет русским или статным красавцем с правильными взглядами, мне будет трудно устоять.

Что? Ты сказала с «правыми взглядами»? – спросила Мэл, одна из двух других девушек в кружке помимо Молли.

Я сказала с «правильными», а не с «правыми» – и вообще, я шучу. Не хотелось бы упасть на его глазах.

Постучав три раза чайной ложкой по бокалу, слово взял хозяин квартиры Гэрри Маккойн.

Уважаемые друзья, единомышленники и братья! Вам всем должна быть известна легенда, согласно которой Роберт Броун открыл свой закон о хаотичном движении молекул, наблюдая за роем пчел, а не во время опыта с цветочной пыльцой, как это принято считать. Однако следующий тост я хочу произнести не за ботанику, как хотели бы того биологи, собравшиеся за этим столом, а за квантовую физику, которая является прекрасным доказательством преобразующей роли анархии в истории человечества, а также хочу поднять бокал за новую теорию гравитации и за силу притяжения братских сердец, борющихся за справедливость. Выпьем до дна за Сопротивление!

За Сопротивление! – вновь раздался громоподобный возглас за столом.

У многих из «Красного кулака» комом в горле стояло предчувствие, что каждое новое партийное собрание для кого-то из них обернется плачевно. Вскоре трех друзей: Бена Кертиса, Джеффа и Гэрри – вызвали в кабинет ректора, в котором, впрочем, в тот день сидел не ректор, а его заместитель, профессор Джейкоб Смит, который вел у них лекции по одному из предметов. Это был крепко сбитый человек с мясистыми щеками а-ля Ли Джей Кобб, с постоянно нахмуренными бровями и складками на лбу. Все его боялись и уважали, но тогда своим немного уставшим видом и вальяжной позой, он будто давал друзьям надежду на дружескую беседу.

Все еще добрый день, господа, – поприветствовал друзей профессор, прищурившись и слегка приподнимаясь из кресла. – Есть ли у вас какие-нибудь предположения, почему я вызвал вас в кабинет ректора?

Маккойн, стоявший немного впереди остальных, заговорил на правах старшего:

Вы пригласили нас из-за несогласия с нашими научными взглядами?

Смит только усмехнулся.

Нет, Маккойн, вы прекрасно знаете, что ваши научные взгляды никем не возбраняются. Издревле люди слушали юродивых с благоговейным трепетом, ведь в их невнятных речах всегда искали божественную правду, но я не из-за этого пригласил вас сюда. Ваша теория гравитации – «новая», как вы называете ее, наивна и мила. Если вы всерьез пытаетесь объять необъятное, я хвалю вас за смелость, но за образ вашей жизни, сумбурный характер ваших мыслей, не ведущих ни к чему хорошему, вы должны отвечать, как и подобает настоящим мужчинам. Мистер Маккойн и мистер Кларк, в аспирантуре вы зарекомендовали себя с самой лучшей стороны – и это то, что спасает вас перед угрозой отчисления. Что касается мистера Кертиса, то приказ о его отчислении как руководителя подпольной организации, направленной на сомнительную пропаганду взглядов левого толка, и как идейного лидера кружка «Красный кулак» ректор по рекомендации декана факультета физики собирается подписать, как только приедет из командировки. И не только его одного – в общежитии уже порядком устали от ваших листовок и агитаций. Будь вы хоть немного хитрей и намного скромней, соблюдая должную конспирацию, мы бы не встретились с вами сегодня, а так – будьте готовы к самому худшему.

Джеффри опустил голову вниз, тогда как другие члены кружка смотрели прямо в сторону мистера Смита.

Отчислить с последнего курса? За полгода до конца учебы? – Кертис осмелел, поняв, что пора идти в бой с открытым забралом.

Да, а что нам делать? Либо мы вас отчислим, либо вы вновь преподнесете нам новый сюрприз, порочащий доброе, незапятнанное имя Массачусетского технологического института.

Товарищи только усмехнулись.

Вы этим ничего не добьетесь. После моего отчисления кружок возглавит Гэрри.

Не забивайте голову долгосрочными планами – вами уже вовсю интересуется ЦРУ, поскольку вы становитесь опасны. Чего стоит хотя бы выходка вашего активиста, кричавшего во всю глотку: «Смерть президенту Эйзенхауэру!»

Макойн откашлялся и спросил:

Мистер Смит, есть ли у Кертиса возможность избежать такого наказания? – встрепенулся Маккойн, чувствуя себя первым человеком в кружке.

Все решает ректор, но моя рекомендация – не в пользу провинившегося.

Когда Смит договорил, они смотрели друг другу в глаза несколько секунд, затем он продолжил:

Между прочим, Кертис, ваши однокурсники серьезно беспокоятся о вас, говорят, что вы раньше были совсем другим, пока «красная чума» не завладела вашим мозгом.

У них тоже рыльце в пуху, – сказал Кертис самодовольно.

Вы хотите сказать, что они в чем-то виноваты перед вами? – произнес Смит голосом судьи, задающего вопрос подсудимому, подложив скрещенные руки под свой едва просматривавшийся второй подбородок.

Да. Они доносят, клевещут, желают мне только плохого, – жаловался невозмутимый Кертис.

Они говорят, что думают, так же как и вы, а вы принимаете их слова за зло. В чужом глазу увидели соринку, Кертис. Кстати, а что у вас с глазами?

Бен Кертис неловко прикоснулся рукой к подбородку, будто передразнивая Смита.

Я не знаю, может быть, простуда.

Я вам тогда скажу: вы вчера перебрали сами знаете с чем. Может быть, вы хотите быть похожи на русскую деревенщину?

Кертис молчал, неподвижно смотря в сторону Смита, теперь сидевшего прямо с опущенными на подлокотники руками.

Именно так. Своим образом жизни вы уподобляетесь бродягам, маргиналам и деревенщине, ведь такие уважаемые вами люди, как Ленин, Сталин и Троцкий – тот самый революционер, которого убил агент НКВД ледоколом в Мексике, никогда не позволяли себе напиваться.

Кертис неожиданно засмеялся, и за ним начали смеяться Джеффри и Гэрри Маккойн.

Джейкоб Смит уставился в недоумении на друзей, а его лицо слегка покраснело.

Что такого смешного я сказал?

Ледорубом. Троцкого убили ледорубом, а не ледоколом, – сказал Кертис, все еще захлебываясь от смеха. – Ледокол в Мексике, вот умора!

Я просто оговорился – оправдывался Смит, боясь покраснеть как рак. – Конечно, я знаю, что такое ледокол.

Кто-то позвонил Смиту, он снял трубку и сказал: «Алло!» – но, не услышав голоса, тут же положил ее обратно.

Дело ведь не в этом. Дело в том, что вы не осознаете опасности, исходящей от Советского Союза. Вы хотя бы знаете, как они освещали в прессе ядерные испытания в Неваде? В одной советской газете написали про кровожадное американское правительство, планировавшее сжечь Лас-Вегас как новый Содом. А советские люди – простолюдины, так называемые пролы, не отличающие белое от черного и близко не знающие, сколько миль разделяют Лас-Вегас и ядерный полигон, что такое миля вообще, раз на то пошло – начитавшись этой белиберды, выходили на улицы и кричали хором: «Проклятые американцы-империалисты! Гореть им синим пламенем в аду!»

Простите, пожалуйста, – прервал речь Смита Маккойн, поправляя воротник своей рубашки, – но этого не могло случиться в период оттепели, да и по нашим сведениям, советское образование – одно из лучших в мире, если не самое лучшее.

Это вранье, – Смит был совершенно непреклонен. – А в другой газете написали, что это мы убили Сталина. Ха, да если бы мы такое сделали, нам бы еще спасибо стоило бы сказать.

Сейчас все изменилось, – заверил профессора Гэрри Маккойн. – Америка с Советским Союзом находят все больше и больше общего.

Ерунда все это, Маккойн, просто затишье перед бурей. – Смит потянулся к сигаре, лежащей на столе рядом с ним, провел ее возле носа, и с важностью восточного мудреца произнес:

Si vis pacem, para bellum.

Мистер Смит, может быть, про Хиросиму и Нагасаки тоже придумали советские газетчики?

Смелый вопрос Кертиса нисколько не смутил Смита:

Нет. Что же поделать, такова суровая правда жизни. Труман рискнул, взял грех на душу, а теперь, когда ничего не исправить, что об этом говорить? Между прочим, это именно он сказал: «Если вы хотите найти друга в Вашингтоне, то лучше заведите собаку».

Кертис буркнул себе под нос: «Старый хряк». Но кроме Джеффри и Маккойна это услышал и сам Смит.

Вы что-то сказали? – спросил профессор с едва скрываемым негодованием.

Смит посмотрел на студентов поверх своих очков, надув щеки, как хомяк, и задержал взгляд на Кертисе.

Да вы хотя бы посмотрите на себя, Кертис, на кого вы похожи: на вас брюки, как у моряков – вы у кого-нибудь из студентов видели такое? Свитер с оттопыренным воротником, как у битников, – это верх неприличия, а ваша взъерошенная прическа заставляет немедленно отправить вас к парикмахеру.

Хорошо, я вас понял, можно идти?

Иди, Кертис. Мне все равно сейчас некогда. Все свободны, еще увидимся.

Мистер Смит, можно задать вам один вопрос? – обернувшись у выхода, спросил Кертис.

Валяй, – небрежно сказал Смит.

Вам удобно сидеть в кресле ректора?

Смит открыл рот от изумления, резким движением снял очки и тут же выпалил:

Ах ты, щенок, а ну пошел отсюда с глаз долой! Еще как удобно. Завтра зайдешь еще раз в кабинет ректора поговорить о твоем отчислении. Джеффри, останься, пожалуйста, мне нужно серьезно поговорить с тобой.

Джеффри закрыл дверь и остался один на один с Джейкобом Смитом, сверлившего его своим пристальным взглядом.

Джефф, почему ты ходишь всюду за ними? Пойми, они всегда найдут обходные пути, а какими путями пойдешь ты? Кто вступится за тебя кроме Энди Кинга и старика Нортгейта? Никто, и твой виноватый взгляд не спасет тебя.

Джеффри тяжело вздохнул.

Если бы ты проявил немного больше усердия, – продолжил речь Смит, то ты стал бы великим ученым. Ты прекрасно знаешь, что за последние пару десятков лет физика стала королевой наук, а те, кто ей занимается – в особом почете. Прояви немного усердия, и ты станешь героем – вторым Максом Планком или Нильсом Бором, или, чем черт не шутит, можешь стать великим продолжателем дела Оппенгеймера. Да, не улыбайся, Джеффри, я вполне серьезно тебе говорю. Как сказал Толстой, талантливый человек, как никакой другой, нуждается в дисциплине.

Это который написал «Войну и Мир»?

Нет, Джефф, это не Лев Толстой, я тебе про Алексея – но, в общем, это совсем неважно. Лирика не для нас.

Перед глазами Джеффри почему-то возникло довольное лицо Блуждающего Огонька, но тут же исчезло.

Ты услышал меня, Кларк? – вернул Джеффри обратно в кабинет настойчивый голос профессора. – Что скажешь мне?

Я буду стараться изо всех сил, мистер Смит, – бесстрастным голосом рапортующего солдата сказал Джеффри.

Молодец, Джефф! Можешь идти и постарайся больше не говорить с этими бунтарями – Смит долго подбирал лучшее, чем «бунтари» слово и, не найдя более подходящего, добавил: – якобы бунтарями.

Когда Джеффри вышел в коридор, возле двери стоял Маккойн.

А где Кертис? – спросил Кларк.

Ушел к парикмахеру.

Джеффри посмотрел на Маккойна с недоверием.

Я шучу. О чем вы говорили? – он спросил тут же у Джеффри.

Разве ты не слышал?

Нет, у меня нет привычки подслушивать.

Смит говорил, что если я буду усердней заниматься, то из меня выйдет первоклассный физик.

Не слушай ты его – пытался увещевать друга Маккойн. – Они пытаются подавить твою волю, но это бесполезно – рано или поздно дух бунтаря все равно прорвется сам, как поток воды, смывающий плотину на реке при половодье.

Нет, больше никакого бунтарства! – уверенно заявил Клирк. – Я хочу серьезно заняться ядерной физикой.

«Пролы».

Что-что? – удивился Джеффри, услышав знакомое слово от Маккойна.

Ты слышал, что он сказал «пролы»?

Нет.

Они все знают, просто иногда легче прикинуться неосведомленными недотрогами. Так что ты хорошо подумай.

Я уже решил, Гэрри. Извини.

Увы, у Джеффри ничего не получилось: когда умерла его жена, физика была последней вещью, о чем он думал дома после лекций. В его распухшей, свинцово-тяжелой голове мигрень соперничала с мыслями о еженедельном свидании с маленьким сыном, воспитываемым родителями покойной супруги, отсудившими право на опекунство у беспомощного физика. Сын вырос очень быстро, и когда ему стукнуло шестнадцать, он покинул отчий, вернее, дедушкин дом. Неужели это и была жизнь Джеффри?

Каждый день он мечтал о мастерской, где он сможет найти средство отправить звуковую волну в недосягаемое прежде четвертое измерение для того, чтобы однажды в прошлом услышать голос своих внуков из кротовой норы. Рядом с его маленьким домом появилась одноэтажная пристройка, которую он называл флигелем. Он жил один и, как он считал, прекрасно справлялся с домашними обязанностями холостяка, вкладывая всю душу в свое дело, и никакие настойчивые советы родных и коллег бросить это «гиблую авантюру» не могли поколебать его уверенность. В тридцать один год он нанял бригаду мексиканцев, чтобы те заложили фундамент здания; через два года он выделил деньги, и рабочие воздвигли четыре стены, cкрывшие великую тайну, и крышу, спрятавшую ее от строгого взора неба.

Крис достал колоду карт – яблоко от яблони. Когда Чарли был молодым, азарт едва не сгубил его, и теперь Джеффри не хотел видеть, как то же самое произойдет с его внуками. Перед глазами старика проносится, как его сын в шестнадцать лет покинул своих родителей, уехав в Милуоки поступать в технический колледж, и кое-как сдал вступительные экзамены. Он проучился около года, но потом совершенно забросил учебу, увлекшись подпольными азартными играми. Соединив себя узами гражданского брака с некой Келли Хоуп, через полгода они ждали прибавления в семье. Тогда Джеффри набрался смелости, разузнал адрес благоверной сына и поехал в Чикаго, но своего отпрыска дома не застал.

Где он? – спросил Джеффри у подруги своего сына, едва она открыла дверь.

Чарли? Не знаю, а вы, наверное, его отец? – спросила Келли низким голосом. – Вы чем-то похожи на него.

Джеффри кивнул головой и остался стоять в дверном проеме.

А вы проходите, не стесняйтесь – пригласила нежданного гостя молодая женщина.

В прихожей был беспорядок: верхняя одежда лежала прямо на тумбочке, несколько пар женских туфель валялись на полу у самого прохода.

Вы извините, конечно, но я решила сделать генеральную уборку, – оправдывалась Келли, слегка отступая назад.

Ничего страшного, – успокоил Келли Джеффри.

Показав Джеффри пальцем в сторону кухни, Келли сопроводила его до порога, где в самом углу стоял обеденный стол с бутылками из-под пива, которые Келли поспешила спрятать в первый попавшийся ящик кухонного комода, стоявшего рядом со стиральной машинкой, также располагавшейся на кухне.

Присаживайтесь, – сказала она любезно. Вы будете чай или кофе?

Чай, если вы будете так любезны.

Она рассказала про то, что ждет ребенка.

И как же вы хотите назвать вашего первенца?

Если родится мальчик, то назову Крисом, как хотел Чарли. Он сказал, что это было ваше любимое имя. Вы, вроде бы, религиозный человек.

Может быть, был когда-то, я уже и не помню, – Джеффри посмотрел на свою сноху с выражением лица Архимеда, лежащего в ванной, близкого к открытию закона водоизмещения.

Кларк вспомнил, как ходил в церковь, ставил свечи за упокой, читал «Отче наш» перед каждым завтраком того несчастного месяца, но внезапно осознал, что это была всего лишь дань памяти жене, а никакая не вера. Он всегда знал, что после смерти нет ничего, но жуткий страх небытия однажды породил надежду, что все не так.

Видите ли, Келли, когда у человека все хорошо, он не задает себе вопросы вроде: «Есть ли жизнь после смерти?», «Видит ли меня Бог и слышит ли Он мои слова?»

Келли сочувствующе кивнула.

Я понимаю вас, – сказала Келли со вздохом.

Спасибо, Келли. А что если у вас родится девочка? Как назовете?

Барбара.

В честь Барбры Стрэйзанд?

Нет, я не очень люблю мюзиклы. Мои родители жили раньше в Санта-Барбаре, и я там провела свое детство.

Правда? Вы, наверное, тоскуете по Калифорнии?

Уже нет. Здесь стало привычно, хоть местные дети и думают, что апельсины выкапывают из земли и привозят в супермаркет.

Это вы точно заметили, – согласился Джеффри.

Келли рассказала, что Чарли едва не вляпался в криминальную историю как соучастник, когда полиция объявила его друга и партнера по мелкому бизнесу, печально известного на весь Висконсин способностью к денежным махинациям, в розыск. Чарли уехал в Иллинойс и, обосновавшись в Чикаго, вместе со своим новым компаньоном открыл свой новый бизнес подпольных игр – успешный, но весьма опасный.

Чарли так и не дождался рождения своего ребенка и приехал только через год для того, чтобы узнать, что у него родился мальчик, и, вновь обманув надежды Келли на счастливую семейную жизнь, исчез во второй раз – теперь по-настоящему надолго. Чарли обзавелся новой семьей, но новая избранница не подарила ему детей, и потому он ужасно обрадовался, когда узнал, что у него несколько лет назад появилась дочь. Через семь лет, едва Чарли узнал о законном браке матери его детей, он снова объявился в Чикаго в строгом деловом костюме и с цветами для Келли и своей дочери, которой еще ни разу не видел, но свидание с брошенной семьей не сулило ничего хорошего, и единственным светлым воспоминанием у Чарли осталась встреча с мужем Келли Брайаном, ставшего преуспевающим бизнесменом наперекор судьбе и вредной привычке пить в компании карточных шулеров и дилеров с черного рынка. Пока мать его детей готовила обед и изредка бранилась на мужчин, они сидели за кружкой пива, болтали о хоккее, бейсболе и нелегкой жизни среднего предпринимателя в Северной Америке.

Когда Джеффри вернулся из своих воспоминаний в комнату, только неоновый свет телевизора освещал зал. В этом свете Джеффри увидел Барби, которая в одиночестве сидела на диване. Джеффри решил, что Крис захотел поиграть с дедом в прятки.

А где Кристофер? Кристофер, ты где? – крикнул Джеффри. – Барбара, ты знаешь, где Кристофер?

Барби кивнула головой.

Скажешь, где?

Не-а, – ехидно сказала внучка Джеффри.

Ну и ладно, куда он денется с подводной лодки, правда? – сказал Джеффри и осторожно приобнял Барби.

Исходящая из динамиков телевизора мелодия нарушала почти непроницаемую тишину. Джеффри присел на диван, положил руки на край стола и на секунду забыл про детей, внимая голосу женщины-репортера:

«Когда наша съемочная группа вышла на железодорожной станции и в компании местного жителя пешком добралась до небольшого города Припять в ста километрах к северо-западу от Киева, мы услышали историю об этом маленьком городке расположенном всего в трех километрах от Чернобыльской атомной станции, закрытой на реконструкцию четвертого энергоблока по решению российского Института атомной энергии перед самым распадом Советского Союза. Припять – город особенный, но пусть это не введет вас в заблуждение, ведь он ничем не отличается от прочих городов из стран Беловежского соглашения, заключенного всего две недели назад. Нам достаточно было первого знакомства с городом, когда на окраине мы заглянули в продуктовый магазин – и следы продовольственного дефицита на полупустых прилавках сразу бросились нам в глаза. Безлюдные улицы выглядели необыкновенно угрюмо, особенно на фоне прекрасных зданий, подобных роскошному кинотеатру «Прометей». Мы доехали до центральной площади города и встретили много нищих и попрошаек, которые в крепкий («ядерный», как называли его местные) мороз, стояли возле горкома или сидели на скамейках с гитарами, транспарантами и собраниями сочинений Ленина. Пожилая женщина, державшая в руке транспарант с надписью «Уран, товарищи!», сказала несколько слов в наш микрофон: «Так не должно быть! Нам обещали коммунизм, а теперь мы не знаем, что нам делать».

Когда пожилая женщина узнала, что мы представляем американское телевидение, то она отвела душу как следует, откровения сыпались одно за другим: «Знаете что? Ведь вы тоже во всем виноваты. Если бы не вы, не было бы этой беды».

От парка до набережной мы решили пройтись пешком и вскоре спустились к заснеженному берегу. Наш спутник рассказал нам, что люди купаются в озере и зимой. Конечно, мы приняли его слова за шутку, но все же решили набрать воду из местного водоема к себе в ладони – она оказалась теплой. «Вода загрязнена отходами, которые выбрасывали со станции, – сказал нам мужчина. – Но это еще мелочи. В России в каждом втором городе радиационный фон превышает норму в несколько раз. Сила есть – ума не надо».

Поднявшись, мы встретились с женщиной средних лет, случайно проходившей мимо. Она оказалась учительницей английского языка – и вот, что она сказала нам: «Вы знаете (женщина говорила с британским акцентом), раньше было гораздо лучше, но после реконструкции дела у работников стали хуже: грянули сокращения и задержки зарплаты, и многие атомщики уехали на Запорожье. Половина города уехала в Славутич – там гораздо легче жить, чем здесь. Школы и детские сады пустуют, остались рабочие станции, а из жителей – самые крепкие, сумасшедшие и те, у кого нет любимых людей.

«А вы сами хотели бы уехать отсюда?»

«Нет.Мой муж был пожарником и погиб при исполнении в апреле восемьдесят шестого, а детей у нас не было. C сестрой из Славутича мы общаемся мало. Вот и живу здесь одна, в заброшенном городе».

Итак, в будущем город Припять может стать городом-призраком, если не найдется достаточно энтузиастов, готовых принять брошенный новыми условиями жизни вызов. Это был собственный корреспондент канала «Си-би-эс» Клер Даунхилл. Из Киевской области, Украина».

На экране появился ведущий в элегантном костюме и очках и через несколько секунд нарушил молчание: «Спасибо, Клер, за честный рассказ о жизни людей на другой половине шара. Мы продолжаем нашу программу».

Джеффри следил за картинками на экране как завороженный. Очнувшись, он посмотрел сначала в одну сторону, где пять минут назад сидела Барби, потом в другую сторону – и нетерпеливо прикрикнул:

Крис, выходи уже. Я знаю, что ты спрятался в шкафу. Больше спрятаться у меня негде.

В эту секунду из шкафа вылез Крис с игрушечным пистолетом и направился к Джеффри.

Защищайтесь, мистер Кларк.

Затем появилась Барби, и ребята вместе подошли к деду. Крис пустил струю воды в сторону Джеффри, и тот почувствовал холодок у виска.

Ах вы, хулиганы! – воскликнул Джеффри, увидев в невинной забаве росток бессердечия, дающий свои первые всходы. – Возьму и расскажу вашей маме, как вы нападали на деда.

Чувство обиды подступило к груди Джеффри в виде тупой боли, но, так и не дойдя до сердца, растворилась бесследно где-то в грудной клетке. Он посмотрел на детей и увидел, что Барби отчитывала Криса, а тот, потупив взгляд, смотрел вниз.

Простите, мистер Кларк, мы не хотели вас испугать, – извинился Крис, которому чувство стыда оказалось не чуждо.

«Что же тут поделать – сам и подарил», – промелькнуло у Джеффри в голове.

Эх, ребята, молодо-зелено, – вновь улыбнулся Джеффри и обнял Криса.

Джеффри был из тех стариков, которые жили прошлым, и особенно часто и с трепетом он вспоминал о последней неделе весны сорок девятого, начавшейся Днем поминовения, когда до его семнадцатилетия оставался один вечер. В тот день его мама осталась дома с подругой, а Джон Кларк с сыном отправились гулять по центру города. В Филадельфии был прекрасный, теплый майский день. Когда они вышли из кинотеатра «Мираж» с билетами на вечерний сеанс, было шесть часов вечера. Отец предложил сыну прогуляться до набережной реки Дэлавер, от которой их отделяло несколько улочек. Тогда отец Джеффри был одет в парадную военную форму с одной медалью за мужество, проявленное в ходе операции высадки войск союзников на нормандском побережье – но у всякой награды есть своя цена.

Война сделала из Кларка-старшего инвалида в последний день операции «Нептун». Прогуливаясь по берегу среди празднующих товарищей по оружию, обнимавшихся с русскими солдатами, слыша отовсюду смех и звон рюмок с водкой, он нечаянно наступил на мину, оставшуюся после дня «Д». Теперь шедшие им навстречу люди оглядывались, и, кто с уважением, кто с сожалением (чаще всего было и то и другое сразу) смотрели на него. Честь любого офицера готовит его пойти в бой в любую минуту и умереть, но кто из них готовится стать инвалидом на всю жизнь?

Никто из Кларков не думал или, по крайней мере, не подавал виду, что жизнь изменилась, что время разорвалось на «до» и «после». Отец и сын по-прежнему были вместе, и да, глотнув фунт лиха, они были по-настоящему счастливы. Отец охотно рассказывал истории о внезапных приливах в Нормандии; о трудностях, c которыми сталкивались племянники дяди Сэма; о подвигах американской армии, о которых он только слышал от боевых товарищей из других дивизий, участвовавших в высадке на пляже «Омаха»; о тех немногих, не вернувшихся с войны, лица которых изредка тревожат сновидения его сослуживцев до сих пор.

Они дошли до знаменитой аллеи Элфрета, от которой до прибрежного бульвара оставалось рукой подать, и вместе с туристами медленно двинулись по старинной мостовой, пока Джеффри резко не остановился у магазина с вывеской «Антикварный магазин Эриксона» с эмблемой фламинго – розового, как сама аллея.

Мне только кажется или у тебя правда заблестели глаза? – сказал своему сыну Джон Кларк с подзадоривающим выражением лица.

В помещении антикварной лавки их окружили редкие и таинственные товары, каждый из которых имел свою судьбу и историю. На центральной витрине лежали предметы быта, кухонная утварь, будь то китайская фарфоровая посуда, русская расписная посуда или греческие амфоры девятнадцатого века, стилизованные под античность. Справа полки были заполнены старинными брошюрами, диковинными фолиантами, разноцветными открытками и монетами, но ничто из этого не заинтересовало старшеклассника, ведь Джеффри был помешан на технике конца «викторианского века» – выражение, позаимствованное им у преподавателя литературы.

Джеффри методично осмотрел все полки сверху, затем перевел глаза в сторону: его заинтересовал нижний стеллаж витрины, расположенной слева, с ее викторианскими лампочками конца девятнадцатого века, фотокамерой из прусской Вестфалии, фонографом, граммофоном с разноцветным корпусом и пластинками из шеллака и, главное, стоявшим в самом углу черным телефоном триста второй модели.

Не суди по книге по ее обложке – ответил на немой вопрос парня продавец. – Этот телефон необычный, был сделан сыном Гульермо Маркони по чертежам отца в лаборатории Белла по заказу «Вестерн Электрик».

А где второй? – спросил отец, и взгляд Джеффри бросился в брешь между товарами на прилавке.

Извините, – доверительным тоном сказал продавец, – но второй уже был продан. Такому же парню, как и ваш сын.

Может быть, вы могли бы сказать, как найти его? – умоляюще спросил Джеффри.

Продавец только развел руками и прибавил:

Извините, но не могу, поскольку ничего о нем не знаю.

Пойдем, Джеффри, – сказал Джон Кларк слегка растроенному сыну. – Обещаю тебе, что мы найдем и второй телефон.

Правда? – с надеждой спросил Джеффри.

Конечно. Даю тебе честное слово офицера. Ну а пока тебе хватит и одного, – улыбнулся продавцу отец Джеффри и приобнял сына, давая ему понять, что пора идти домой.

Как только Джеффри пришел домой, он позвонил своему другу, сообщив о подарке к его дню рождения, сделанному его отцом наперед. И вот уже утром следующего дня они сидели на полу гостиной дома Кларков со своим другом и единомышленником Майком Бэрри, из которого мог получиться неплохой связист. Как и в день их первой встречи на трибуне школьного стадиона, Майк сидел по-турецки, заложив ступню одной ноги на другую.

Будет тачдаун, вот увидишь, – были первыми словами Майка, обращенными к Джеффри, когда нападающий футбольной команды их школы подбегал к зачетной зоне гостей, минуя толпу соперников. На трибуне хозяев, расположенной на пологом склоне перед беговой дорожкой стадиона, ликовали подростки, пришедшие поддержать свою команду.

Я же говорил, что будет тачдаун, – крикнул Майк в восторге. – Дай пять!

Майк протянул ладонь Джеффри.

В каком ты классе? – полюбопытствовал Джеффри у своего нового знакомого.

В шестом. А ты?

Я в седьмом. Как тебя зовут?

Майк. А тебя?

Джефф.

Джефф – это Джеффри? Да ладно тебе! – Майк в восторге вылупил свои черепашьи глаза.

Ну да. Меня так и зовут, а что? – недоумевал Джеффри.

Так звали моего покойного брата. – Майк неожиданно погрустнел и на секунду отвернулся. – Родители дали имя в честь моего дедушки: думали, оно принесет ему удачу, но он, к несчастью, даже не дожил до четвертого дня рождения – умер в младенчестве. А дедушка мой уже на пенсии. Живет отдельно от нас с моим двоюродным братом.

Оба подростка посмотрели на поле, где развернулась настоящая рукопашная битва между двумя командами.

А где живет твоя семья? – спросил Джеффри.

Здесь неподалеку. Хочешь, потом зайдем ко мне, ты же никуда не спешишь?

Да, я особо никуда не спешу.

Дома у Майка Джеффри встретили гостеприимно. Отец Майка Кайл и его жена Эмма оказались милыми людьми и впредь были рады каждому появлению Джеффа в доме его сына. Вскоре Кайл пригласил друзей на рыбалку. Там он учил внука и своего юного тезку, как правильно обращаться с леской, как правильно наживлять червя, когда нужно дергать удочку, чтобы рыба не свалилась в воду.

Однажды, ребята, я вас свожу поглядеть на Атлантику, а еще мы там порыбачим, – сказал однажды Кайл, и, действительно, не прошло и месяца, как он выполнил свое обещание. Впервые увидев океан, ребята едва не лишились дара речи от счастья.

Очень странная вещица, – сказал Майк задумчиво.

Нам сказали, что этот телефон был сделан по схемам Гульельмо Маркони. Ты не знаешь, кем был этот Маркони?

Еще бы.

Майк рассказал другу о выдающемся итальянском ученом Гульельмо Маркони, который изобрел телеграф.

Еще говорят, будто бы он создал телефон для связи с мертвыми, – прибавил Майк Бэрри.

Правда? Вот это да, – механически проговорил Джеффри.

Через сутки Майк принес телефон обратно в довольном расположении духа и с загадочной улыбкой.

Я вчера заметил, что коробка от телефона – с двойным дном.

Коробка была и в самом деле с двойным дном: в самом низу они нашли таинственную брошюру «Путешествия звуковых волн во времени». Внутри нее лежал рисунок, на котором были изображены три линии, соединяющие между собой три телефона и образовывавшие прямой треугольник.

Итак, один телефон – приемник, – говорил Майк. – Второй – передатчик, телефон между ними – приемник и передатчик в то же самое время, но в одном промежутке времени вещь совершенно бесполезная. Предположим, кто-то звонит из будущего: сигнал передается на тот же телефон, на той же частоте, только многими годами раньше, а потом тот же сигнал поступает на наш телефон-приемник, только на другой частоте.

В юных головах все было просто и незатейливо, как и все гениальные вещи.

И еще одна важная вещь, – продолжил Майк, – над одним из телефонов стоит вопрос.

Что это может значить?

Я даже не знаю, Джефф.

Целый день Джеффри ходил по дому, как заколдованный, думая о тайне, которая пряталась в подаренном ему телефоне. На кухне отец заметил застывший на одной точке взгляд Джеффри и спросил:

Почему ты такой задумчивый? Что-нибудь случилось?

Мне нужно найти второй телефон. Разыскать пацана, который купил его.

Джон Кларк посмотрел лукаво на сына.

Его не надо искать. Этот пацан, он – твой друг.

Майк? Ты знал о телефоне и ничего не сказал?

Извини, но я немного схитрил. За два дня до твоего дня рождения позвонил Майк и попросил тебя к телефону. Я спросил, нужно ли что-нибудь передать, и Майк рассказал об антикварном магазине на аллее Элфрета, где он нашел старинный телефон и попросил своего отца купить его. Я пообещал передать, но скрыл от тебя, решив сводить тебя на аллею Элфрета. Если бы я рассказал тебе в тот день, что мы идем за подарком на твой день рождения, то вечером после покупки ты не был бы самым счастливым подростком в Филадельфии.

Да и правда, – согласился Джеффри и неловко улыбнулся.

Самое интересное во всей этой истории, что я только привел тебя в кинотеатр «Мираж», а дальше ты сам нашел дорогу к магазину. И телефон был исключительно твоим выбором.

Разве ты не говорил, что нужно свернуть? – Кларк-младший хотел уличить отца в том, что он привел его на улицу Элфрета.

Говорил, но не сказал куда, – лукаво прищурился Джон Кларк.

Не показывал пальцем на телефон?

Показывал, но совсем не на телефон, – отец Джеффри развел руки, давая понять, что он тут ни при чем.

Джеффри задумался.

Знаешь, что за телефон ты мне подарил?

Нет, но надеюсь, что ты мне расскажешь, – судя по любопытству в голосе, Джеффри понял, что отец заинтригован.

Майк говорит, что с помощью него можно дозвониться в будущее.

А ты веришь в это? – Кларк-старший в приступе любопытства повернулся к своему сыну.

Ну да, верю, – несмело сказал Джеффри.

Отец рассмеялся.

Ты – большой фантазер, тебе нужно стать писателем-фантастом.

Пап, ты же знаешь, что у меня склонность к точным наукам.

Я все прекрасно знаю, – сказал отец и мягко улыбнулся. – Просто шучу. Надеюсь, ты станешь великим физиком – таким, как Курчатов или Оппенгеймер. Все, что тебе нужно – верить в себя.

Пойду, позвоню Майку.

Разговор по телефону с другом оказался очень коротким: Майк был занят и пообещал перезвонить на следующий день.

Привет, – прозвучал бодрый голос Майка в трубке утром на следующий день. – Раз ты уже в курсе, решил позвонить тебе со второго телефона, который якобы создал Маркони.

Да, я уже в курсе, что он у тебя. Отец рассказал.

Джеффри внезапно посетила разочаровывающая мысль, что купленный его отцом телефон ничем не отличается от ему подобных.

То есть как это – с телефона? Разве он не предназначен для разговора с будущими поколениями?

Раздался смешок Майка, а потом какой-то странный, потусторонний свист в трубке.

Нет. Твой телефон – это не волшебный артефакт, а обычный телефон, необычный только своими габаритами, – будто дразня, говорил в трубку Майк.

Ты не мог бы его мне продать? – спросил Джефф с еще теплившейся надеждой на чудо.

Нет, извини, на него у меня другие планы. Хочу подарить его деду Джеффри, вернее, не только я – мой папа настоял на этом. Хотим говорить с дедушкой чаще.

Пытаясь отвлечься от своих воспоминаний, Джеффри Кларк шел из кухни в комнату с кухонным полотенцем на плече и заварником для чая в руках – таким же, как у незабвенной миссис Нортгейт. В тот день, когда он поступил на физический факультет в Массачусcетский технологический институт, он познакомился со странным, но доброжелательным стариком, попросившим у него салфетку перед входом в фойе, и уже через полгода на внеклассных занятиях по физике встретился с профессором Эдвардом Нортгейтом, кем оказался тот причудливый, но весьма уважаемый человек. Два волшебных слова, впервые услышанные от старика, были придуманы Эйнштейном или кем-то еще шутки ради, однако они навсегда изменили жизнь мечтательного подростка – этими словами были «волны гравитации».

Летом на каникулах, когда в здании института не было почти ни души, профессор приглашал Джеффри домой. В Бостоне у первокурсника Джеффри совсем не было друзей, и потому он было рад новому приятелю – пусть между ними и лежала целая пропасть в сорок пять лет жизни и пятьсот километров между их родными городами.

Они садились за стол рядом с распахнутым окном, выходящим прямо на проезжую часть, и пили чай «Эрл Грей» с восточными сладостями и разливала воду из самовара, а мистер Нортгейт сидел за столом и читал газету.

Что там нового в мире? – полюбопытствовала миссис Нортгейт.

Сальвадор Дали написал новую картину под названием «Атомная Леда», где он изобразил свою обнаженную жену как правительницу Спарты рядом с Зевсом в образе лебедя.

Дали – не от мира сего, и все знают его как безумца, – сказала миссис Маргарет Нортгейт сварливым голосом.

Не совсем так, Мэг. Сначала он – великий художник и гений, а уже потом – сумасшедший.

Миссис Нортгейт не обратила внимания на реплику своего мужа и вместо этого обратилась к гостю:

Джефф, ты будешь чай с малиновым или вишневым вареньем?

С вишневым, если можно.

Конечно можно, дорогой.

Пока хозяйка дома накладывала варенье в розетку, Кларк завороженно смотрел на самовар.

Откуда это у вас? – с удивлением спросил Джеффри у профессора.

Купил на ярмарке в Нью-Хейвене у цыган.

Такое разве возможно? Чтобы русский самовар продавали цыгане?

Возможно, конечно, возможно. Запомни: в мире нет ничего невозможного.

Значит, любая мечта может стать явью?

Любая, Джеффри, совершенно любая, – улыбнулся Нортгейт.

Из распахнутого настежь окна раздался пронзительный скрип тормозов машины, летящей по встречной полосе, затем резкий звук сминающегося железа. Все трое испуганно посмотрели в окно в сторону проезжей части.

Господи Боже мой, – запричитала миссис Нортгейт, прижимая руки к груди. – Надеюсь, они хоть остались живы.

Нортгейт пристально посмотрел на Джеффри, щурясь без забытых в комнате очков.

Мечта или кошмар. Запомни: все возможно, парень.

Едва миссис Норгейт пришла в себя, она пошла в прихожую, надела обувь и в спешке выбежала к месту аварии. Пока из прибывшей на место машины скорой помощи выходили люди в белых халатах и ждали извлечения пострадавших, зажатых внутри помятого автомобиля, Джеффри набирался смелости для того, чтобы задать заветный вопрос.

Мистер Нортгейт, я давно хотел спросить у вас, верите ли вы в путешествия во времени?

Хороший вопрос. Видишь ли, Джефф, теория относительности допускает только путешествие в будущее, а вот отправиться назад совершенно невозможно. Но если бы такая возможность и была, она принесла бы человечеству множество бед.

Почему?

«Пусть мертвые хоронят мертвецов», – так сказал Сын Божий. Отправиться в прошлое будет означать для смельчака сошествие в Аид, где далеко не каждый мертвец будет рад чужаку. Представь, что у человека появится возможность исправить историю, куда и зачем отправились бы путешественники во времени?

Профессор исчез из кухни в спальню, где на полу у него стоял небольшой шкаф с двумя полками, и возвратился с книгой, на обложке которой Кларк рассмотрел название: «Краткая история мира в событиях и датах». Старик Нортгейт надел очки, взял книгу в руки и, открывая ее на первой странице нового раздела, читал заголовок каждого из них, а затем представлял, что было бы, попади путешественники во времени в нужное место и эпоху.

«История Ближнего Востока до первого века нашего времени».

Только представь, что мы могли бы встретиться с Иудой, дать ему тридцать сребреников просто так, рассказать ему, что его навеки проклятым именем будут вскоре нарекать самых отъявленных негодяев, и отговорить выдавать Иисуса синедриону.

«Великая французская революция».

Может быть, мы, воображаемые путешественники во времени, отправились бы в эпоху французской революции и захотели бы встретиться с Шарлоттой Корде и с помощью элементарных знаний французского эпохи Просвещения и нескольких исторических фактов убедить ее не убивать «друга народа» Жана-Поля Марата, а заставить его мучиться от экземы и угрызений совести до самой смерти.

«Первая мировая война».

Окажись мы 28 июня 1914 года в Сараево рядом с Гаврилой Принципом, молодым и глупым студентом и членом организации «Молодая Босния», поедающим сосиску с хлебом рядом с каменным мостом за десять минут до убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены, можно было бы отвлечь его внимание, пока водитель машины правителя по ошибке заворачивает не в тот переулок.

Мистер Нортгейт отложил книгу в сторону, взял в руки кружку с чаем и задумчиво произнес:

Ничто из этого не могло бы принести нам ничего хорошего, ибо благими намерениями вымощена дорога в ад.

Год с небольшим назад мой отец подарил мне на день рождения старинный телефон, – ни с того ни с сего рассказал Джеффри.

Магазин Эриксона на аллее Элфрета? – неожиданно выдал старик.

Джеффи угрюмо кивнул.

Да. Откуда вы знаете? – произнес Джеффри, едва удивление от сказанного профессором завладело им.

Однажды я зашел туда, когда был в твоем родном городе. Мне было столько же, сколько и тебе. Стоял там, рассматривал диковинные вещи, а денег их купить не было. Эх, юность – сказал с умилением профессор. – Это было начало двадцатого века – великого и ужасного.

Продавец заверил нас, что его сделал Маркони в конце тридцатых годов.

Маркони? – воскликнул профессор Нортгейт, прислонил ладонь ко лбу и на несколько минут застыл в позе древнегреческого мудреца. – Подожди, ничего не говори, дай я сам угадаю. Не хочешь ли ты сказать мне, что Маркони мог изобрести телефон времени?

Нортгейт смотрел на Джеффри, не скрывая своего восторга.

Да, ведь вы сами сказали, что все возможно.

Нортгейт кивнул.

Где твой телефон? – спросил профессор, нервно стуча пальцами по столу.

Остался дома, – и Джеффри отчего-то повернул лицо, будто показывая на юго-запад.

Хорошо бы посмотреть, – потирал ладоши Нортгейт, немного раскачиваясь на стуле.

Я могу его привезти, но я не могу выкупить второй.

Лицо Нортгейта приняло озабоченный вид.

Ты хотя бы знаешь, где он есть? – выпытывал старик у Джеффри.

Да, но не знаю, как его достать. Я думаю, что-нибудь можно придумать.

Профессор сел рядом с Джеффри, приобнял его и похлопал по плечу:

Ничего страшного, всему свое время, ну а пока, если можно, привези свой телефон – я хочу посмотреть на него.

В прихожую зашла миссис Нортгейт и через несколько мгновений появилась на кухне. У нее было бледное лицо и дрожащие руки.

Как там дела? – поинтересовался профессор.

Плохо, но врач сказал, что есть надежда.

Дай-то Бог, – сказал профессор и отчего-то зевнул.

Мне, наверное, пора в общежитие, – сказал Джеффри, вставая со стула. – Буду собирать вещи, поеду домой за телефоном.

Давай, Джефф, удачи тебе.

Неделю спустя все повторилось: будущий второкурсник вновь сидел на кухне у окна с четой Нотргейтов и пил с ними чай, следя за медленным как похоронная процессия свадебным кортежом.

А потом профессор пригласил Джеффа в свой маленький кабинет, и наконец осмотрел телефон.

Пробовал позвонить по нему?

Да. Однажды я подключил телефон, взял трубку, услышал гудки, затем детский голос. Я попросил мальчика позвать дедушку Джеффри. Он попросил подождать минуточку и ушел, но я не стал дожидаться разговора и бросил трубку. Я позвонил второй раз, но ничего не услышал.

Истинная случайность – прошептал Нортгейт.

Что-что?

Нет, ничего. Почему ты не стал дожидаться разговора?

Я испугался. Меня можно назвать трусом?

Нет, на твоем месте я тоже струхнул бы. Это все равно, что быть между Сциллой и Харибдой.

Профессор, скоро мне будет пора идти – предупредил Джеффри своего старого друга – Срочное дело.

Хорошо – неожиданно обрадовался Нортгейт. – Сегодняшний день я как раз планировал посвятить изучению твоего волшебного телефона, а для этого надо побыть в уединении и полной отрешенности. Ну а завтра я вновь жду тебя, мой юный друг и единомышленник, как всегда утром. Придешь? – с озорством спросил профессор.

Завтра среда?

Да.

Конечно прийду – ответил Джефф. – Разве могут быть сомнения?

В среду в девять часов ровно Джеффри уже разувался в прихожей старика Нортгейта, бодро пригласившего того зайти:

Проходи, есть новости.

Джеффри поспешил зайти в гостиную.

Извини, не могу угостить тебя чаем, разве что ты можешь подождать несколько минут, пока я его сделаю.

Нет, спасибо, я не хочу – отказался Джефф и нетерпеливо стал рыскать глазами в поиске коробки, в которой вчера он принес чудесный антиквариат. – Посмотрели телефон?

Да, я посмотрел, а еще прочитал много книг и газетных статей и ни в одной из них ни слова о сыне Маркони.

Значит, мы не можем позвонить в будущее? – перебил юный Кларк Нортгейта.

Почему нет? – воодушевленно произнес профессор. – Вполне возможно, его сделал современный гений. Может быть, он принадлежит к числу Нобелевских лауреатов по физике последних лет, а может быть, он только номинировался на них. Я даже подумал, что должен знать его лично, но потом понял, что не знаю настолько скрытного человека, решившего спрятаться от признания или вероятности провала и зарыть свой талант в землю.

Нортгейт покосился на стариный ларец, стоявший в углу рядом с комодом.

Зарыть наподобие клада или пустить послание в бутылке по волнам повседневности – задумчиво изъяснился профессор. – Я сейчас покажу тебе, как устроен телефон.

Профессор осторожно снял верхнюю часть корпуса телефона, обнажая его внутренности: трансформатор, конденсаторы, резисторы, магнитную катушку, заслонки, провода, звонок и микрофон.

А что это? – спросил Джефф, указывая пальцем на агрегат возле микрофона.

Нортгейт пожал плечами и улыбнулся.

Я полагаю, эта деталь нужна для спонтанного изменения частот.

Нортгейт неожиданно привстал, подошел к шкафу и с самой верхней полки достал. Открыв журнал на центральном развороте, он отдал его в руки Джеффри. С небольшой фотографии под заголовком смотрела прекрасная девушка с широкой улыбкой, выразительными глазами и безупречно симметричным овалом лица.

Знаешь ее?

Ваша жена в молодости? – предположил Кларк.

Профессор залился безудержным смехом.

Слава богу, ее нет дома. У тебя отменное чувство юмора.

«Хэди Ламарр выходит замуж в очередной раз» – прочитал заголовок Джеффри. – Кто это? Актриса? Я ее не знаю.

Это Хэди Ламарр, известная и талантливая актриса. Когда мне было тридцать пять, все мои приятели смотрели фильмы с Кларком Гейблом и Гретой Гарбо, но никто из них не знал о Хэди вплоть до середины сороковых, и на то были свои причины. Нортгейт перешел на полушепот:

Говорят, она снялась обнаженной в одном фильме начала тридцатых.

Джеффри покраснел от смущения.

Да, да, не смущайся, Джефф, тебе уже не десять лет – сказал Нортгейт в полный голос. –Так вот, когда шла война, Хэди могла в одиночку поставить весь немецкий флот на место.

Профессор Нортгейт попытался доходчиво объяснить суть изобретения актрисы, но Джеффри так и не понял, какое отношение имело механическое пианино к открытию частотной модуляции.

Увы, ее изобретению так и не уделили должного внимания, но ты можешь использовать идею этой прекрасной и умной женщины.

Профессор Нортгейт наклонился к Джеффри и еле слышно произнес:

Спонтанное изменение частот. Запомни эти слова.

Мой друг Майк говорил что-то про частоты…

Тогда у него определенно есть чутье. Однако одного чутья маловато для открытия. Упорство и труд – твои главные добродетели. Кто знает, Джеффри, может быть ты избранный?

Избранный? Но почему я?

Не знаю, но уверен, что Вселенная не станет играть с кем попало.

Дети сидели на полу неподалеку от праздничного стола и показывали фокусы друг другу. И вновь цепочка воспоминаний: это было давным-давно, в сороковых, в школе в Трентоне, где еще до войны жила семья Кларков. Один друг Джеффри посвятил его в тайны старинного фокуса, пояснив, когда нужно было произносить заклинание на латинском языке. Для посвященных в секреты фокусов магия бесследно растворялась, открываясь секретом простой ловкости рук или недюжинной смекалки, но неопытный зритель все так же завороженно смотрел и видел в обмане волшебство.

Мистер Кларк, сыграйте с нами в карты. Пожалуйста.

Извините, ребята, я не умею, – стал оправдываться Джеффри, отмахнувшись рукой.

Мы вас научим, – подмигнул дедушке Крис.

Мне некогда, – придумал новое оправдание Джеффри. – Надо идти на кухню мыть посуду.

Скучающие дети так и не добились ничего от дедушки, к которому вдруг начали испытывать интерес.

Мистер Кларк, у вас есть кабельное?

Нет, к сожалению. Отключил два месяца назад. Я мог бы рассказать сказку.

Давайте.

Какую сказку он может рассказать им? Будет ли это «Золушка» или «Приключения Пола Баньяна», а может быть, стоит рассказать сказку «Джек и бобовый стебель»? Все сказки из его детства, почти все – забытые. С тех пор, как Джеффри повзрослел, он никогда не интересовался сказками в мире, и без того наполненном волшебством и магией, которую можно увидеть в микроскоп, нарисовать на схемах или просто почувствовать.

Видишь ли, Кристофер…

Крис, – слегка недовольно поправил дедушку внук.

Извини, Крис. Я мог бы рассказать вам «Золушку», но боюсь, что уже забыл ее.

Расскажите нам. Пожалуйста.

Джеффри выбрал «Золушку» в качестве новогодней сказки и стал рассказывать, иногда запинаясь или прерывая свой рассказ, чтобы вспомнить продолжение. Когда Джеффри закончил, он выдохнул и обратился к детям.

Ну что, вам понравилось? – заискивающе спросил Джеффри.

Ну да, понравилось. Нормально, – сказали дети без особого энтузиазма.

Как ты думаешь, Крис, про что эта сказка? Какая у нее мораль?

Эта сказка про американскую мечту. Каждый рабочий или рабочая при достижении определенного стажа или за особые заслуги перед страной должны получить по «принцессе» или «принцу».

Неплохо, Крис – одобрил ответ Криса хозяин дома. – В общем-то, очень зрелое суждение для твоих лет.

А я не согласна, – заявила Барби. – На всех рабочих «принцев» или «принцесс» не хватит. Мне кажется, у этой сказки нет морали.

Сказка без морали – это для маленьких детей, – читал нотации дедушка. – Вы с сестрой уже достаточно взрослые. («Еще бы не взрослые, – ехидно подумал дедушка Джеффри).

Барби встала и с по-взрослому важным выражением лица ответила Джеффри:

Извините, конечно, но у вас маленький дом и здесь очень скучно – мы хотим погулять и заодно посмотреть ваш музей.

«Тоже мне проблема», – подумал Джеффри.

Хорошо, я с удовольствием покажу вам музей. Это проще простого, ребята. Но для начала я покажу мой собственный маленький музей – он у меня в гараже.

Они прошли по мощеной дорожке мимо мастерской к гаражу. Джеффри открыл металлическую дверь, и дети раскрыли рты от изумления – тут и там стояли странные машины: маятники, металлические шары и другие загадочные железки.

Смотрите, дети, вот резонатор Гельмгольца, – сказал Кларк, показывая на золотой шарик, – рядом – колебательный контур, следом стоит акустический маятник, а возле стены – ускоритель звуковых волн.

Мы хотим в большой музей! – капризничали снова заскучавшие дети.

Хорошо. Надевайте теплые свитера, шарфы и шапки, что вам дала мама с собой, а я пока вызову такси.

Вскоре ко двору дома Джеффри подъехала машина такси. Дети с радостью запрыгнули на заднее сиденье желтого «Форда», а дедушка сел рядом с водителем, поспешившего поздравить его с Новым годом. Через десять минут они были у маленькой площади перед трехэтажным старинным зданием.

Вот и музей, ребята, – воскликнул Джеффри c гордостью за свою страну.

Возле дверей стоял куривший сигарету охранник в шапке, показавшейся детям смешной, и, увидев знакомое лицо, он радостно помахал нежданным гостям рукой.

Мистер Кларк, никак не ожидал увидеть вас в эту ночь, – крикнул охранник, едва они вышли из такси. – С Новым годом!

С Новым годом, Эл! – поздравил охранника в ответ Джеффри. – Всего тебе самого наилучшего!

Мужчины пожали друг другу руки, пока снег продолжал падать с неба.

Вам тоже, мистер Кларк. Пусть ваши мечты сбудутся. Да, кстати, какими судьбами вы здесь?

Да я и сам не ожидал, но вот приехали гости и захотели среди ночи в музей.

Это ваши внуки? – спросил Эл, с любопытством рассматривая детей. – Милые ребята. Наверное, очень послушные.

Да, приехали сегодня утром из Иллинойса.

Правда из Иллинойса? Юноша болеет за «Чикаго Блэкхокс»? – предположил сторож Эл.

Да, болею, – лениво сказал Крис.

И кто же твой любимый игрок?

Крис назвал фамилию защитника «черных ястребов», известного своим крутым нравом.

Правда? – засмеялся Эл. – Горячая голова, нечего возразить.

Эл, можно ключи? – спросил Джеффри и уточнил, отключена ли сигнализация.

Джеффри открыл ключом входную дверь, которая была спрятана за приоткрытой металлической дверью.

На первом этаже находился гигантский скелет древней рыбы, с одного края от него в стеклянных кубах разного размера стояли чучела животных, с другого были минералы, драгоценные камни и полезные ископаемые. На втором этаже располагались артефакты жилища индейцев и утварь, затем – одежда пилигримов и предметы их быта, дальше были мундиры и прочая военная форма солдат-янки, лежащая по соседству с униформой конфедератов. Копия декларации независимости, сделанная в конце восемнадцатого века; заспиртованные остатки чая, выброшенного с британского корабля во время бостонского восстания; письменные принадлежности Бенджамина Франклина; книга Эдгара По с автографом автора на экслибрисе; лампы: от керосиновой до галогенной; телевизор «Эр-Си-Эй» сорок восьмого года – все экспонаты слились в одно неразделимое пятно. Когда у Джеффри стало рябить в глазах, а голова внезапно закружилась, он решил спуститься вниз. «Надо поскорее бросать курить», – подумал Джеффри. Облокотившись на стол в приемной музея, он наклонился к телефону, поднес трубку к уху, набрал несколько цифр на панели и снова вызвал такси. Очень скоро ему стало гораздо лучше. Пока Джеффри отходил от стола, дети вприпрыжку спускались по ступенькам музея.

Ну как, дети, вам понравилось? – спросил Джеффри.

Очень понравилось. Спасибо, мистер Кларк.

Вернувшись из музея, внуки затеяли во дворе Джеффри игру в снежки, представляя себя знаменитыми супергероями.

Я – Халк, – выкрикнул Крис и залихватски согнул руки, демонстрируя силу мышц, скрытую под одеждой. – А мой любимый прием – это атомный бросок.

Ты путаешь Невероятного Халка с Халком Хоганом. Дурачок.

Ничего я не путаю. Ладно, я больше не Халк, я – Росомаха.

Тогда я – Джина Грей.

Тогда защищайся!

Крис принял боевую стойку, а потом сделал несколько шагов навстречу сестре, изображая робота.

Я больше не Росомаха, я – Терминатор.

Тогда я – Сара Конор – парировала Барби.

Дедушка наблюдал, как их озорство возле беседки превратилось в форменное безобразие: Барби легла между сугробами, а Крис стал засыпать ее ровным слоем снега, как будто не заботясь о том, что на градуснике давно четырнадцать.

Совсем с ума сошли, – сердито сказал Джеффри себе под нос и решил выйти к ним.

Не беспокойтесь, мистер Кларк, – успокаивал Джеффри Крис. – Мы никогда в жизни не болели.

Я болела. Две недели лежала в больнице, – Барби встала, отряхиваясь от снега.

«Лежала в больнице две недели», – повторил про себя Джеффри. Все пропустил его сын, все пропустил и он сам.

Ты не в счет.

Я – в счет. Это ты – не в счет.

В Криса полетел очередной снежок от «любящей» сестры.

Третий – лишний. Кларк вернулся на кухню для того, чтобы закурить, напрочь забыв о своем недавнем пожелании бросить эту вредную привычку, а потом неспешно двинулся, чувствуя усталость во всем теле. «Чувства – тоже волны», – подумалось Джеффри. Они захватывают все тело, как морское течение – лодку, и несут его вперед к ровному берегу или, если захотят, выбросят его на камни по воле Эола. И сейчас ноги несут его к стулу для того, чтобы увидеть, как дети бросят свою забаву и направятся к приоткрытой двери за верандой дома – там, где таинственный телефон. Их пальцы возьмут трубку телефона, губы Криса произнесут пару слов, но слова зависнут в теплом воздухе мастерской и растворятся без следа. За все эти годы, Джеффри не терял веры в силу человечества исправить историю, но то ли из жгучего любопытства, а может быть из-за сомнений, одолевавших его все эти долгие годы, перед долгожданным приездом детей он оставил телефон в мастерской и не стал запирать дверь на замок, но вытащил передатчик времени из телефона и спрятал его подальше.

Через неделю после разговора с Майком, за день до поездки в Бостон, где жил один из друзей-сослуживцев Джона Кларка, а бывший возлюбленный его мамы читал лекции в одном из лучших институтов страны, Джеффри решил подключить телефон и попытать удачу – позвонить со старинного телефона. Раздался один гудок, после которого Джеффри услышал детский голос, совсем непохожий на голос его друга.

Алло, Майк? – по привычке сказал Джеффри.

Нет, это не Майк.

По юному голосу своего собеседника Джеффри понял, что обознался.

Нет? Как тебя зовут?

Меня зовут Крис.

Джеффри вспомнил, что Крисом был двоюродный брат Майка, юниор местной хоккейной команды. В ту же минуту он захотел расспросить его о спорте и пригласить его зимой на залитый возле школы каток, но он постеснялся и спросил совершенно другое.

Крис, ты не знаешь, где дедушка Джеффри?

Да, он на кухне.

Ты не мог бы позвать его к телефону?

Одну секунду. – Крис заслонил трубку рукой и затем Джеффри услышал приглушенный голос двоюродного брата Майка, звавшего кого-то по имени, которое ему почти удалось расслышать, как и просьбу Криса, обращенную к тому, кто стоял сейчас рядом с ним: – Пожалуйста, сбегай на кухню, позови дедушку Джеффри.

Кларк повесил трубку, не став дожидаться, когда дедушка Майка подойдет к телефону. Разговор с незнакомым человеком не сулил ничего, кроме неловкой попытки придумать какую-нибудь глупую причину звонка, связанную с Майком и его телефоном, и развенчания надежды на чудо. С другой стороны, он также боялся услышать свой собственный хриплый, старческий голос. Эти мысли, посетившие его за несколько секунд, пока в трубке была тишина, заставили его бросить трубку, но уже через минуту он решил, что он не хочет быть трусом. Он собрался духом, снова снял трубку, но больше ничего не услышал.

Пятнадцать лет он не вспоминал о телефоне времени, до того дня как Майк, узнав о смерти жены Джеффри, позвонил ему в Бостон, где он жил уже восемь лет.

Джефф, привет, это Майк, все еще помнишь меня? – сказал возмужавшим голосом его давний друг.

Да, привет, Майк.

Я узнал от твоих родителей, что случилось с твоей женой Молли. Решил позвонить тебе и выразить свои глубокие соболезнования. Она была такой молодой, что я даже боюсь спросить, что с ней произошло?

Несчастный случай.

Еще раз прими мои соболезнования. Ты же был мне как брат родной – жаль, что наши дороги так быстро разошлись.

Что же поделать, так распорядилась судьба, – Джеффри пожал плечами, будто Майк должен был видеть его в ту минуту.

Знаешь, что я хочу сказать тебе? Время ведь лечит, не так ли? Конечно, от ран останутся рубцы, но пройдет какое-то время, и ты будешь видеть, как растет твой сын – твоя опора и радость, как он делает первые шаги, как он идет в школу, заканчивает ее, взрослеет, крепчает, осваивает свое дело, потом создает семью – и жить тогда станет легче и веселей.

Хорошо, спасибо за поддержку, Майк.

В самом конце их разговора Джеффри осмелился спросить про старинный телефон.

Я не знаю, лучше спроси об этом у Криса лично.

Как я могу это сделать? – удивился Джеффри.

Послезавтра «Детройт» приезжает в Бостон. Крис вырос в большого хоккеиста, не слышал про него?

Нет, я не смотрю хоккей, но если твой кузен действительно приезжает, то я с удовольствием куплю билет.

Лучше застань его завтра перед входом в гостиницу возле Фэннел-Холл, в часов так девять утра.

Автобус с игроками подъехал к гостинице в полдевятого утра. Первыми, кто вышел из автобуса были грузные мужчины в возрасте, за ними последовали несколько игроков, среди которых он увидел крепкого кучерявого парня и понял, что это тот самый Крис, каким его описывал его двоюродный брат Майк. Он встал со скамейки и увереннной походкой пошел вперед, но когда он был в считанных метрах от Криса, его путь преградил охранник.

Вы куда? – бесцеремонно спросил верзила.

Мне нужно поговорить с двоюродным братом – умоляющим тоном заговорил ученый. – Вопрос жизни и смерти.

Как его зовут? – приступил к допросу амбал.

Крис…

Так, а фамилия?

Я не знаю. Может быть, Бэрри.

Верзила нахмурился.

Очень странно, что вы не помните фамилию своего двоюродного брата.

Хочешь жить – заставь вертеться других.

Крис! – прикрикнул Кларк и Крис повернул голову направо, но этого было не достаточно, чтобы тот обернулся.

Охранник внимательно посмотрел на немного странного гражданина с щетиной, в легкой куртке, в подтяжках и клетчатой мятой рубахе.

Вы знакомы с ним?

Да, мы однажды говорили по телефону, когда он жил дома у моего друга. А сейчас это вопрос жизни и смерти.

Можете объяснить подробнее?

Он знает кое-что важное. Это поможет мне вернуть жену. Она покинула меня два года назад, и я больше не могу жить без нее.

Ваша жена ушла от вас к другому? – предположил мужчина.

Да, уплыла с ним далеко отсюда.

Уплыла? С моряком? – недоуменно переспросил исполин.

Да, можно так сказать.

Охранник неожиданно улыбнулся.

Вы мне нравитесь, вы смешной парень. Ладно, я передам Крису, что вы хотите поговорить с ним. Если он согласится, то он выйдет к вам сюда.

Вскоре в тенистой аллее, ведущей к главному входу в гостиницу, показался Крис.

Здравствуйте – поприветствовал Джеффри Криса, когда тот неспешной походкой прошагал к скамейке, на которой сидел горе-ученый. – Я – друг Майка, он просил передать вам привет. Мы разговаривали с вами по телефону десять лет назад.

Правда? Я уже и не помню. За последние десять лет я поменял город, место жительства, женился, попал в дорожную аварию и перенес три сотрясения мозга прямо на льду. У меня даже была кратковременная потеря памяти.

Как вам живется в Детройте? – попытался слегка заговорить зубы Крису Джеффри.

Замечательно – дружелюбно ответил тот. – Я думаю, что у Детройта – прекрасное будущее.

Улыбка на лице, вызванная неожиданным появлением незнакомца с приветом от кузена, тут же сменилась выражением полного недоумения.

А вы, собственно, по какому вопросу?

Видите ли, я – ученый, а еще – коллекционер. Меня интересует телефон, который был в Филадельфии в доме у дедушки Майка.

Крис улыбнулся, услышав про покойного деда.

А, тот телефон. Я не знаю, что с ним случилось после смерти дедушки. Думаю, он может храниться на чердаке.

Джеффри подумал: «Сейчас или никогда».

Мне очень неловко вас беспокоить, но вы не могли бы дать адрес дома?

Да, конечно, у вас есть куда его записать?

Конечно – заверил Кларк своего собеседника, доставая блокнот. – Продиктуйте, а я запишу.

Когда адрес был записан, Джеффри от души поблагодарил Криса.

Большое спасибо!

Спасибо тебе, брат! – поблагодарил Крис Джеффри в ответ, вложив всю свою богатырскую силу в рукопожатие. – Приходи сегодня на игру. – Лицо Джеффри исказила гримасса, но не боли, а внезапной дерзости.

Обязательно – заверил Криса Кларк и продолжил: – Да, и еще я хотел кое-что у вас спросить: у вас в детстве был друг по прозвищу Берни или Барни?

Крис неожиданно засмеялся, пока его лицо само неожиданно не искривилось от боли и он не схатился за ключицу.

Ты извини, что я так плохо выгляжу, но у меня очень болит плечо. Ты кажется спросил, был ли у меня друг по прозвищу Берни или Барни?

Да.

Нет, никого не могу вспомнить… Хотя подожди: у меня был пес по кличке Джеймс Барни. Вот и все, что я могу вспомнить. А почему ты спрашиваешь?

Крис! – раздался раздраженный голос мужчины в осеннем пальто и старомодной фетровой шляпе. – Иди сюда! Сейчас нет времени на разговоры.

Ладно, я пошел. Удачи тебе! – попрощался с Джеффри Крис и пошел следом за человеком в бежевом.

Спасибо! Вам тоже.

В тот день Джеффри хотел купить билет в первые ряды ледовой арены, но вместо этого взял билет на утренний рейс до родного города и потому решил пораньше лечь спать.

Рано утром Джеффри наспех позавтракал хлопьями с молоком, сел в автобус до Филадельфии. Через несколько часов в дороге и он уже обнимался с безнадежно стареющими родителями и хвалился своими успехами, боясь любого упоминания о Мисси спустя год после своей утраты.

Молодец, Джеффри, мы тобой гордимся, – говорила мама, поправляя сыну воротник. – Конечно, ты еще не профессор, ну да и Бог с ним, – главное, что ты стал настоящим, самостоятельным мужчиной.

После ужина он посмотрел на часы и решил вновь лечь пораньше спать.

И вновь рано утром Джеффри позавтракал хлопьями с молоком и, сгорая от нетерпения, выбежал на автобусную остановку. Автобус пришел быстро, и через десять минут Джеффри приехал на место назначения. Дверь открыла молодая женщина интеллигентного вида с роскошными длинными черными волосами в слегка затемненных очках и с большими серебряными серьгами в ушах. «Совсем как цыганка», – подумал Джеффри.

Здравствуйте, – поприветствовал Джеффри незнакомку и даже улыбнулся. – Я раньше здесь жил, – вновь соврал он.

Так вы и есть тот знаменитый хоккеист Крис из «Детройт Ред Уингс»? – спросила загадочная незнакомка, с любопытством рассматривая Джеффри, который совсем не был похож на хоккеиста.

Нет, меня зовут Джеффри. Я не хоккеист, я – физик, а еще преподаватель. Я – двоюродный брат Криса, – соврал Джеффри. – В свободное время я собираю антиквариат. У вас на чердаке должен быть старинный телефон.

Ясно. Меня зовут Гейл. Вы говорите телефон? Может быть, и есть. Если вы найдете его, то можете забирать бесплатно. Проходите.

Женщина проводила его на второй этаж, на котором стояла одна кровать с матрасом и лежало много ненужного хлама.

Ищите ваш телефон вон там, – улыбнулась незнакомка и показала на чердак.

Джеффри стал копаться в коробках, набитых различным старьем, испытывая неловкость от лицезрения старых фотографий, предметов одежды времен великой депрессии и других вещей, хранивших память об умерших людях. Наконец он нашел то, ради чего пришел в дом дедушки Майка.

Вот он, – с радостью объявил нежданный гость, крепко сжимая телефон в руках. – Вот вам вознаграждение, – он протянул женщине пачку долларов. Женщина явно застеснялась.

Ну что вы, я же сказала вам – это бесплатно.

Возьмите, – настойчиво попросил женщину Джеффри. – Этот телефон очень много для меня значит, и мне будет неудобно уйти отсюда, не расплатившись.

Ну хорошо – согласилась Гейл в конце концов. – Спасибо вам. Эти деньги пойдут на благие цели, я обещаю. Да и еще: можете взять вот эти ручные часы в придачу.

Благодарю, но не стоит. Дарить часы – плохая примета. Я лучше приглашу вас в кафе как-нибудь, если ваш муж не будет возражать.

Нет, не будет, я разведена.

Пока Джеффри наблюдал за резвящимися во дворе детьми, он был спокоен. Он мыл посуду и думал, где лучше лечь спать: в мастерской или на кухне. Вдруг он вспомнил, что на антресоли у него все еще лежит коробка с газетными подшивками и вырезками давно минувших времен. Он стал на табурет, достал синюю коробку и дрожащими руками открыл ее. Рядом с кипой пожелтевших от времени бумажек лежала монетка грязно-серого цвета пятидесятого года достоинством в пять центов.

Решка, – сказал Джеффри и подкинул ее. Монетка упала на пол кухни, издав мягкий звон удара о кафель. Джеффри не стал поднимать монету, а вместо этого снова взял синюю коробку и выбрал наугад статью. Вверху размещались название газеты и дата: «Пятнадцатое августа тысяча девятьсот пятьдесят третьего года», чуть ниже жирным шрифтом было напечатано название статьи: Ядерные испытания СССР в Казахстане. Три человека погибли».

Оторвавшись от чтения статьи давно минувших времен, Джеффри выглянул в окно, где не было ни снега, ни детей. На соседней улице жуткой волчицей выла сирена. Когда совершенно забытое чувство страха забралось под кожу, у него затряслось и обмякло все тело – он решил надеть куртку и зайти в мастерскую. Из двора по соседству неизвестный ему голос выкрикивал непонятные слова, из которых он разобрал только: «Тревога!». В голове эхом из прошлого раздавался голос мистера Нортгейта, произносящего свою сокровенную фразу:

Мечта или кошмар. Запомни: все возможно, парень.

Едва открыв дверь, Джеффри вошел в дымку, заполонившую всю мастерскую, и в свете бостонского маяка он увидел странную тень фламинго с изогнутым клювом хищника и огромными когтями на длинных ногах, медленно плывущую по стене над телефоном времени. И снова ему стало плохо: в его глазах почернело, ноги дали слабину и он потерял сознание прямо на пороге.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *