Валентин Великий. Не сотвори себе кумира (сборник критических статей)

1

 

Степан Онисимович Бурачок

«Герой нашего времени» — Роман М. Лермонтова

39

 

Фаддей Венедиктович Булгарин

«Евгений Онегин», глава VII — Сочинение Александра Пушкина

55

Николай Алексеевич Надеждин

«Полтава» — Поэма Александра Пушкина Фрагменты

62

 

Михаил Алексеевич Бестужев-Рюмин

«Борис Годунов» — Трагедия А. Пушкина

71

 

Валериан Николаевич Олин

«Борис Годунов» — Сочинение А. Пушкина

74

 

Николай Алексеевич Полевой

«Повести Белкина» — Издание А. Пушкина

 

Степан Онисимович Бурачок

«Стихотворения М. Лермонтова»

80

 

Валентин Илгамович Байгильдин

«Автор «Слово о полку Игореве» Бог Слово» — Выбранные главы

124

 

 

 

Валентин Великий

 

Не сотвори себе кумира

 

Литературная критика

 

Посвящается Е. В. Латыповой

 

Будь все тихо и чинно, будь везде комплименты и вежливости, тогда какой простор для бессовестности, шарлатанства, невежества: некому обличить, некому изречь грозное слово!

В. Г. Белинский

 

Самый гений имеет надобность в критике, показующей его совершенства и недостатки

А. А. Бестужев-Марлинский

 

Глава первая

 

Александр Сергеевич Пушкин

 

 

Пророк

 

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Востань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.»

 

1826

 

А. С. Пушкин. Сочинения в трех томах.

Санкт-Петербург: Золотой век, Диамант, 1997

_____

 

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

 

Где автор мог видеть мрачную пустыню? Все пустыни залиты беспощадным солнечным светом и уж никак не могут быть мрачными.

 

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

 

Другим словами, истощённого жаждой поэта стали посещать галлюцинации. Кроме того, откуда в пустыне перепутье? Перепутье скорпионов и змей?

 

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

 

Большой знаток руского языка, каким рисуют нам Пушкина его пропагандисты, не знал, что Евангельское выражение «зеница ока» — относится не к глазам, а к сердцу, которое и есть око. Всех любопытных отсылаем к исследованиям Валентина Байгильдина, опубликованных на сайте prosa.ru

 

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

 

А до этого поэт влачился с закрытыми глазами, на ощупь?

 

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

 

Серафим, вероятно, попросту вынул затычки из ушей поэта.

 

И внял я неба содроганье,

 

Небо содрогнулось – Пушкина испугалось?

 

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

 

Ну, ангелы ладно, они летают, где им вздумается. А вот откуда в пустыне вдруг появились «морские гады», и как можно «внять» виноградной лозе, автор нам не разъясняет.

 

И он к устам моим приник,

 

Просто эротическая сцена.

 

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

 

Серафиму респект!

 

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

 

Выходит, что далее, всю оставшуюся жизнь поэт был нем, имея во рту, вместо языка, ядовитое жало змеи?

 

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

 

Вот уж в это мы точно не поверим, ибо хорошо понимаем, что вследствие подобной операции неминуемо наступает смерть пациента. И ничего сочинить он уже не может. Скорее всего, оставшуюся часть стихотворения написал за умерщвленного поэта сам серафим.

 

Как труп в пустыне я лежал,

 

Отрешая поэта от мира сего (не может быть, чтобы тот не сопротивлялся) серафим, само собой, смертельно устал. Потому и лежал, «как труп».

 

И бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

 

Эту строфу серафим переврал. Бог не может призывать пророка «жечь сердца людей», пусть даже и глаголом. А вот, что Бог мог увещевать пророка умиротворять сердца человеческие, проповедуя любовь и добро, это  у нас сомнений не вызывает, такому Богу мы верим охотно и с радостью.

 

На пушкинского «Пророка», другой поэт, Федор Иванович Тютчев, откликнулся стихотворением «Безумие»:

 

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым, небесный свод, –

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.

 

Под раскаленными лучами,

Зарывшись в пламенных песках,

Оно стеклянными очами

Чего-то ищет в облаках.

 

То вспрянет вдруг и, чутким ухом

Припав к растреснутой земле,

Чему-то внемлет жадным слухом

С довольством тайным на челе.

 

И мнит, что слышит струй кипенье,

Что слышит ток подземных вод,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход!

 

1829

 

 

 

 

 

 

 

Глава вторая

 

Константин Михайлович Симонов

 

 

Жди меня

 

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

 

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

 

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой,-

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

 

1941

 

Русские поэты. Антология в четырех томах.

Москва: Детская литература, 1968

_____

 

Жди меня, и я вернусь.

 

Любая нормальная женщина на подобный призыв к ней её благоверного, непременно огорошила бы его скалкой по голове. Разумеется, она будет ждать. Она жена ему или кто? У них уже взрослый сын! Что это он такое ей говорит! Может, подозревает её в каких-нибудь шашнях? Но, как увидим дальше, сомнения на счёт своей половины у героя таки имели место быть, и потому он строго наказывает супруге:

 

Только очень жди,

 

Знаю тебя, мол, шалава. Гляди у меня!.. Далее герой перечисляет погодные условия, при которых героине придется ждать его:

 

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

 

Ну, это ещё ничего. Можно книжку почитать. Вязать на спицах опять же. Да мало ли, чем можно занять себя в непогоду.

 

Жди, когда жара,

 

А вот это уже не просто. Солнце, речка, пляж, купальник… Инвалиды и прочие особи мужеска пола, имеющие «бронь» от фронта, так и пялятся на аппетитную фигуру солдатки. Нет, не случайно угрозой прозвучало из уст героя – «только очень жди»…

 

Жди, когда других не ждут,

 

Трудно представить, чтобы советские жёны вдруг массово перестали ждать своих мужей.

 

Позабыв вчера.

 

Почему именно «вчера»? Не содержится ли здесь намёк на имевшее место некое событие, например, свальный грех, с участием неверных жён, случившийся «вчера». И не был ли автор стихотворения участником мерзкого сего происшествия? Это биографам Симонова ещё предстоит выяснить.

 

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

 

Опасения героя понятны. Иная жена (а та, что у мужа на подозрении — в особенности) на отсутствие писем может отреагировать и так: что-то мой миленочек не пишет, не завел ли он себе на фронте каку-либо кралю, и не сбегать ли мне в отместку вечерком к Ивану Кузьмичу, что звал меня давеча на чай с малиной.

 

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

 

Надоесть ждать может «маршрутку», и тогда человек идет пешком, или берет такси. А ждать любимого человека порой — устают. Такое случается. Или, к примеру, когда двоим надоедает ждать третьего, и они начинают без него. Здесь у автора явная смысловая безграмотность.

 

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

 

А в этой строфе смысл и вовсе отсутствует.

 

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

 

Любопытно, встречал ли Симонов хоть одну мать, поверившую в гибель сына, не имея на руках «похоронки». Даже после официального сообщения о том, что красноармеец имярек пропал без вести, никакая нормальная мать не поверит, что её сына больше нет в живых. Она всегда будет ждать и надеяться. В свою очередь и мы надеемся, что читателю теперь понятно, почему редакторы советских газет «На штурм» и «Красная звезда», куда обращался Симонов, не пожелали печатать на своих страницах этот пошлый стишок.

 

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

 

Хорошие же у тебя друзья, герой, что хоронят тебя при жизни, всего лишь ввиду отсутствия от тебя писем. Вероятно, друзьям просто необходим был повод, чтобы выпить. И почему друзья не на фронте?

 

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

 

Заодно — ни-ни, а за что-нибудь другое, отчего бы и не выпить.

 

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

 

Желание героя вознести свою подругу на недосягаемую нравственную высоту нам по-человечески понятно. Только стоит ли делать это за счет оплевывания и унижения других ждущих, в числе которых мать и сын героя.

 

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

 

Герой, по всей вероятности, глубоко равнодушен к родной матери, сыну, друзьям, противопоставляя им свою подругу. Его буквально распирает самолюбие. Главное для него, чтобы жена ждала, а на остальных — плевать!

 

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой,-

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

 

Жаль только, что герой так и не разъяснил нам, что означают слова: «ждать, как никто другой». Что конкретно имеется здесь в виду? Уверен, что автор и сам этого не знал.

 

 

 

 

 

 

 

Глава третья

 

Михаид Юрьевич Лермонтов

 

 

Есть речи — значенье…

 

Есть речи — значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно.

 

Как полны их звуки

Безумством желанья!

В них слезы разлуки,

В них трепет свиданья.

 

Не встретит ответа

Средь шума мирского

Из пламя и света

Рожденное слово;

 

Но в храме, средь боя

И где я ни буду,

Услышав, его я

Узнаю повсюду.

 

Не кончив молитвы,

На звук тот отвечу,

И брошусь из битвы

Ему я навстречу.

 

1840

 

Три века русской поэзии.

Составитель Николай Банников.

Москва: Просвещение, 1968

_____

 

Есть речи — значенье

Темно иль ничтожно!

Но им без волненья

Внимать невозможно.

 

Нам трудно вообразить, чтобы вменяемый человек стал не просто с интересом, а прямо с волнением слушать чью-либо маловразумительную речь, с непонятным – «тёмным» –  смыслом, или пустяковым – «ничтожным» – содержанием.

 

Как полны их звуки

Безумством желанья!

В них слезы разлуки,

В них трепет свиданья.

 

Любопытно, найдётся ли среди читателей мужчина, который согласится собственные страстные нашептывания во время свидания с женщиной, вызванные «буйством желанья», назвать «ничтожными»? Голос страсти вытекает из сердца, звук его светел и благороден и «темным» быть не может.

 

Не встретит ответа

Средь шума мирскова

Из пламя и света

Рожденное слово;

 

Из пламя, вместо из пламени — говорит о плохом знании автором руского языка: «Не выглянет до время седина», «Погаснувших от время и страстей», «Ни даже имя своего» — всё это примеры лермонтовского насилия над падежами. Но этот автор любил изгаляться не только над языком своих стихов, но и над их смыслом, из чего нередко образовывались глупые противоречия, как и в этом его, с позволения сказать, шедевре, где «тёмные» и «ничтожные» речи рождаются из пламени «и света».

 

Но в храме, средь боя

И где я ни буду,

Услышав, его я

Узнаю повсюду.

 

Вообще-то, узнать голос собственной возлюбленной не очень-то и мудрено, забавным было бы иное, а вот, каким образом её прелестное воркование можно услышать «средь боя», нам понять не дано, если это только не голос галюцинации, на что есть указание в следующей, заключительной строфе стихотворения.

 

Не кончив молитвы,

На звук тот отвечу,

 

Просим читателя согласиться, что только не совсем психически здоровый человек может прервать обращенную к Богу молитву, ради общения с явившимся ему «звуком».

 

И брошусь из битвы

Ему я навстречу.

 

А здесь мы видим, что ради любовного свидания автор готов бросить своих сражающихся товарищей и дизертировать «из битвы», что подтверждает наше горячее убеждение в том, что речи, значение которых «темно иль ничтожно», не могут рождаться из света и пламени. Такие «речи» являются порождением похоти.

 

 

 

 

 

 

Глава четвертая

 

Осип Эмильевич Мандельштам

 

 

Ленинград

 

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

 

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

 

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

 

Петербург! я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

 

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

 

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

 

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

 

1930

 

Осип Мандельштам. Избранное.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, «Феникс», 1996

_____

 

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

 

Повествование, как мы видим, ведётся от первого лица.

 

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

 

А здесь уже от второго! Как такое возможно в одном произведении?

 

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

 

В детстве маленького Осю родители, по всей видимости, столь усердно потчевали рыбьим жиром, что этот продукт позднее мерещился ему во всём, даже в свете фонарного столба. Ассоциация, следует признать, не очень удачная, иного читателя и стошнить может.

 

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

 

Бессмысленное двустишие, нечего комментировать.

 

Петербург! я еще не хочу умирать!

 

Напомним читателю, что город Петербург бесславно почил в бозе 31 августа 1914 года, а стихотворение написано в декабре 1930-го.

 

У тебя телефонов моих номера.

 

Здесь фраза звучит навыворот. Правильно будет: «У МЕНЯ телефонов ТВОИХ номера», ибо телефонные аппараты находятся в городе, а номера в записной книжке автора, а не наоборот.

 

Петербург! У меня еще есть адреса,

 

Опять Петербург! И это при том, что стихотворение имеет недвусмысленное название: «Ленинград». Следовательно, ни о каком Петербурге в нём речь вестись не может.

 

По которым найду мертвецов голоса.

 

В своё время, сочиняя музыку на это стихотворение, Алла Борисовна Пугачёва выбросила из текста эту строку, чтобы не стращать слушателей «мертвецами». Этот факт свидетельствует о том, что с чувством художественности у эстрадной певицы дело обстоит куда лучше, чем у знаменитого поэта.

 

Я на лестнице черной живу,

 

Осмелимся предположить, что проживал поэт всё-таки в каком-никаком жилище, пусть в обветшалом и сыром, но не на лестнице.

 

……………………..и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

 

Складывается впечатление, что кто-то покушался на жизнь поэта. Может быть, он и правда обитал «на лестнице», а не в квартире? Может быть, не случайно она названа «чёрной»…

 

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

 

Домового с Кикиморой, надо полагать.

 

Шевеля кандалами цепочек дверных.

 

Когда поэт мёртв внутри себя, тогда весёлые дверные цепочки непременно будут представляться ему мрачными кандалами.

 

 

 

 

 

 

Глава пятая

 

Федор Иванович Тютчев

 

 

Умом Россию не понять

 

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить

 

1866

 

В этой известной строфе, прежде всего, заключён важный для её автора житейский смысл. Летом 1866 года Тютчев дольше обычного задержался в деревне. Рано пошли дожди. Дороги размыло. Сообщение с внешним миром прекратилось. А вместе с тем прекратилась и доставка так необходимых поэту кофе и столичных газет. На долгих три месяца распутица выбила Фёдора Ивановича из привычной жизненной колеи. Можно представить, с каким нетерпением он, не щадя лошадей, гнал их по первопутку в Петербург, мысленно повторяя: в Россию можно только верить.

 

 

 

 

 

Глава шестая

 

Михаил Юрьевич Лермонтов

 

 

Она не гордой красотою

 

Она не гордой красотою

Прельщает юношей живых,

Она не водит за собою

Толпу вздыхателей немых.

И стан ее — не стан богини,

И грудь волною не встает,

И в ней никто своей святыни,

Припав к земле, не признает.

Однако все ее движенья,

Улыбки, речи и черты

Так полны жизни, вдохновенья,

Так полны чудной простоты.

Но голос душу проникает,

Как вспоминанье лучших дней,

И сердце любит и страдает,

Почти стыдясь любви своей.

 

1832

 

Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954—1957.

Т. 2. Стихотворения, 1832—1841. — 1954. — С. 56

_____

 

Она не гордой красотою

Прельщает юношей живых

 

А чем, простите?

 

Она не водит за собою

Толпу вздыхателей немых

 

При отсутствии красоты иное было бы удивительно.

 

И стан ее не стан богини

 

Мадемуазель не следила за фигурой?

 

И грудь волною не встает

 

Хм. Сколько же ей лет?

 

И в ней никто своей святыни,

Припав к земле, не признает

 

Охотно верим. Трудно припадать к груди, которая «волною не встаёт».

 

Однако все ее движенья,

Улыбки, речи и черты

Так полны жизни, вдохновенья,

Так полны чудной простоты

 

В этом месте автор, спохватившись, что портрет получается не очень, решил подпустить поэтического туману.

 

Но голос в душу проникает,

Как вспоминанье лучших дней

 

Вот, оказывается, чем околодован был бедняжка Мишенька.

 

И сердце любит и страдает,

Почти стыдясь любви своей

 

Психологически очень точно подмечено. Когда у героини из всего прелестного набора в наличии имеется только голос, такой любви и правда можно стыдиться, но делать это всё же лучше втайне ото всех, не вынося свой стыд на публику.

 

 

 

 

 

 

Глава седьмая

 

Александр Александрович Блок

 

 

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека

 

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.

 

Умрёшь — начнёшь опять сначала

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

 

1912

 

Александр Блок. Избранное.

Москва, «Детская Литература», 1969

_____

 

Немало найдётся дипломированных умников, любящих в совершенно пустых стихах выискивать глубокие философские смыслы.

 

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

 

Почему свет фонаря у автора – «бессмысленный»? В чём вообще заключается смысл существования фонарей, спросим мы себя? В освещении улицы для ночных прохожих, ответим мы себе же. Но тогда получается, что светит фонарь вполне со смыслом, да ещё и с пользой для людей к тому же.

 

Живи ещё хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.

 

Тоже мне оригинал, открыл истину, объявленную нам тысячу лет назад:

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Екклезиаст. 27:20.

 

Умрёшь — начнёшь опять сначала

 

А вот это уж – дудки! Когда умрёшь, ничего уже не начнёшь, ни с начала, ни с конца.

 

И повторится всё, как встарь:

 

И ничего уже для тебя не повторится. Ни для кого из людей пока не повторялось. Никто ещё оттуда не возвращался.

 

Ночь, ледяная рябь канала,

 

Ночь после смерти для человека может наступить только вечная. Либо его душе будет дарована Светом вечная жизнь. Что заслужил, то и получишь.

 

Аптека, улица, фонарь.

 

Ввиду изложенного, иначе, чем игрой в форму это стихотворение мы назвать не можем. Нет у нас для этого ни малейших оснований.

 

 

 

 

 

Глава восьмая

 

Михаил Юрьевич Лермонтов

 

 

Завещание

 

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!

Поедешь скоро ты домой:

Смотри ж… Да что? моей судьбой,

Сказать по правде, очень

Никто не озабочен.

А если спросит кто-нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был;

Что умер честно за царя,

Что плохи наши лекаря

И что родному краю

Поклон я посылаю.

 

Отца и мать мою едва ль

Застанешь ты в живых…

Признаться, право, было б жаль

Мне опечалить их;

Но если кто из них и жив,

Скажи, что я писать ленив,

Что полк в поход послали

И чтоб меня не ждали.

 

Соседка есть у них одна…

Как вспомнишь, как давно

Расстались!.. Обо мне она

Не спросит… все равно,

Ты расскажи всю правду ей,

Пустого сердца не жалей;

Пускай она поплачет…

Ей ничего не значит!

 

1840

 

Три века русской поэзии.

Составитель Николай Банников.

Москва: Просвещение, 1968

_____

 

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

 

Кто такой этот брат? К кому обращено стихотворение? Тайна.

 

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!

 

Кто говорит? Просто подходят люди на улице и говорят: — Ну, брат, шабаш — скоро тебе крышка?

 

Поедешь скоро ты домой:

Смотри ж… Да что? моей судьбой,

Сказать по правде, очень

Никто не озабочен.

 

А герой-то холостяк. Гуляка! Ну да Бог ему судья.

 

А если спросит кто-нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

 

Ну, уж это, брат, дудки! Некому спрашивать. Ни жены, ни детей…

 

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был;

 

Не перестанешь совращать чужих дочерей и жён, так и будет – «навылет в грудь»!

 

Что умер честно за царя,

 

Герой, значит, военный.

 

Что плохи наши лекаря

 

Нынешние не лучше.

 

И что родному краю

Поклон я посылаю.

 

Хорошо!

 

Отца и мать мою едва ль

Застанешь ты в живых…

 

Давно служит солдат. Четверть века, не иначе.

 

Признаться, право, было б жаль

Мне опечалить их;

 

То есть, лучше бы они уже умерли? Нехорошо.

 

Но если кто из них и жив,

Скажи, что я писать ленив,

Что полк в поход послали

И чтоб меня не ждали.

 

Иногда лучше соврать.

 

Соседка есть у них одна…

Как вспомнишь, как давно

Расстались!.. Обо мне она

Не спросит… все равно,

 

Да она уж поди замужем давно. Кто же станет ждать тебя двадцать пять годков-то!

 

Ты расскажи всю правду ей,

Пустого сердца не жалей;

 

Почему обязательно пустое? Может, повстречался ей хороший парень, полюбил её, женился и теперь она «верная супруга и добродетельная мать».

 

Пускай она поплачет…

Ей ничего не значит!

 

Когда «не значит» – тогда не плачут.

 

 

 

 

 

 

 

Глава девятая

 

Три времени года Бориса Пастернака

 

 

Борис Пастернак считается классиком советской литературы. Сделаем любительский обзор трёх произведений этого поэта опубликованных в сборнике «Стихи 1956 года», Москва: Гослитиздат, 1957. Первое стихотворение называется «Весна в лесу». Уже само название настраивает читателя на лирический лад, и он, с предвкушением, ожидает от автора поэтического описания ласковых весенних пейзажей.

 

ВЕСНА В ЛЕСУ

 

Отчаянные холода

Задерживают таянье.

Весна ПОЗДНЕЕ, чем всегда,

Но и зато НЕЧАЯННЕЙ.

 

Непонятно, как весна оказалась «нечаянной», если она заявилась к поэту «позднее» обычного своего времени прихода.

 

С утра амурится петух,

И нет прохода курице.

ЛИЦОМ ПОВОРОТЯСЬ НА ЮГ,

Сосна на солнце ЖМУРИТСЯ.

 

Не вмешиваясь в амурные дела домашней птицы, заметим, что

«жмуриться», по нашему мнению, сосна не имеет никакого географического права, ибо «поворотясь на юг» она, тем самым, убрала своё личико из сферы действия прямых солнечных лучей.

 

Хотя и парит и печет,

Еще НЕДЕЛИ ЦЕЛЫЕ

Дороги сковывает лёд

Корою почернелою.

 

Трудно поверить, чтобы после устоявшейся тёплой погоды, когда солнце «печет», а земля «парит», дорога ещё «недели целые» оставалась покрыта льдом. Но вот, наконец, поэт добрался до леса.

Надеемся, что он не обманет наших ожиданий, и покажет нам весну, что называется, во всей красе, в лучшем из её первозданных нарядов, доказав закрепившуюся за ним славу одного из лучших поэтов-пейзажистов.

 

В лесу еловый МУСОР, ХЛАМ,

И снегом всё завалено.

Водою с солнцем пополам

Затоплены проталины.

 

В изумлении молча разводим руками.

 

И небо в тучах как в пуху

Над ГРЯЗНОЙ ВЕШНЕЙ ЖИЖИЦЕЙ

Застряло в сучьях наверху

И от жары не движется.

 

Вот такой вот – «грязной вешней жижицей» предстала пред советским пейзажистом «Весна в лесу» 1956 года.

 

Следующее стихотворение называется «Лето». Логично, после весны, как известно, всегда наступает лето. Даже для будущих лауреатов Нобелевской премии по литературе. Итак,

 

ЛЕТО

 

По дому бродит ПРИВИДЕНЬЕ.

Весь день шаги над головой.

На чердаке мелькают тени,

о дому бродит ДОМОВОЙ.

 

Здесь мы должны предупредить читателя, что стихотворение, по-видимому, написано в шуточном тоне, поэтому мы не станем мелочно придираться к его содержанию и дальше формы не пойдём.

 

Едва ли с нашей стороны было бы уместным иронизировать над тем, чему до нас сам автор предписал быть смешным.

 

Везде болтается некстати,

Мешается во все дела,

В халате крадется к кровати,

Срывает скатерть со стола.

 

В этом месте мы предлагаем читателю добродушно рассмеяться, чтобы не подать повода окружающим обвинить себя в отсутствии чувства юмора.

 

Ног у порога не ОБТЁРШИ,

Вбегает в вихре сквозняка

И с занавеской, как с ТАНЦОРШЕЙ,

Взлетает вверх до потолка.

 

Мало того, что советский поэт использует в своих стихах старорежимные выражения, так он ещё и рифмует их с несуществующими в русском языке словами. Гений, да и только!

 

Но кто ж тот баловник-невежа,

То привиденье, тот двойник?

Тот призрак — наш жилец приезжий,

Тот дух — наш дачник-отпускник.

 

Здесь поэт открывает нам тайну происхождения заведшейся в его доме нечистой силы – обычный квартиросъёмщик, а мы то думали…

 

На весь его недолгий РОЗДЫХ

Мы этот дом ему СДАЁМ.

Июль с грозой, июльский ВОЗДУХ

Снял комнату у нас ВНАЁМ.

 

Не нарушая слова не придираться к содержанию, мы, в тоже время, не можем не отметить оригинальную свежесть рифм.

 

Июль, таскающий в ОДЁЖЕ

Пух одуванчиков, лопух.

Июль, домой сквозь окна вхожий,

Всё громко говорящий вслух.

 

Продолжаем, хотя и не без труда, держать обещание не придираться…

 

Степной нечёсаный растрёпа,

Пропахший липой и травой,

Ботвой и запахом укропа,

Июльский воздух полевой.

 

Размыщляя над последней строфой, мы, совершенно искренне, без малейшего оттенка иронии, по справедливости признаём её очаровательной!

 

Таким запомнилось Леониду Пастернаку «Лето» 1956 года.

 

Последнее из трёх рассматриваемых нами стихотворений называется

«Осенний день». По-нашему мнению, Борис Леонидович не любил осень. Выражаясь поэтическим языком Пушкина, осень была для него не «очей очарованье», а скорее, «унылая пора», с её бесконечными дождями, дачной скукой, и насморком. И нужно сказать, что автору удалось передать нам своё, неизменное в эту грустную для него пору, настроение, посетившее его и в тот

 

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

 

Плетемся ПО ГРИБЫ.

Шоссе. ЛЕСА. Канавы.

Дорожные столбы

Налево и направо.

 

Отправившись «по грибы» в близстоящий лес, сквозь который проложено шоссе, автор, почему-то, принимает его за многие «леса».

 

С ШИРОКОГО шоссе

Идём ВО ТЬМУ лесную.

По щиколку в росе

Плутаем врассыпную.

 

Лес пугает поэта, чувствуется, что ему совсем не хочется сворачивать с «широкого шоссе» в узкую, надо полагать, чащу, а весь поход, по его мнению, затеян домашними, с целью затащить автора «во тьму лесную» и вдоволь посмеяться над его детскими страхами.

 

А солнце под кусты

На грузди и волнушки

Чрез дебри темноты

Бросает свет с опушки.

 

Здесь мы ни к чему не можем придраться.

 

Гриб прячется за пень.

На пень садится птица.

Нам вехой служит тень,

Чтобы с пути не сбиться,

 

Записки пожилого натуралиста.

 

Но ВРЕМЯ в сентябре

Отмерено так КУЦО,

Едва ль до нас заре

Сквозь чащу дотянуться.

 

Под «временем» нам, вероятно, предлагается понимать световой день. Отмечаем про себя наречие «куцо» и мысленно заменяем его наречием же: скупо.

 

Набиты кузовки,

Наполнены корзины,

Одни боровики

У доброй половины.

 

Порадуемся же от души грибному изобилию!

 

Уходим. За спиной

Стеною лес недвижный,

Где день в красе земной

Сгорел скоропостижно.

 

Юстас — Алексу: задание выполнено.

 

Так, не без пользы для здоровья, известный поэт Борис Леонидович Пастернак провёл один «Осенний день» 1956 года.

 

 

 

 

 

 

 

Глава десятая

 

Синьор Иосиф и его сбывшаяся мечта

 

 

Хотя бесчувственному телу

равно повсюду истлевать,

лишенное родимой глины,

оно в аллювии долины

ломбардской гнить не прочь.

Иосиф Бродский

 

Выскажем несколько мыслей относительно авторства известного стихотворения Стансы Васильевскому острову («Ни страны, ни погоста»), безосновательно, по нашему убеждению, приписываемого Иосифу Бродскому, лауреату Нобелевской премии по литературе.

 

Е. В., А. Д.

 

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

я приду умирать.

Твой фасад темно-синий

я впотьмах не найду.

между выцветших линий

на асфальт упаду.

 

И душа, неустанно

поспешая во тьму,

Промелькнет над мостами

в петроградском дыму.

И апрельская морось,

над затылком снежок,

и услышу я голос:

До свиданья, дружок.

 

И увижу две жизни

далеко за рекой,

к равнодушной отчизне

прижимаясь щекой.

словно девочки-сестры

из непрожитых лет,

Выбегая на остров,

машут мальчику вслед.

 

1962

 

Стихотворение это, исходя из его смысла, эмигрантского происхождения. Написано оно зрелым или даже пожилым человеком, талантливым поэтом.

 

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать

 

Те из читателей, кто жил в Советском Союзе, понимают всю бессмысленность этих строк. Даже если бы Иосиф Александрович скончался в 1962 году, предварительно составив завещание, в котором наистрожайше приказывал родственникам похоронить его не то, чтобы в Нью-Йорке или Париже, а хотя бы в болгарской Варне, то и в этом случае последняя воля усопшего — пересечь в гробу государственную границу СССР — сбыться никоим образом не могла. Человек же, имевший возможность свободного передвижения из страны в страну, довольно поскитавшийся по свету в поисках лучшей доли, но неустанно тоскующий по родине, вполне мог такое написать.

 

На Васильевский остров

я приду умирать

 

Иосиф Александрович никогда не жил на Васильевском острове и ни о каких, хоть сколько-нибудь значимых событиях жизни связанных у него с этим районом современного Петербурга, его биографы сообщить нам не могут. Видимо, ввиду того, что никаких «святых мест» Бродского на Васильевском острове попросту не существует.

 

И душа, неустанно

поспешая во тьму

 

А куда ещё, спросим мы себя, суждено «поспешать» душе несчастного эмигранта, изменившего самому дорогому, что может быть в жизни русского человека,- своей Родине. В этих строках мы чувствуем чёткое осознание автором этого непреложного факта.

 

Промелькнет над мостами

в петроградском дыму

 

Будущий создатель этого замечательного стихотворения уезжал из России в ту пору её истории (1914 — 1924) когда город на Неве назывался Петроградом. Именно поэтому «дым отечества» у него ПЕТРОГРАДСКИЙ, а не петербургский или ленинградский, что, в последнем случае, было бы естественным для ленинградца Бродского.

 

И увижу две жизни

далеко за рекой

 

В 1962 году на земном счету двадцатидвухлетнего Иосифа никакие «две жизни» не значились. У подлинного же автора в указанное им время как раз должно было быть две жизни: одна в России — другая на чужбине.

 

Самое же главное, по нашему мнению, что делает авторство Бродского невозможным, это его хорошо известная природная ненависть и презрение к России, её истории и культуре.

 

А чтобы написать стихотворение такой пронзительной ностальгической силы и берущего за душу лиризма, необходимо питать к своей Родине совсем иные чувства.

 

Стихотворение это было впервые опубликовано в сборнике: Иосиф Бродский «Стихотворения и поэмы», в издательстве Inter-Language Literary Associates, в США в 1965 году.

http://www.raruss.ru/silver-centure/1082-brodsky-first.html

 

Но незадолго до выхода книги, в письме к редактору американского альманаха «Воздушные пути» Роману Гринбергу Бродский выступил с протестом против издания своих произведений на Западе: «Делаю это по многим причинам. Главные среди них:

1) отсутствие всякой гарантии того, что в Ваших руках находятся подлинно мои произведения…»

http://www.colta.ru/articles/literature/7415?page=2

 

На первых порах, как мы видим, Иосиф Бродский пытался сопротивляться приписыванию своему имени (в целях его медийной раскрутки) чужих стихов. Но только до тех пор, пока не убедился, что эти стихи намного лучше его собственных.

 

Теперь ознакомим читателя с действительным желанием Иосифа Бродского относительно места своего упокоения:

 

 «И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи,

то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на

первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны

от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий,

туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять

и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю

маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги,

не сумев умереть в Венеции от естественных причин».

 

Иосиф Бродский – Набережная неисцилимых

(Fondamenta degli incurab)

 

Прах Иосифа Бродского покоится на кладбище Сан-Микеле в Венеции.

 

27 июня 2020 г.

 

 

 

 

 

 

Приложение 1

 

Степан Онисимович Бурачок

 

 

«Герой нашего времени»

Сочинение М. Лермонтова

Две части. СПб., 1840

 

(Разговор в гостиной)

 

— Вы читали, сударыня, «Героя» — как вам кажется?

 

— Ах, бесподобная вещь! по-русски ничего ещё не было подобного… так это всё живо, мило, ново… слог такой лёгкий! интерес — так и заманивает.

 

— А вам, сударыня?

 

— Я не видала, как прочла, — и так жаль было, что скоро кончилось, — зачем только две, а не двадцать частей?

 

— А вам, сударыня?

 

— Читается… ну, прелесть! из рук не хочется выпустить. Вот если б все так писали по-русски, мы бы не стали читать ни одного романа французского.

 

— Ну а вы, Ив. Ив., что скажете?

 

— А мне кажется, что появление «Героя нашего времени» и такой приём ему всего разительнее доказывают упадок нашей литературы и вкуса читателей.

 

Все (в голос): Ах! да как это можно!.. ах! кто этак варварски судит!.. ах! это просто зависть!.. ах! вот как убивают таланты!.. ах! помилуйте, Ив. Иваныч!..

 

Я: Mesdames, messieurs, чем так спорить да шуметь, не лучше ли теперь же развинтить всю книгу, пересмотреть все её пружины, подставки, винтики, части, обсудить и тогда?..

 

Они: Пересмотреть, обсудить… — настоящий мужчина! кто рассуждает, когда надо просто наслаждаться? «Герой» — истинное наслаждение! душечка, как мил! ужасть, как мил!

 

Я: Как вам угодно, Mesdames; я хоть для себя это сделаю, пока вы наслаждаетесь.

 

Я в самой вещи развинтил «Героя» и вот что нашёл: внешнее построение романа хорошо, слог хорош; содержание — романтическое по превосходству, то есть ложное в основании, гармонии между причинами, средствами, явлениями, следствиями и целью — ни малейшей, то есть внутреннее построение романа никуда не годится: идея ложная, направление кривое. Оболочка светского человека схвачена довольно хорошо, черты духа и сердца человеческого обезображены до нелепости. Весь роман — эпиграмма, составленная из беспрерывных софизмов, так что философии, религиозности, русской народности и следов нет. Всего этого слишком достаточно, чтоб угодить вкусу “героев нашего времени”, но в то же время для человека здравомыслящего, то есть для профана в современном героизме, слишком неотрадно; от души жалеешь, зачем Печорин, настоящий автор книги, так во зло употребил прекрасные свои дарования, единственно из-за грошовой подачки — похвалы людей, зевающих от пустоты головной, душевной и сердечной. Жаль, что он умер и на могиле поставил себе памятник «лёгкого чтения», похожий на гроб повапленный: снаружи красив, блестит мишурой, а внутри гниль и смрад.

 

— Кто же вскрывает гробы?

 

— Правда, не следовало бы; но для медико-литературного «следствия» это необходимо.

 

Вот содержание гроба: «герой нашего времени» за отличие сослан на Кавказ, в одну из заполошных крепостей. Он является коменданту крепости, штабс-капитану Максиму Максимычу. Максим Максимыч — герой прошлых времён, простой, добросердечный, чуть-чуть грамотный, слуга царю и людям на жизнь и смерть; нынче многие Максимы Максимычи переродились в «героев нашего времени». Кой-где в отставке, по хуторам, и на Кавказе по крепостям уцелели их отрывки. Здесь Максим Максимыч весь целиком! — живой; и был бы единственным отрадным лицом во всей книге, если б живописец, для большего успеха своего «героя», не вздумал оттенить добряка штабс-капитана отливом d’un bon homme — смешного чудака. Таковы уже законы лёгкого чтения — и в самом добре надо находить только забавное, смешное, иначе будет сухо и скучно. Зато как мил и как велик «герой», стоя рядом с Максимом Максимычем, который принял его в свою пустыню как друг, ласкал как брата, ухаживал за ним как отец; а тот?.. тому всё это было смешно, несносно… только что не наделял он Максима Максимыча, за любовь его щелчками по носу — жаль, автор не воспользовался этим для полноты трескучих эффектов.

 

«Герой» — настоящий герой! в дождик, в холод, целый день на охоте; все иззябнут, устанут, а ему ничего. А в другой раз в комнате ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет — он вздрогнет и побледнеет; а на кабана ходил один на один. Близ крепости жил мирный князь-черкес, у него прекрасная дочка Бэла и сын-повеса Азамат. Позвали героя и Максимыча туда на праздник. Дочь, разумеется, красавица, тут же танцевавшая, подходит к герою, поёт ему песенку, а в песенке изъясняется в любви к нему. Герой влюбляется; соперник, черкес Казбич, видит это и ревнует. У него чудесный конь. Конь ужасно нравится брату героини Азамату. Черкесы перепились, стали резаться на шашках, наш герой с штабс-капитаном за добра ума ускакали в крепость. Герой обдумывает план похищения Бэлы. Является брат её Азамат. — Тебе нравится конь Казбича? — говорит герой. Ужасно нравится, да ни за что не хочет продать! — А хочешь я тебе добуду его — что дашь? — Что угодно! — Привези мне сестру. Хорошо. — Сказано, сделано! герой украл коня у Казбича, отдал Азамату, получил Бэлу, Казбич убил отца Бэлы, Азамат пропал без вести. В первый день похищения Максим Максимыч узнал об этом и, как комендант, пришёл наказать героя: вы сделали мерзкое дело — отдайте вашу шпагу.

 

— Митька, шпагу! — сказал герой, не вставая с кровати.

 

— Зачем ты увёз Бэлу?

 

— Да когда она мне нравится?..

 

Против этой логики комендант не нашёлся, махнул рукой; а герой зажил с героиней как с женой; после четырёх месяцев она ему надоела. Он начал скучать, уходить по целым дням на охоту. Бэла стала сохнуть, плакать — это его бесило. Коменданту стало жалко, он стал урезонивать героя. Герой отвечал ему по-геройски.

 

«У меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастья других, то и сам не менее несчастлив: разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так».

 

Герой риторически распространяет эту тему, подбирая столько оправдательных статей, чтоб их достало для оправдания всех настоящих и будущих подобных героев. Это верх красноречия! Максим Максимыч не пикнул. Да тут и сам Цицерон, со своими должностями человека и гражданина, станет в тупик.

 

«Любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни, — продолжает герой, — невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я её ещё люблю, я ей благодарен за несколько минут, довольно сладких, я за неё отдам жизнь, — только мне с нею скучно… Глупец я или злодей, не знаю…»

 

— А я так знаю, — следовало бы отвечать М.Максимычу, — ты и то и другое: и глуп, как дерево, при всей остроте твоей, и зол, как голодный волк! — и если не хотел отдать за неё мимолётной прихоти, то жизни и подавно не отдашь! Но автор не велел ему так отвечать… а герой знай себе мелет героический вздор на тот же лад, несколько страниц, и кончил — «скукою».

 

«Штабс-капитан, — говорит автор, то есть сам же герой Печорин, — не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво:

 

— А всё, чай, французы ввели моду скучать?

 

— Нет, англичане.

 

— Ага, вот что!.. — отвечал он, — да ведь они всегда были отъявленные пьяницы».

 

Замечание штабс-капитана было извинительно: «чтоб воздерживаться от вина, он, конечно, старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства».

 

И, конечно, это вздор, по мнению автора.

 

Таким образом, герой разлюбил Бэлу — «на законном основании» своих оправданий. Стал скучать свободнее, бродить на охоте чаще и продолжительнее. Раз он взманил с собой и штабс-капитана. Вот они едут и видят: Казбич скачет, и что-то белое у него через седло. Герой догоняет, стреляет, подстреливает лошадь, Казбич падает, — на руках у него Бэла,— вонзает ей кинжал в спину, а сам скрывается в кустах. Бэла умирает, перед смертью она хочет быть христианкою, чтоб не разлучаться со своим героем и на том свете, потом отдумывает. Штабс-капитан сказал несколько вялых слов в её обращение, герой — ни слова! Бэла умерла, комендант плачет от глубины души, герой — хохочет!

 

Итого: воровство, грабёж, пьянство, похищение и обольщение девушки, два убийства, презрение ко всему святому, одеревенелость, парадоксы, софизмы, зверство духовное и телесное — всё это элементы первого акта похождений героя. В самом деле, должно ужасть как читаться! так легко, утешительно! и всё так мило — совершенно во вкусе образованного общества, особливо нежного пола! и так натурально — живая натура!

 

Этим я не то хочу сказать, будто грешные, грязные и порочные вещицы человеческие надо вовсе исключить из числа материалов и колеров изящной словесности и убаюкивать читателя одними добродетельными, светлыми, высокими, чистыми, которые-де так редки в падшем человечестве; нет, я хочу только, чтоб все колера картины человеческого сердца были с подлинным верны, с тёмной и с светлой стороны; чтоб читателей не водили в кабинет идеальных чудовищ, нарочно подобранных; чтобы картина грязной стороны к чему-нибудь служила, а не вредила, и чтобы автор не клеветал на целое поколение людей, выдавая чудовище, а не человека, представителем этого поколения.

 

Три месяца герой проскучал в крепости по-геройски; его перевели в Грузию в полк — и слух пропал. Через пять лет Максим Максимыч приезжает в Коби. Узнаёт, что герой его тут же у коменданта. Рад старик без памяти — ждёт не дождётся милого друга! «Вот, — думает себе, — он обрадуется мне!» У героя и лакей — герой современных лакеев. Штабс-капитан просит его доложить барину о нём. Герой-лакей не только не удостаивает ответом, даже взглядом. Всё-таки доложил. Вот Максимыч сидит возле избы на лавке и ждёт героя. Зовут чай пить, зовут ужинать, зовут спать — Максимыч сидит и ждёт, герой нейдёт. Наконец явился вожделенный. Старик хотел броситься на геройскую шею, тот довольно холодно протянул ему руку.

 

— Как я рад, М. М., ну, каково вы поживаете?

 

«— А… ты?.. а вы?.. — пробормотал со слезами на глазах старик… — сколько лет… сколько дней… да куда это?

 

— Еду в Персию — и дальше…

 

— Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший! Неужто расстанемся?.. Столько времени не видались…

 

— Мне пора, Максим Максимыч», — отвечал герой и — уехал.

 

Максим Максимыч с горя сошёл cо сцены и во всей книге больше не показывался. А только записки героя Печорина, забытые им ещё в крепости и которые на радостях при встрече не удалось отдать, вручил он г. Лермонтову. Вот эти-то самые записки, или журнал Печорина, и напечатаны, и теперь разбираются. Натурально-то оно натурально, да жаль, что не всё натуральное — изящно, не всё достойно печати и красивого оклада острыми софизмами и меткими эпиграммами. О многом и очень о многом пренатуральном не худо иногда помолчать. Впрочем, свобода — пароль романтизма! — так тут уж нечего соваться с старинными изношенными теориями. Второе похождение героя случилось в Тамани. Городишка мерзкий, никто не пускал героя на квартиру. Варвары! невежи! не пускать к себе героя наших времён! То ли дело образованный и просвещённый класс! Не только все будоары ему настежь: живи и спи сколько хочешь — но и сами спят с ним сладко и пресладко! Едва нашлась в Тамани честная семья, на краю города, на берегу моря: глухая старуха, слепой сын, и хорошенькая дочка — то были контрабандисты, герои, достойные героя наших времён. В первую же ночь герой заметил, что старуха — не глуха, слепой — не слеп и дочка — лихая девка. Он как-то стал присматриваться на красотку, намекнул ей, что он заметил их промысел. Девушка-героиня и в лице не изменилась, прикинулась влюблённою, обняла, поцеловала героя, назначила ночью свидание на берегу; герой заткнул пистолет за пояс и пошёл. Девушка ждала его, посадила в лодку, оттолкнулась — лодка поплыла; героиня обняла героя нежно-сладко: пистолет — бух в воду. Герой смекнул дело. Девка — на героя, так и тащит его в воду. Герой борется, лодка накренилась. Девка — его, он — девку; кончилось тем, что, как и следует, герой победил героиню: сбросил её в воду, та скрылась в волнах. Герой кое-как добился к берегу — идёт и видит: в стороне Ундина его выжимает косу. Подъезжает лодка с контрабандистом. Слепой принёс в лодку какой-то узел. Ундина вскочила и уехала; слепого бросили. Слепой плачет!.. Герой входит в хату. Казак его спит, шкатулки и вещей геройских нет. Он ещё пуще прогневался на человечество.

 

Что сталось со старухой и с бедным слепым? Не знаю, — отвечает герой, да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих!

 

Тем и закончилось это изящное похождение, а с ним и первая часть.

 

Вторая часть содержит в себе похождения героя на кавказских минеральных водах. Удивительное создание! все романтические элементы тут наперечёт. Но лучше прослушаем по порядку.

 

Герой приехал на воды — a propos, он богатый человек, — нанял в диком месте дикую квартиру, оделся в дикие чувства, зажил дикарём. Записывает свои впечатления в журнал, журнал вы читаете. Начинается описанием местности общими местами — мимо. Вот он описывает жителей приезжих — и туземных, и мужеских, и женских.

 

«Жёны местных властей, так сказать хозяйки вод, были благосклоннее (к волокитам); у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум».

 

Герой, хоть герой, а на сердце и на ум-таки претендует! — к чему бы уж и трогать эти пошлые вещи. Любопытно бы знать, чем пылает геройское сердце, высушенное в клочок кожи? И чем образован их ум — пустая мельница одних эпиграмм на всё и про всё; ум, которому чёрное кажется белым, а белое — чёрным? Как бы то ни было, но нет сомнения, что герой имеет о себе очень порядочное мнение.

 

«Эти дамы (туземки) очень милы; и долго милы! Всякий год их обожатели сменяются новыми…» — ну, довольно этого. Вот герой подходит к колодцу, видит и записывает: «Под виноградными аллеями… мелькали порою пёстрые шляпки любительниц уединения вдвоём, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную фуражку, или безобразную круглую шляпу». Вот ему встречается юнкер Грушницкий, знакомец по кавказским походам. Грушницкий тоже вроде героя, и потому-то генерал-герой описывает его в самых злых эпиграммах. Вот встречается им княгиня и дочь её Мери. Грушницкий в солдатской шинели влюбляется в княжну, княжна — в него, принимая его не юнкером, а страдальцем, разжалованным за дуэль, за грубости — вообще за геройские похождения. Тут столько поэзии — и княжна решительно влюбляется. Они любезничают.

 

Герой их подслушивает, подсматривает и находит за нужное отбить княжну и влюбить в себя. Приступ начинается геройски — грубостями и непристойностями. Это обращает на него внимание и, что очень естественно, привлекает тайную благосклонность княжны. Княжна решительно влюбляется, сходит с ума — княжна тоже из героинь. Маменька княгиня — тоже из героинь.

 

«Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь её невинна как голубь… Я хотел ей отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого не скажу».

 

Является ещё герой — Вернер — медик при минеральных водах; следует описание хирургического героя, на ту же стать.

 

«У него злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым дураком <…> Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе не способен». Приятели начинают говорить и за версту угадывают мысли друг друга — всё это ужас как естественно, а главное, свидетельствует о проницательности их умов.

 

«…Я убеждён, — говорит герой-медик, — …что рано или поздно, в одно прекрасное утро я умру.

 

— Я богаче вас, — отвечает генерал-герой, — у меня кроме этого есть ещё убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться».

 

С этой минуты герои отличили в толпе друг друга.

 

«— Заметьте, любезный доктор, — сказал генерал-герой, — что без дураков было бы на свете очень скучно… Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всём можем спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга, одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства (разумеется, всё это вздор — да в повести очень мило!)… Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя».

 

Одним словом, видимо, что герой теперь, когда дело пошло на откровенность, очень хорошего о себе мнения, и резон — иначе стал ли бы он записывать подобные ничтожества и выдавать за вещи удивительно умные.

 

Но для полноты комплекта недостаёт ещё одной героини — замужней. Вот она является на водах.

 

— Вера! — вскрикнул герой. — Мы давно не видались.

 

«— Давно, и переменились оба во многом.

 

— Стало быть, уж ты меня не любишь?

 

— Я замужем! — отвечала она.

 

— Опять? Однако несколько лет назад эта причина также существовала, но между тем…»

 

Одним словом, вы понимаете героиню. Муж её — почтенный, добрый старичок. «Я не позволил себе над ним ни одной насмешки, — говорит автор-герой, — она его уважает, как отца, — и будет обманывать, как мужа… <…> Гроза застала нас в гроте и удержала лишние полчаса».

 

Вот теперь драма сформирована. Вера, живущая в одном доме с княжной, хочет играть роль доброй жены. Герой влюбляется в княжну, княжна — в него. Вера сохнет от ревности. Юнкер Грушницкий, произведённый в прапорщики, вместе с серою шинелью утратил всю свою прелесть и любовь княжны — она отделала его наотрез. Тот замышляет дуэлью постращать героя, советуется с подобными себе героями, генерал-герой подслушивает. Между тем собралась кавалькада гуляющих, все герои поскакали, княжна с генерал-героем едут рядом; случилось переезжать через быструю речку, у княжны закружилась голова, герой обнял её стан по-геройски, мимоходом поцеловал её — княжна ни гу-гу. Потом княжна, как героиня, призналась ему в любви, самоотверженный герой признался ей, что он её не любит. Княжна слегла в постель. Между тем Вера из ревности разнежилась, назначила ему в отсутствие мужа свидание у себя ночью. Грушницкий как-то проведал и стерёг героя, который ночью после свиданья стал спускаться из окна на двух связанных шалях, и когда он был против окна княжны, соперник с товарищем хотели поймать его, он сшиб их с ног — один из них выстрелил. Жители будто бы сочли это за нападение черкесов. История разгласилась. Грушницкий въявь говорил, что герой был ночью у княжны. Герой вступился и вызвал на дуэль — стреляться на краю отдалённой скалы в шести шагах, чтоб убитый свалился в бездну и отвлёк подозрение. Герой убил Грушницкого, тот свалился. «Finita la comedia!» — сказал герой своему секунданту, герою-доктору.

 

История разгласилась. Дело ясно, хотя улик не было. Старичок, муж Веры, смекнул, в чём дело, посадил жену в карету и поскакал. Герой захотел ещё раз поцеловать её и поскакал на измученном коне, загнал его насмерть, пешком идти не мог; герой «упал на траву и как ребёнок заплакал». Вообще, описание этой неудачи самое патетическое.

 

«Вся моя твёрдость, — пишет герой-автор, — всё моё хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если бы в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся».

 

Удивительное дело, как эти герои трактуют себя высоко! Делая физическое и моральное душегубство, они считают себя твёрдыми и хладнокровными. Душа у них тверда — когда она валяется в грязи неистовств романтических. Рассудок у них здраво говорит — когда они мелют дичь хорошим слогом; и они думают себе, что в это время не за что от них отворачиваться с презрением! Поди же, сговорись ты с ними.

 

Между тем начальство, как видится, неспособное понимать все тонкости и прелести современного героизма, за похождения героя назначило его в крепость к Максиму Максимовичу, где уже и видели его. Герой собрался, пришёл к княгине проститься; она говорит: «Дочь моя умирает от любви к вам; что вас удерживает? Женитесь». Герой просит позволения говорить с самой княжной. Княжна приходит. «Я вас дурачил, княжна; я не люблю вас и не женюсь на вас», — сказал герой, почтительно поклонился, ушёл — тем и кончилось.

 

Нечего греха таить, Печорину хотелось выставить свой героизм в самых колоссальных размерах — и он, как говорится, пересолил. Все герои и героини, без исключения, как ни подделываются под тон и манеры высшего круга, так и выглядывают из-под своих маскарадных кафтанов казарменными героями и героинями — ни одного порядочного, сносного человека; решительно все несносны, потому что поддельны, утрированны.

 

Последняя повесть — «Фаталист» — из записок того же героя, Печорина. Он где-то в батальоне. К майору собрались офицеры и заговорили о предопределении; герой тут, видимо, хотел блеснуть философским удальством. Поручик Вулич, серб, встаёт и говорит: «Вы мелете вздор!» — и в самой вещи они мололи вздор, опять-таки хорошим слогом, на манер геройской философии. Вулич снял со стены один из множества пистолетов, спрашивает у хозяина — заряжен ли? — «Не знаю». — «Тем лучше».

 

Он приставляет себе пистолет ко лбу и говорит: «Держу пари, что я не застрелюсь». Герой вынимает деньги и держит пари. Все оцепенели, кроме героя. Вулич насыпает пороху на полку, пистолет ко лбу — бац!.. вспышка. Он снова насыпал, прицелился в фуражку, и пуля пробила её — все ахнули.

 

— Видите ли, — говорит Вулич, — вот что значит предопределение.

 

— Ты сегодня умрёшь, я это вижу по глазам твоим, — сказал ему герой.

 

Вулич пошёл домой; навстречу ему пьяный казак с обнажённою шашкой, который в неистовстве гнался за свиньёй, разрубил её. Вулич спрашивает пьяного: «Кого ты, братец, ищешь?» «Тебя», — сказал казак и разрубил его шашкой от плеча до сердца. Тот, разумеется, умер, а герой, обещавшись «продолжение впредь», пускается в нравственную философию, говорит что-то о суеверии предков и прибавляет: «А мы (ради истины имейте мя, купно со многими, отреченна, мы, жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому что знаем его невозможность* и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому**, не имея, как они, надежды, ни даже того неопределённого, хотя и сильного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою***. И много других подобных дум проходило в уме моём (NB — и легло на бумагу в моём журнале); я их не удерживал, потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлечённой мысли; и к чему это ведёт?****”

 

* Софизм.

 

** Софизм и ложь.

 

*** Софизм и вздор.

 

**** Софизм и вздор высшего порядка.

 

Такова вся книга — ни одна строчка не успокоит вашего сердца. Всё это практически почерпнуто в современных образцах лёгкого чтения. Верно сказано: «В злохудожну душу не внидет премудрость». Истина есть дар и милость Божия — она даётся только достойному, кроткому и смиренному. Человек ожесточённый, самонадеянный, думая говорить истину, говорит ложь. Везде, где Печорин философствует, он удивительно верен с этой стороны характеру ожесточённых. Таков он и в отрывке, сейчас приведённом.

 

Нельзя лучше придумать эпитафии на могилы всех «героев нашего времени»! Софизм на софизме, ложь на лжи, нелепость на нелепости — как сами они. Между тем здесь мотив всего романа: именно эта тема развита в ней в лицах и в словах. Психологические несообразности на каждом шагу перенизаны мышлением неистовой словесности. Короче, эта книга — идеал лёгкого чтения. Она должна иметь огромный успех! Все действующие лица, кроме Максима Максимовича с его отливом ridicul`я — на подбор удивительные герои; и при оптическом разнообразии все отлиты в одну форму — самого автора Печорина, генерал-героя, и замаскированы кто в мундир, кто в юбку, кто в шинель, а присмотритесь: все на одно лицо и все — казарменные прапорщики, не перебесившиеся. Добрый пучок розог — и всё рукой бы сняло! Ну да впрочем это всё — вымышленное самим Печориным для «вящего эффекта»: в натуре этакие бесчувственные, бессовестные люди невозможны. Ванька Каин4 и тот, бывало, зарежет человека и мучится совестью; а у этих господ и госпож совести будто вовсе и не бывало. Много есть эгоистов, негодяев, которые перед людьми кажутся, будто для них ничего нет святого, но в душе, в своём журнале они совсем другое чувствуют и пишут. А тут герой точно доска: к доске прибита мыслительная машинка; машинка вертится по ветру, а внутри ничего не отдаётся — ни разум, ни чувство, ни совесть. Это психологически невозможно.

 

Не стану повторять того, что сказано о лёгком чтении вообще — теоретическая его нелепость ещё виднее на практике. Коль скоро литература должна быть служба Богу в лице человечества, то спрашиваю: какую услугу принесёт человечеству портрет такого героя? Разве ту, что после него число героев гораздо порасплодится, а уж никак не убавится, потому что книга читается, герой мил, умён, остёр, в самых неистовствах своих он кажется только жертвою судьбы. Все свои поступки, то есть проступки, он с такой наивностью выбеливает, по-видимому черня. Я не хлопочу уже о том, что в этом лёгком чтении нет ни религиозности, ни народности — до них ли тут. Но тут нет и философии, то есть здравого смысла — всё подбор софизмов. Возьмите общие места здравого смысла, выверните их наизнанку, и получите самые новые, самые острые софизмы, которые в жару чтения ударят вас своею спиртуозностью и покажутся за что-то.

 

Многое на свете умно, да не разумно: снаружи — ангел света, а внутри — чёрт. И чёрт умён, да не разумен, и оттого-то он — ложь. Наши силы душевные — ум, чувственность и пожелание — очень непрочны без поддержки сил духовных: разума, чувства и воли. Ум одинаково логически и математически способен мыслить ложь и истину, смотря по тому основанию, исходной точке, какие даст ему разум. И когда разум помрачнён, ум мелет вздор. Эстетическое чувство, элемент чувственности — самое своекорыстное чувство: оно во всём ищет только себя, своих наслаждений; оно одинаково услаждается и картиной зла и картиной добра. Но при свете духовного чувства эстетическому вкусу сносны картины зла, уродства, неистовства. Пожелание равно стремится и к добру и к злу, было бы только желательно; но под управлением обузданной воли духа оно избирает только доброе и уклоняется от зла; и в случае нарушения этого порядка — душа страдает.

 

Итак, в ком силы духовные заглушены, тому герой наших времён покажется прелестью, несмотря, что он — эстетическая и психологическая нелепость. В ком силы духовные хоть мало-мальски живы, для тех эта книга — отвратительно несносна. Как ни жаль хорошее дарование посвящать таким гадким нелепостям, из одной только уверенности, что они будут иметь успех. Дело давно известное, чем всего скорее угодишь слабым людям! — но дело ли художника пользоваться этою слабостью людей, тогда как художник и призван именно врачевать эту слабость, а не развивать её? Вот где истинное, истинное искусство! Всё этому противное, просто — фокус-покусничество, достойное всего презрения благонамеренной критики. И признаюсь, ни за что бы я не упомянул о герое, если бы он не понадобился как образец лёгкого чтения, для наглядного пояснения нелепости романтических теорий лёгкой словесности.

 

Тот класс людей, для которых убийственна, невыносима компания с самим собой, которые ищут многолюдства, говорят, слушают что бы то ни было, только чтобы говорить и слушать других, а не самих себя, не внутренние укоры чувства и совести, для таких, когда нужда прикуёт их дома, герой нашего времени — находка: не выходя из дому они чувствуют себя в кругу знакомцев, заглушают чувство своего одиночества — и пресчастливы, и книга — чудо! Все таковые, разумеется, не согласятся со мной — да я и не гонюсь за этим. Слава Богу, и без них не клином свет сошёлся, для добрых благоразумных людей, хотя бы ни одна душа такая не встретилась нашему герою — новая несообразность с натурой.

 

Ещё раз спрашиваю: нужно ли, чтобы повесть, вызвавшись рисовать нам человека с натуры, рисовала игру и борьбу его духовной стороны с душевною? В герое этого нет: вы видите только душевную его сторону, и то с одной внешней оболочки, да и ту не верную, не зрелую, но хорошо одетую, да и та во всём успевает, везде торжествует; всё высокое, милое, благородное, усладительное — ниц перед ней; это душевное молодечество, то есть современный мнимый героизм, так и топчет всё духовное. Злые люди могут затоптать добрых — это в порядке вещей, но злые чувства никогда не одолевают чувств духовных. Пока человек живёт, они каждую минуту пробиваются и воплями своими не дают ему покоя, особливо в минуты одиночества. А чтобы вы меня ещё яснее поняли и убедились, что я не придираюсь, то я хочу показать, как удачно соблюдены условия истинного романа в «Мещанине». Вкус наш много зависит от образа мыслей о вещах.

 

  1. Ю. Лермонтов: pro et contra / Сост. В. М. Маркович, Г. Е. Потапова, коммент. Г. Е. Потаповой и Н. Ю. Заварзиной. — СПб.: РХГИ, 2002. — (Русский путь).

 

 

 

 

 

 

Приложение 2

 

Фаддей Венедиктович Булгарин

 

 

«Евгений Онегин»

Роман в стихах, глава VII

Сочинение Александра Пушкина

 

Как стих без мысли в песне модной

Дорога зимняя гладка.

«Евгений Онегин», глава VII, стр. 35

 

В № 3 «Московского телеграфа» на сей 1830 год (на стр. 356 и 357) объяснено нынешнее состояние общего мнения в литературе и, между прочим, сказано: «Ныне требуют от писателей не одной подписи знаменитого имени, но достоинства внутреннего и изящества внешнего». — Справедливо! Медленное траурное шествие «Литературной газеты» и холодный прием, оказанный публикою поэме «Полтава» (о которой так остроумно сказано было в № 2 «Вестника Европы» на стр. 164, служат ясным доказательством, что очарование имен исчезло. И в самом деле, можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, какова, например, глава VII «Евгения Онегина»? Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение сочинителя «Руслана и Людмилы», пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII — два маленькие печатные листика — испещрена такими стихами и балагурством, что в сравнении с ними даже «Евгений Вельский» кажется чем-то похожим на дело. Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения! Совершенное падение, chute complete!

 

Итак, надежды наши исчезли! Мы думали, что автор «Руслана и Людмилы» устремился за Кавказ, чтоб напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, — и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять «Онегин», бледный, слабый… Сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину! — Читатели наши спросят: какое же содержание этой VII главы в 57 страничек? Стихи «Онегина» увлекают нас и заставляют отвечать стихами на этот вопрос:

 

Ну как рассеять горе Тани?

Вот как: посадят деву в сани

И повезут из милых мест

В Москву на ярмонку невест!

Мать плачется, скучает дочка:

Конец седьмой главе — и точка!

 

Точно так, любезные читатели, все содержание этой главы в том, что Таню везут в Москву из деревни! Все вводные и вставные части, все посторонние описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, что как в предыдущих главах, так и в этой автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей мертвой душе (см. стр. 9, стих 3), которой все кажется темно, и проч. Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томление, слыша беспрерывное повторение одного и того же. Глава начинается описанием весны (старая песня), которою наслаждаться поэт выкликает из города поименно разные лица. Между прочим является новое сословие. Поэт кличет:

 

Вы, школы Левшина птенцы,

Вы, деревенские Приамы!

 

Что такое птенцы школы Левшина? Для этого в конце книги находится объяснение следующего содержания: «Левшин, автор многих сочинений по части хозяйственной». Что мы узнали из этого объяснения? Левшин писал и о лошадях, и об овцах, и о курах. Не это ли птенцы? Не их ли вызывают на пир весны? Не догадываемся! А кто таковы деревенские Приамы? Где деревенская Троя? Где ее Гомер? Объяснения нет — и мы отвечать не можем. Думаем, однако ж, что Приамы находятся в стихе для рифмы: дамы. Далее поэт выкликает своего благосклонного читателя оставить город неугомонный в своей коляске выписной, город, где этот читатель, по словам поэта, веселился всю зиму с музой своенравной певца «Онегина»! Уж подлинно своенравная муза!

 

На стр. 13 мы с величайшим наслаждением находим две пропущенные самим автором строфы, а вместо их две прекрасные римские цифры VIII и IX. Как это мило, как это пестрит поэму и заставляет читателя мечтать, догадываться о небывалом! Это производит полный драматический эффект, и мы благодарим за сие поэта!

 

После двух пропущенных строф, в строфе X, вас уведомляют, что Олинька, за которую убит Ленский, вышла замуж за улана. Об нем никто не грустит, и очень хорошо. Сам поэт говорит:

 

На что грустить?

 

Ныне грустят так, из ничего, а о смерти друзей не беспокоятся. И дельно. Вслед за этим описание вечера:

 

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

 

Вот является новое действующее лицо на сцену: жук! Мы расскажем читателю о его подвигах, когда дочитаемся до этого. Может быть, хоть он обнаружит какой-нибудь характер.

 

При тихом журчании вод и жужжании жука Таня идет в поле, видит перед собой господский дом и входит в него: это дом Онегина. Ей показывают опустелые комнаты любовника, где она находит кий, отдыхающий на биллиарде, манежный хлыстик, а в кабинете портрет лорда Байрона (вероятно, для того, чтоб читатель помнил, с чем должно сравнивать «Онегина»), чугунную куклу и сочинения Байрона:

 

Да с ним еще два-три романа,

В которых отразился век

И современный человек

Изображен довольно верно,

С его безнравственной душой,

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленным умом,

Кипящим в действии пустом.

 

Стихи эти весьма замечательны. Правду сказать, что это весьма жалкое понятие о современном человеке, — но что делать? Покоримся судьбе!

 

Таня начинает раздумывать о своем любовнике, об Онегине, и хочет догадаться, кто он таков:

 

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?

Уж не пародия ли он?

 

О том, что Онегин есть неудачное подражание Чайльд-Гарольду и Дон-Жуану, давно уже объявлено было в русских журналах.

 

Наконец везут Таню в Москву. Вот пиитическое описание, a la Byron, выезда.

 

Осмотрен, вновь обит, упрочен

Забвенью брошенный возок.

Обоз обычный, три кибитки

 

Везут домашние пожитки,

Кастрюльки, стулья, сундуки,

Варенья в банках, тюфяки,

Перины, клетки с петухами,

Горшки, тазы et cetera,

Ну, много всякого добра.

 

Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль et cetera была так приманчива. Наконец поехали! Поэт уведомляет читателя, что:

 

На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают.

Подъезжают к Москве.

 

Тут автор забывает о Тане и вспоминает о незабвенном 1812 годе. Внимание читателя напрягается; он готов простить поэту все прежнее пустословие за несколько высоких порывов; слушает первый приступ, когда поэт вспоминает, что Москва не пошла на поклон к Наполеону, радуется, намеревается благодарить поэта, но вдруг исчезает очарованье. Одна строфа мелькнула — и опять то же! Читатель ожидает восторга при воззрении на Кремль, на древние главы храмов Божиих; думает, что ему укажут славные памятники сего славянского Рима, — не тут-то было. Вот в каком виде представляется Москва воображению нашего поэта:

 

Прощай, свидетель падшей (?) славы (?????),

Петровский замок. Ну! не стой,

Пошел! Уже столпы заставы

Белеют; вот уж по Тверской

Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо бутки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри,

Бухарцы, сани, огороды,

Купцы, лачужки, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

 

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

 

Начинается описание московской жизни и общества. Здесь поэт взял обильную дань из «Горя от ума» и, просим не прогневаться, из другой известной книги. Из «Горя от ума» являются архивные юноши и дранье за уши Хлестовой, тот же французик из Бордо, тот же шпиц, тот же клуба член исправный, тот же глухой князь Тугоуховский, тот же муж, Платон Михайлович, и, словом, много всего, весьма много кое-чего в перифразах.

 

Мы, по крайней мере, надеялись найти в «Онегине» тон большого света, о котором нам толкуют беспрерывно в альманачных обозрениях словесности; но что же мы видим? Московские барышни

 

Сначала молча озирают

Татьяну с ног до головы.

 

Потом:

 

Взбивают кудри ей по моде.

 

А на бале:

 

Друг другу тетушки мигнули,

И локтем Таню враз толкнули.

 

В целой главе VII нет блестящих стихов, прежних стихов автора, исключая двух строф XXXVI и XXXVII, которые очень хороши. Две строфы в целой книге! Зато стихов прозаических и непонятно-модных бездна, и все описания состоят только из наименования вещей, из которых состоит предмет, без всякого распорядка слов. Например, что значит:

 

Развозят Таню каждый день,

Представить бабушкам и дедам

Ее рассеянную лень.

 

Развозят рассеянную лень! Что это за стихи:

 

И близ него ее заметя,

Об ней, поправя свой парик,

Осведомляется старик.

 

Мы полагали, что в описании бала поэт возлетит воображением. Но это то же поименование предметов без всякого порядка, как в описании Москвы и в выезде Тани из деревни.

 

Ее привозят и в собранье.

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье (?!),

Мельканье (?!), вихорь быстрых пар (?!),

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг,

Все чувства поражает вдруг.(!!!)

Здесь кажут франты записные

Свое нахальство, свой жилет

И невнимательный лорнет (?!);

Сюда гусары отпускные

Спешат явиться, прогреметь (?),

Блеснуть, пленить и улететь.

 

Больно и жалко, но должно сказать правду. Мы видели с радостью подоблачный полет певца «Руслана и Людмилы» и теперь с сожалением видим печальный поход его «Онегина», тихим шагом по большой дороге нашей словесности.

 

Северная пчела. 1830. № 35

 

 

Приложение 3

 

Николай Иванович Надеждин

 

 

«Полтава»

Поема Александра Пушкина

Фрагменты

 

 «Sumite materiam vestris, qui scribitis, aequam Viribus!

 Horat «De art poet»

 

 Берите труд всегда не выше сил своих!

Перевод А. Ф. Мерзлякова

 

«Говорить правду — потерять дружбу!» — так гласит старинная русская пословица; и ничто не доказывает столько ее справедливости, как повседневные явления литературного нашего мира. Чудное дело! Истинная красота, кажется, одна; и посему все, посвящающие себя ее служению, не должны б ли были составлять единого священного братства, проникаемого и оживотворяемого единым духом любви? Но между тем — какое странное зрелище представляет ныне Парнас наш!.. Сыны благодатного Феба, жрецы кротких Муз — только что не вцепляются друг другу в волосы. Куда ни обернись — везде шум и крик, везде смуты и сплетни, везде свары и брани ‹…›

 

Незнакомец: — Ах! любезные! друзья мои! Для гения не довольно смастерить «Евгения»!

 

Флюгеровский: — Понимаю!.. Это старинные возгласы школяров, уличающих Пушкина ничтожностью обработываемых им предметов! — Но и от этого упрека — если только может иметь он какую-нибудь значительность — Пушкин ныне освобождается. Вы, конечно, читали «Полтаву»!..

 

Незнакомец (хладнокровно): — Читал.

 

Флюгеровский: — И что же?

 

Незнакомец: — И — ничего!..

 

Флюгеровский: — Как — ничего?.. Не является ли здесь наш поэт достойным соревнователем, или лучше, опасным соперником Байрона?..

 

Незнакомец: — Сомневаюсь!.. Да мне кажется, что и сам он едва ли имел намерение входить в состязание с Байроном!.. По крайней мере, он добровольно отказался от удовольствия столкнуться с ним даже в имени поэмы; и, разманив нас «Мазепою», грянул внезапно «Полтавой»!..

 

Флюгеровский: — Но это последнее название предпочтено поэтом, вероятно, потому, что оно звучит знакомее и роднее сердцу каждого русского. Полтава есть драгоценнейшее перло в венце славы нашего отечества!.. Одно имя ее пробуждает в нас драгоценнейшие воспоминания…

 

Незнакомец: — Которые сама поэма опять усыпляет!.. Странное дело!.. В этом поэтическом зданьице, носящем величественное имя Полтавы, сама Полтава составляет такой неприметный уголок, что его едва и отыскать можно. Описание Полтавского сражения, вставленное в третью песнь поэмы, столь маловажно для целого ее состава, что при совершенном уничтожении оного потеряла бы только толщина книжки. — Воля ваша, господа!.. а мне кажется, что наш Байрон поступил бы гораздо лучше, если б удержал для своей поэмы имя «Мазепа», прославленное его принципалом, тогда б, по крайней мере, никто не осмелился утверждать, что между им и Байроном нет ни малейшего сходства!

 

Флюгеровский: — А теперь — разве вы осмелитесь это сделать?..

 

Незнакомец: — Не обинуясь нимало! — Я не знаю еще, как вы разумеете Байрона!.. У нас об нем говорят очень много: и все почти без толку!.. Если принять вместе с автором журнальной статейки, на которую ссылался недавно почтенный ваш товарищ, что отличительный характер байронизма состоит в уменьи рассказывать с средины происшествия или с конца, не заботясь вовсе о спаянии частей, то мы можем вести счет нашим Байронам дюжинами. Неблагодарная забота о спаянии частей в наши времена у наших поэтов — отнюдь не диковинка!.. но — Байрон, кажется, имел кое-что побольше и поважнее; и ежели люди бросились на его поэмы, как алкающие в Аравийской пустыне к источнику ключевой воды, то, верно, не по причине царствующего в них беспорядка, которого ужасаются не одни только педанты. У Байрона был точно гений — и какой гений!.. Ничто не может быть вернее и ужаснее очерка, набросанного Ламартином:

И этим сатанинским величием отливают все творения Байрона!.. Он всегда верен самому себе: и тогда, когда пытается святотатски обнажить девственные таинства неба и земли; и тогда, когда унижается до постыдного лаяния площадного памфлетиста. Везде то же мрачное всененавидение; везде те же безотрадные картины сиротствующего бытия, коего летаргическое усыпление взрывается только буйными порывами бунтующей жизни. Байроновы поэмы суть запустевшие кладбища, на которых плотоядные коршуны отбивают с остервенением у шипящих змей полуистлевшие черепы. Его мир есть — ад; и — какое исполинское величие потребно для Полифема, избравшего себе жилищем сию беспредельную бездну?..

 

 Jacuitque per antrum

 Immensus!..

 

К чести нашего поэта, должно сказать, что подобное величие ему чуждо. Он еще не перерос скудной меры человечества; и душа его — даже слишком — дружна с земною жизнию. Ни от одной из его поэм не пашет этою могильною сыростью, от которой кровь стынет в жилах при чтении Байрона. Его герои — в самых мрачнейших произведениях его фантазии — каковы: «Братья разбойники» и «Цыгане» — суть не дьяволы, а бесенята. И ежели иногда случается ему понегодовать на мир, то это бывает просто — с сердцов, а не из ненависти. Как же можно сравнивать его с Байроном?.. Они не имеют ничего общего, кроме разве внешней формы изложения, которая никогда и нигде не может составлять главного. Доказательство у нас пред глазами. И тот и другой написали две поэмы, имеющие предметом одного и того же главного героя и долженствовавшие даже носить одно и то же имя. Сравним их между собою! — Что такое Мазепа Байрона?.. Олицетворенный идеал буйной независимости, посмеивающийся всем ударам и козням враждебной жизни!.. Старый украинский гетман, вышедши из-под Байроновой кисти, представляет то же в галерее нравственного мира, что бурный конь, мчавший его по степям подольским, в панораме мира физического.

 

 Les cris du desespoir sont tes plus doux concerts;

 Le mal est ton spectacle, et l’homme est ta victime

 

Я не буду распространяться о том, каким образом Байрон воплотил идеал сей. Это сделано вполне — байронски!.. Для читателей, как и для самого Байронова Мазепы, небо кажется также вертящимся колесом и деревья шатаются, как пьяные. И я не знаю, започивал ли бы так сладко, при всем своем измождении, северный Александр, когда б дослушался до хладнокровного заключения, коим заговорившийся старец завершил сию огневую выдержку из юных лет своих:

 

 Comrades, good night!..

 

Это одно расстилает гигантскую тень от Мазепы, сотворенного Байроном! — Таков ли Мазепа Пушкина?.. Поэт не поленился нам дать обстоятельное сведение о герое своей повести; и что же узнаём мы?.. Как жаль, что нет теперь под рукою книжки!

 

Я (вынув из кармана): — Если угодно, так вот она, к вашим услугам!

 

Незнакомец: — Как это кстати! Извольте же прислушать:

 

 Чем Мазепа злей,

 Чем сердце в нем хитрей и ложней,

 Тем с виду он неосторожней

 И в обхождении простей.

 Как он умеет самовластно

 Сердца привлечь и разгадать,

 Умами править безопасно

Чужие тайны разрешать!

 С какой доверчивостью лживой,

 Как добродушно на пирах

 Со старцами старик болтливый

 Жалеет он о прошлых днях.

 Свободу славит с своевольным.

 Поносит власти с недовольным,

 С ожесточенным слезы льет,

 С глупцом разумну речь ведет!

 Немногим, может быть, известно,

 Что дух его неукротим,

 Что рад и честно и бесчестно

 Вредить он недругам своим;

 Что ни единой он обиды,

 С тех пор как жив, не забывал,

 Что далеко преступны виды

 Старик надменный простирал,

 Что он не ведает святыни,

 Что он не помнит благостыни (?)

 Что он не любит ничего,

 Что кровь готов он лить как воду,

 Что презирает он свободу,

 Что нет отчизны для него.

 

Этот Мазепа есть не что иное, как лицемерный, бездушный старичишка! — Тот ли это Мазепа, который в ночь, сменившую роковой Полтавский день, возле травяного ложа изможденного Карла

 

Made

 His pillow in an old oaks shade,

 Himself as rough and scarce less old,

 calm and bold?  —

 

У Байрона старый гетман засыпает сладко подле венценосного беглеца; и его листвяная постель не кажется ему ни жесткою, ни новою; у Пушкина напротив –

 

 …Сон Мазепы смутен был:

 В нем мрачный дух не знал покоя.

 

У Байрона…

Я: — Но позвольте сказать вам, милостивый государь, что это самое несходство с Байроном в изображении характера Мазепы может, кажется, служить к чести нашего поэта, а не к укоризне. Байрон точно создал своего Мазепу, или лучше — созданный им идеал назвал Мазепою; Пушкин же, по собственному своему признанию, хотел только — развить и объяснить настоящий характер мятежного гетмана, не искажая своевольно исторического лица («Полтава». Стр. VII); и, следовательно, должен был заключиться в тесных рамках неблагодарной достоверности.

 

Незнакомец: — Хорошо бы, когда б так!.. Но если бы Мазепа был действительно таков, каковым он представлен в поэме Пушкина, то я не знаю, стоил ли бы он поэтической обработки?.. Лепить горшки можно из всего; но — из простой печной глины выработывать прекрасную статую, назначаемую для украшения святилища муз, было бы — безрассудно и смешно! — Итак, Пушкин — или неудачно выбрал, или… неудачно выполнил!..

 

Флюгеровский: — Последнее невозможно!.. Может ли Пушкин выполнить неудачно то, за что примется?..

 

Незнакомец: — И не Пушкины надрывались тогда, когда брали дело не по силам!

 

Флюгеровский: — Не по силам?.. Где я?.. Не в земле ли коряков и чукчей?..

 

Незнакомец (улыбаясь): — Молодой человек! Будьте скупее на риторические фигуры!.. Что удивительного находите вы в словах моих?.. В мире все устроено по числу, мере и весу: каждая сила имеет свой круг, свой масштаб, свои пропорции. Что ж мудреного, если и для духа человеческого, на какой бы степени ни стоял он, — одно по силам, а другое не по силам?.. Самому великому Ломоносову не по силам было эпическое величие века Петрова, а Мазепа есть не последнее созвездие в планетной системе сего незападающего солнца!.. Самое проклятие, тяготеющее над его памятью, обличает в нем силу характера, коей для истинного величия недоставало только достойного направления, старых волокит награждают не проклятиями, а жалким пожатием плеч и презрительным смехом! — Грешно было бы думать, что не было ни отчизны, ни свободы для человека, утешавшего себя сею мыслию:

 

 Нехай вечна будет слава,

 Же през шаблю маем права!

 

Я: — Но — историческая достоверность?..

 

Незнакомец: — Я цитовал вам теперь собственные слова Мазепы… Это стоит, кажется, слухов! — Но у нас есть другие очевиднейшие свидетельства, доказывающие, что певец Полтавы не слишком много стеснялся историческою достоверностию!.. Не говорю о героине поэмы, которая не сохранила даже подлинного своего имени, быв перекрещена из Матрены в Марию, в силу поэтического самоуправства. Что такое Кочубей?.. Не самообрекшаяся жертва верности к престолу и любви к отечеству, а злобный, мстительный старик, затеявший доконать вероломного кума, во что бы то ни стало, и не умевший скрасить последних минут своих ни благородною твердостью невинности, ни всепрощающим смирением любви христианской! — Что такое Карл XII?.

 

Извольте слушать:

 

 Он — мальчик бойкий и отважный;

 Два-три сраженья разыграть,

 Конечно, может он с успехом,

 К врагу на ужин прискакать,

 Ответствовать на бомбу смехом;

 Не хуже русского стрелка

 Прокрасться в ночь ко вражью стану,

 Свалить… казака

 И обменять на рану рану.

 Но не ему вести борьбу

 С самодержавным великаном:

 Как полк, вертеться он судьбу

 Принудить хочет барабаном;

 Он слеп, упрям, нетерпелив,

 И легкомыслен и кичлив.

 Бог весть какому счастью верит;

 Он силы новые врага

 Успехом прошлым только мерит —

 Сломить ему свои рога!

 

Что такое сам Петр — Великий Петр?..

 

 Он дал бы грады родовые

 И жизни лучшие часы,

 Чтоб снова, как во дни былые,

 Держать Мазепу за усы!

 

А!.. каковы портреты!.. Подумаешь, что дело идет о Фарлафе и Рогдае! — И всему виной — историческая достоверность?.. Не гораздо ли естественнее догадаться, что певец «Руслана и Людмилы» просто зарубил дерево не по себе?.. Подобные гротески в своем месте посмешили бы, конечно, в сладость; но здесь они, право, возбуждают сожаление!..

 

Флюгеровский: — Какое же понятие вы имеете о чародейской музе Пушкина?..

 

Незнакомец: — Самое настоящее! Ни более, ни менее, как что она в самом деле! — Это есть, по моему мнению, резвая шалунья! для которой весь мир ни в копейку. Ее стихия — пересмехать все — худое и хорошее… не из злости или презрения, а просто — из охоты позубоскалить. Это-то сообщает особую физиономию поэтическому направлению Пушкина, отличающую оное решительно от Байроновой мисантропии и от Жан-Палева юморизма. Поэзия Пушкина есть просто — пародия. Нечего Бога гневить!.. Что правда — то правда!.. Мастер посмеяться и посмешить… когда только, разумеется, знает честь и меру! — И ежели можно быть великим в малых делах, то Пушкина можно назвать по всем правам гением — на карикатуры!.. Пускай спорят прочие: «Бахчисарайскому» ли «фонтану» или «Цыганам» принадлежит первенство между произведениями Пушкина? По моему мнению, самое лучшее его творение есть — «Граф Нулин»!.

 

Я (с изумлением): — «Граф Нулин»!.. Что вы говорите!..

 

Незнакомец: —  Да! да! «Граф Нулин»! — Здесь поэт находится в своей стихии, и его парадоксальный гений является во всем своем арлекинском величии. За сим следует непосредственно «Руслан и Людмила». Какое обилие самых уродливых гротесков, самых смешных карикатур! Истинно — животики надорвешь!..

 

Флюгеровский: — У меня не стает сил более!.. А «Бахчисарайский фонтан»? А «Кавказский пленник»? А «Братья разбойники»? А «Цыгане»? А «Полтава»?.. Это все также — пародии?..

 

Незнакомец: — Без сомнения, не пародии! И тем для них — хуже!.. Но между тем во всех их проскакивает более или менее характеристическое направление поэта — даже, может быть, против собственной его воли. Это, конечно, и не удивительно! Привыкши зубоскалить, мудрено сохранить долго важный вид, не изменяя самому себе: вероломные гримасы прорываются украдкой сквозь личину поддельной сановитости. За примерами незачем ходить далеко: развернем «Полтаву»!..

 

Вестник Европы. 1829 г. 164. № 8

 

Приложение 4

 

Михаил Алексеевич Бестужев-Рюмин

 

 

«Борис Годунов»

Трагедия А. С. Пушкина

 

Уже несколько лет неутомимая молва о трагедии г. Пушкина «Борис Годунов» переносила из уст в уста блистательные ей хвалы. Некоторые писатели, для коих издается некоторая газета, решительно утверждали, что подобного творения не было еще от сотворения мира или, по крайней мере, от всемирного потопа; и что прапрапрапрапраправнуки наши, прочитав оное, всплеснут руками от удивления

 

И молвят: то-то был поэт!

 

Но вот что чудно: несколько лет все твердили о неисчислимых достоинствах такого сочинения, которого решительно никто не видал (в этом случае под словом никто мы разумеем и самого автора), не только читал. Злые же люди утверждают наверное, что до весны 1830 года не было налицо более трех небольших отрывков сего произведения; в полноте же будто бы оно существовало только в воображении автора; и что сей последний, приняв во внимание, что предполагаемое им произведение уже расхваливается несколько лет, наконец решился положить оное на бумагу: присел и написал!

Хотя не всякому слуху надобно верить, но по каким-то особенно основательным причинам мы заключаем, что все вышеизложенное якобы справедливо. Что ж касается до скорости времени, в которое, как говорят, будто бы написан «Борис Годунов», то мы в сем обстоятельстве не имеем ни малейшего сомнения: хотя и утверждают, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, но мы уверены, что Александр Сергеевич Пушкин так же скоро пишет стихи, как мы читаем оные. Это мнение мы основываем на собственных его словах:

 

 Стишки для нас одна забава;

 Немножко стоит мне присесть,

 И разгласить успела слава

 Везде приятнейшую весть:

 Поэма, говорят, готова!

 

Наконец «Борис Годунов» явился!..

Имея честь поздравить почтеннейшую публику с выходом сего давно ожидаемого творения, считаем обязанностию донести, что мы решаемся читать оное не иначе, как по десяти страниц на день, руководствуясь в сем случае известною пословицею: хорошего понемногу! Чтение это начнем с 1 сего января; по прочтении немедленно изложим мысли наши о достоинстве «Бориса Годунова» и постараемся изобразить в полноте то впечатление, которое будет в нас произведено.

Между тем мы не можем не донести нашим читателям о следующем странном происшествии. Некто в большом обществе, прочитав новое произведение, покачал головою, всплеснул руками и пропел следующий куплетец:

 

 И Пушкин стал нам скучен,

 И Пушкин надоел,

 И стих его незвучен,

 И гений охладел.

 Бориса Годунова

Он выпустил в народ:

 Убогая обнова,

 Увы! на Новый год!..

 

После чего все грянули хором:

 

 Убогая обнова,

 Увы! на Новый год!.. (bis.)

Honni soit qui mal у pense!

 

Северный Меркурий. 1831. Т. 3. №2

 

 

 

 

 

Приложение 5

 

Валериан Николаевич Олин

 

 

«Борис Годунов»

Сочинение А. Пушкина

 

Sage nicht was du weist, sondern wisse was du sagst

«Не говори, что знаешь, но знай, что говоришь»

 

Мы нисколько не остановимся на том, как назвать сие сочинение: наименовать ли его диалогическою или драматическою поэмою, историческою ли драмою, романтическою ли трагедиею и прочее; ибо название не может вредить сущности дела, точно так же как и улучшить оной, поелику не генияльность извлекается из правил, но правила из генияльности. Обязавшись быть беспристрастными и решительно не придерживаться смешных партий, ибо литература наша, к несчастию, имеет некоторым образом свой Йоркский и Ланкастерский домы, свою белую и красную розу, мы скажем откровенно и добросовестно наше мнение, не услащая краев лекарственного сосуда и не усыпая цветами, из малодушия, колючих игл истины.

Нам кажется, что это новое произведение г. Пушкина есть совершенное ребячество, или, говоря другими словами, школьная шалость, достойная исправления. Мы бы охотно помирились даже на том, если бы ее по крайней мере можно было назвать хотя своенравною; но сей эпитет менее всего ей приличен. Здесь г. Пушкин, так как и во всех своих поэмах лирических, кои суть сколки с Байрона (за исключением «Руслана и Людмилы»), опять по-прежнему поэт подражательный. Планируя сию разбираемую нами драму, он некоторым образом имел в виду, если смеем так выразиться, фантастическую оригинальность Гете, но успех или силы не оправдали сего предположения. Он хотел отчасти, по примеру сего последнего, отпраздновать свою вакханалию романтическую — и это-то самое послужило для него камнем преткновения опасного. В «Борисе Годунове» нет решительно консепции поэтической, не упоминая уже о генияльности; нет той жизненной силы, той энергии электрической, которая насильно господствует над умами читателей. По прочтении сей драмы не остается ничего ни в памяти мыслей, ни в памяти сердца. Это мозаик, неудачно слепленный; это собрание нескольких холодных исторических сцен, веденных опрометчиво, без дара творить, без искусства пользоваться положениями, и заключающих в рамках своих, подобно новейшей мелодраме, шестнадцать лет событий и продолжения времени. Одним словом, «Борис Годунов» никогда не будет, несмотря на фимиам и кадило «Литературной газеты», блестящим цветком романтической драматургии: как далеко до этого! — Характеры все вообще слабы и едва обрисованы. Самозванец в диалоге с Мариною Мнишек фальшив, смешон и даже, говоря попросту, глуп; ибо какая ему предстояла надобность открываться этой панне, что он не царевич, а черноризец-расстрига, самозванец, бродяга и прочее? Борис вял, бесцветен; одним словом, это не Годунов. Сцена, в которой выведен Маржерет, доказывает более сродное человеку желание перенимать, чем своенравие оригинальное, и скорее смешна, чем нова и эффектна. Но это частности; мы хотели только указать на целое.

Рассматривать версификацию и судить об осуществлении самой консепции суть две вещи совершенно между собой различные. Насчет сей последней мы уже изложили свое мнение; что же касается до поэтики г. Пушкина в «Борисе Годунове», она, так как и во всех его произведениях, свободна, верна, благозвучна, грациозна и благородна, и одна только, может быть, искупает слабость идеи, за исключением некоторых стихов (и фраз прозаических), а именно:

 

 Пострел, окаянный!

 

Это говорит патриарх!!

 

 Прииде грех велий на языцы земнии.

 

Языцы или языки (язычники) должны быть необходимо земные, ибо небесных нет. Слово языцы, в смысле библейском, означает именно все народы, за исключением одного только израильского. Следовательно, честный инок Варлаам немного сбился в своей диалектике.

 

 Ух, тяжело!.. дай дух переведу.

 

Речь, приличная какому-нибудь простолюдину, но не в устах царя.

 

 Или это дрожь желаний напряженных?

 

Неприятно и даже безвкусно. Зачем делать такую излишнюю доверенность своим читателям?

 

 Он из любви со мною проболтался.

 

Низко и слишком разговорно. Невзирая на блистательные похвалы преуспеяния, изъявляемые поэту в «Литературной газете», обращающей внимание читателей при литургическом разборе «Годунова» на какую-то важную простоту, скажем откровенно, что подобные простоты уж чересчур просты и неуместны. Простота грациозная заключается не в словах, не в обнаженных фразах, но в свободном и непринужденном излиянии чувств и мыслей.

 

 Я видел, как сегодня в гущу боя

 Он врезался.

 

Есть гуща пивная, квасная и прочие; но густоту или сгущение заменять гущею никак невозможно. Употребление — тиран языка; и если слово, в уме читателей, хоть сколько-нибудь может иметь свою смешную сторону, прочь, прочь его скорее, замените сейчас же другим. Никогда не должно казаться смешным.

Ограничимся сими выписками и скажем в заключение, что счастие уже в 1829-м году изменило г. Пушкину под Полтавою, а поэтическая звезда его закатилась совершенно с появлением на литературном горизонте «Бориса Годунова». Мы бы желали, из уважения к таланту г. Пушкина, чтобы эта паралитическая фантазия никогда не была им написана: от него ожидали больше, и мы не узнали в ней блистательного поэта некоторых глав «Онегина». Ужели сей ключ поэзии кипевший столь прекрасно при своем истоке, иссяк так быстро? Нет, в истинном поэте воображение никогда не гаснет, сердце не стынет; они только могут быть усыплены на время, чтобы вспыхнуть с новыми силами: сии два источника вдохновенной поэзии вечны и неиссякаемы.

Чувствуем, что статья сия легко может навлечь на нас раздражительный гнев некоторых безотчетливых приверженцев; но до людей безотчетливых, не имеющих мнения собственного, нам нет никакой надобности. Держа нейтралитет, мы готовы всегда хвалить хорошее и порицать худое. Наконец, да никто не оскорбится за правду.

 

Колокольчик. 1831. № 6

 

 

 

 

 

 

Приложение 6

 

Николай Алексеевич Полевой

 

 

«Повести покойного Ивана Петровича Белкина»,

изданные А. Пушкиным

СПб, 1831

 

Вот также пять маленьких сказочек, которые напечатал г-н А. П., почитая их занимательными, вероятно, не для детей, а для взрослых.

Помнится, в «Северной пчеле» было сказано несколько слов о забавном подражании наших литераторов нынешней моде французской и английской. Во Франции и Англии выдают ныне книги наполовину без подписи имен или с подложными именами сочинителей. И у нас стали делать то же: являются беспрестанно анонимы и псевдонимы. Но что у англичан и французов происходит от избытка силы, то у нас пустое обезьянство. Многие сочинители наши могут подписывать и не подписывать имена свои и все-таки останутся anonymes dans les deux cas (по выражению А. де Виньи). Этот И. П. Белкин, этот издатель сочинений его, который подписывается буквами А. П. и о котором в объявлении книгопродавцев говорят как о славном нашем поэте, походят ли они на дитя, закрывшее лицо руками и думающее, что его не увидят?

Впрочем, буквы А. П. были необходимы в другом отношении: без этого никто и не заметил бы «Повестей Белкина». Теперь, по крайней мере, их прочитали.

Кажется, сочинителю хотелось испытать: можно ли увлечь внимание читателя рассказами, в которых не было бы никаких фигурных украшении ни в подробностях рассказа, ни в слоге и никакого романизма в содержании (принимаем здесь слово романизм как умоизвитие, в чем, по уверению наших риторов, заключается сущность романа).

Дарования В. Ирвинга в наше время, кажется, решили уже этот вопрос. Но знал ли г-н Белкин, что это верх силы дарования огромного? Эта мнимая простота показывает Геркулеса, без всякого усилия, шутя ломающего огромные деревья.

Возьмите какую-нибудь В. Ирвингову повесть. Педант, школьный учитель, влюбился в девушку; любовник красавицы пугает педанта мертвецами и заставляет бежать. Англичанин, съехавшись в дороге с молодою венециянкою, спасает ее от разбойников. Вот содержание двух повестей. Что может быть этого проще? В рассказе той и другой повести нет ни риторических фигур, ни нечаянностей, ни блесток. Но в этом-то отсутствии шумихи содержания и слога заключается высокое искусство. Всего более показал сию степень, если можно так сказать, безыскусственного искусства В. Ирвинг в тех рассказах, где вовсе нет у него никакой завязки. Читайте его «Растерзанное сердце», свидание с В. Скоттом, воронов и ворон — неподражаемо! И. П. Белкину явно хотелось попасть в колею В. Ирвинга. Но как «Евгений Онегин» далек от «Дон Жуана», так «Повести Белкина» далеки от созданий В. Ирвинга.

Лучшею из всех «Повестей Белкина» нам показалась «Станционный смотритель». В ней есть несколько мест, показывающих знание человеческого сердца. Забавна и шутка, названная «Гробовщик». Зато в повестях «Выстрел», «Метель» и «Барышня-крестьянка» нет даже никакой вероятности, ни поэтической, ни романтической. Это фарсы, затянутые в корсете простоты без всякого милосердия.

 

Московский Телеграф. 1831. ч. 42. № 22

 

 

 

 

 

 

Приложение 7

 

Степан Онисимович Бурачок

 

 

«Стихотворения М. Лермонтова»

СПб., 1840

 

(Письмо к автору)

Имеет ли образ мыслей наших влияние на наши действия, стремления, горести, радости – на всю нашу жизнь? Без сомнения, наш образ мыслей производит владычное влияние на все наше. Но если образ мыслей наших ошибочен, ложен, тогда и все наши стремления, все дела, вся наша жизнь непременно ошибочны, ложны, и мы – страдаем. Образ мыслей – это наша философия: у каждого своя. Истинная философия – одна: ей должны подчиняться все частные философии – Ивана, Кузьмы, Данилы, Терентия, если Иван, Кузьма, Данило не хотят оплакивать горьких следствий своей ложной философии, т. е. ложного, своевольного образа мыслей.

 

Страдания, несчастия, беды, неудачи нашей жизни – это горы, овраги, камни, которые Промысл Божий ставит на ложных путях наших; ими он отводит, мешает нам продолжать ход по ложной дороге и мало-помалу наводит на дорогу прямую или близкую к прямой. А мы что делаем? – В пылу героизма бросаемся на гору; там изрежемся, исколемся, измучимся, хватаемся за всякую хворостинку, первая из них нам изменяет, и мы – стремглав летим в пропасть. Или, одушевляемые молодечеством, встретя непроходимый овраг, самоуверенно с разбега хотим перепрыгнуть его; смотришь – бедняга лежит на дне с разбитой головой. Или, встретя поперек дороги камень, мешающий проезду всего кортежа наших замыслов, сознаем в себе силы Атланта: «Давай схватим камень в охапку, сбросим за девять земель!» – и в изнеможении от бесплодных усилий падаем, изрыгая проклятия на камень.

 

Что ни говорите, а такой героизм – смешон, такое молодечество безрассудно! А если вспомним, чья отеческая рука ставит преграды на путях погибели, именно желая спасти от них, если вспомним, против кого мы геройствуем, молодечествуем, то наше геройство, молодечество будут уже преступны! Но не в таком ли героизме и молодечестве проходит вся наша жизнь? Оглянемся кругом себя. И почему все это? Потому что нам так кажется, мы так думаем; всему злу вина – образ мыслей, философия! Сколько ни горячись мы, как ни бейся, сколько ни увертывайся, а надо согласиться, что первая обязанность каждого – быть умным, т. е. уметь судить о вещах здраво, изучать истинный порядок вещей – и быть еще разумным, т. е. жить во свете разума вечного. Тогда образ мыслей наших (философия) будет верен, поступки наши – верны, жизнь – верная, светлая, и мы – счастливы. «Век живи, век учись!» Дело чрезвычайно просто. Отчего же не так делается? – Это очень любопытно.

 

Есть на свете животное, из рода домашних скотов, его зовут: Я. Удивительная, ужасная тварь этот господин Я. Как жаль: ни Бэр, ни Брандт, ни Куторга не потрудятся порядком разанатомировать, рассмотреть его в микроскоп! Представьте себе инфузорий, презренный прах, чуть-чуть заметный зоркому глазу, вооруженному «солнечным» микроскопом, – этот инфузорий всей землей ворочает и такие штуки куролесит, такие страшные, деннонощные опустошения производит повсюду, что удивительно, как целая рать досужих охотников до сих пор не ополчится на этого лютого зверя и не затравит его, как зайца.

 

Но, пока гг. физиологи ополчатся на него своими пинцетами и ланцетами и ретивейшие из охотников вселенной ополчатся на него вилами и секирами, я охотно предложу для желающих краткое описание этого ужасного, опустошительного инфузория, сделанное одним очень немудрым неучем, который во всю свою жизнь только и делал, что наблюдал его. Фамилии не помню.

 

«Это животное, – говорит он, – нельзя назвать духом, потому что в нем вовсе нет разума, а пропасть ума. Нельзя назвать его и веществом, несмотря что у него есть тело; Я проникает все тело, властвует в нем, непобедимо в нем, окопалось им, как неприступными окопами; его нельзя добыть, не разрушив тела, нельзя выжить его оттуда иначе как смертию, но можно усмирить его блокадой, можно крепко стеснить его тесною осадой – на штурм не советую ходить, не сдастся; нет, довольно осадить, неусыпно стеречь все выходы, крепко стоять против всех вылазок; а его вылазки ужасны, зверски злостны, ежеминутны… Но Я – страшный трус: чуть видит, что вы тут, что вы не спите, что меч ваш обнажен, – сейчас же и назад! Голодом, только голодом морить его; до смерти боится! Чем он голоднее, тем полезнее, мало-помалу он присмиреет, подчас прикинется даже мертвым – лукавый!.. не верьте, не прекращайте вашего строгого надзора за ним! Но, доведя его до состояния „ручного“ животного, до послушности домашнего скота, можно извлечь из него большие житейские пользы. Этот Я ужасно силен, ужасно гибок, сметлив – на все руки! С ним чудеса можно делать: только надо держать в ежовых рукавицах. Ко всему этому еще он страшный лясник; такой сиреной запоет вам, таким добреньким прикинется, так вас разжалобит… только слушайте! беда! Законопатьте уши разбивным мушкилем (молотком), проварите густой смолой или доброю замазкой замажьте!

 

Вы узнаете его по следующим признакам.

 

Начать с того, что он ужасный вор. Крадет все на свете, все чужое, если может, присваивает себе. Это его отличительное качество, родоначальник всех бесчисленных его погибельных пороков. Он крадет чужую жену, чужое доброе имя, славу, открытие, статью – все, все на свете, что только чужое, ему ужасно хочется присвоить себе во что бы ни стало; все пропадай, только бы ему было хорошо! Но этого мало. Я выходит на сцену жизни: добивается насмерть курений, поклонений, самого рабского служения – все подавай ему на жертву! Где только вы слышите клики своеволия, свободы, вольности, – знайте, это оно – Я! Одно слово „закон“ приводит его в бешенство. Он сам хочет предписывать всему законы, сегодня так, завтра иначе, смотря по тому, что для него лучше.

 

Сознавая себя чем-то великим, оно ищет блеска, славы, грома торжеств. Геройство, молодечество, удальство, выскочка, отличие – вот его поприще, пища, услада: „Смотрите, каков Я! – знайте меня!“ – кричит оно, подбоченясь и высокомерно озираясь вокруг себя. Стать головой выше всех, где бы ни было, как бы ни было – ему все равно, только бы стать. Оно питается всем, везде находит себе пищу. В кулачном бою и в литературе, в презрении богатств и в скоплении богатств всех видов и родов, в лохмотьях нищего и в разряженной щеголихе, в игре в бабки и в политике, с Диогеном в бочке и с Алкивиадом в кругу прелестниц – Я первый, Я всех выше, все мое, и все – мне!

 

В то же время, разумеется, этот Я – сама зависть! До того, что такой же ломоть черного хлеба в чужой руке ему кажется и белее, и слаще, и толще. Он горд, надут собой, как пустой пузырь воздухом; зол как василиск; но, зная очень хорошо, что люди презирают чужую зависть, гордость и злость, Я всячески их прячет – и вы всегда услышите: «Согласен, Я многого не знаю, во мне есть много недостатков, но зато Я не завистлив, не зол, не горд!» Где это говорят, там-то и ищите всего такого, хотя бы далее в самих себе: нужды нет.

 

Этот Я самолюбив как черт, от которого и напутствуется демонским самолюбием. Он все любит лишь для себя: жену, друга, службу, удовольствие, литературу! Нет вещей, существ, которых бы Я пощадил и не приносил в жертву своему самолюбию.

 

Этот Я – преленивое животное! Всякий труд – его в ужас приводит! Но поманите отличием, геройством, молодечеством – он готов себе двадцать раз шею сломить, вынести сорок чахоток, задохнуться в трехдюймовом корсете, только бы другие сказали: «Ах!». Но сколько он ленив на бескорыстный труд, столько же неутомим на ловле удовольствий, ненасытен к наслаждениям; тут он не разбирает средств: только бы забавляло, только бы шумело в ушах, играло в глазах да беспрестанно переменялось: «Нового! новенького! животрепящего свежестью!» Резня, ссора, драка, сплетня, клевета, интрига – все ему по вкусу, самые грязные, ужасные, раздирательные сцены, – были бы только «новенькие»: о, он во всем найдет поэзию, все проглотит с жадностью, все обгложет до костей.

 

А какой лжец этот Я! Что ступит, то солжет, слукавит, притворится, обманет, польстит, обольстит. Да как же иначе и быть ему: сказать правду значило бы показать себя, каков он есть, т. е. ужаснуть собой. Зато и «правда» колет его как стальной спицей, ест как дым, терзает как тупая пила; правду он до смерти ненавидит: попробуйте коснуться хоть лебяжьим перышком правды до его самолюбия – увидите, какой неистовый подымет рев! Довольно одного этого: мы уже предвидим в нем скопище всех возможных страстей, неистовств, беснований. Например…»

 

Прекращаю выписки: их много еще осталось – в другое время докончу; теперь с нас будет и этого. Какое страшное чудовище! В каком неприступном мраке оно гнездится! Какое дикое, злое, гнусное, величавое, блистательное, любезное, ленивое и неутомимое, злое и ласковое, гордое и льстивое, – о, ненавистное!

 

– Да кто же оно, кто этот ненавистный Я?

 

– Это – я, ты, он, она, оно, мы, вы, они, оне!

 

– Боже мой! Как это можно!

 

– Да точно так! – Присмотритесь, осяжите хорошенько, по возможности без самолюбия. «Кивните не на Петра, а на себя!» – и вы увидите.

 

С этим-то чудовищем мы родимся, проводим целую жизнь, и разве смерть убьет его… Но много и таких несчастных, которые, добровольно быв заодно с ним при жизни, совершенно преобразуются в него по смерти – и уже никакое могущество не спасет их от вечного страдания.

 

Много есть в человеке прекрасного, божественного: все это Божий дар – не наше, хотя Я и то присваивает себе и, как тарантул, отравляет своим ядом все, к чему ни прикоснется. Все прекрасное в человеке, все, чем украшается жизнь, история, все это снисходит свыше тройственною силою добра, истины и любви. Борьба свирепого Я с ними наполняет все минуты жизни, все страницы истории человечества. В каждое столетие эта борьба склоняется то на ту, то на другую сторону; так будет продолжаться до совершенной победы добра над злом. Наше столетие исключительно склонилось на сторону Я: посмотрите на необъятные разливы его в себе и кругом вас во всем. Это преобладание Я особенно выразилось в литературе XIX века и убило поэзию повсеместно. Поэзии нет! А как и мы считаем за честь и долг подражать своим наставникам, то и у нас. Но у нас это – наносное, привитое, вовсе несродное коренным элементам нашей народности, так дивно сохраненной промыслом в течение целого тысячелетия.

 

Перед нами «Стихотворения М. Ю. Лермонтова». Это замечательный стихотворец, очень и очень непоследний, может быть первый из нынешних «стихотворцев». Стих славный, стальной: он и гнется, и упруг, и звучит, и блестит отражением мысли. Но отличительное достоинство этого стиха, которым он едва ли не превосходит все русские стихи: в нем столько слов, сколько нужно их для полного и ясного выражения мысли. Стихотворец, кажется, и не думает о рифме, не разжижает для полного счета стоп своего стиха вставными ненужными словами. Ежели совершенный стих должен в чтении сохранять всю естественность и свободу прозы – а это действительно так, – то стих Лермонтова очень близок к совершенству.

 

Другое достоинство этого стиха – чистота, скупость на риторические орнаменты, даже иногда бедность их. Он совершенно противоположен стиху Бенедиктова, увешанному метафорическими серьгами, браслетами, фероньерками, где брильянтовыми, а где, и большею частью, стразовыми, оттого что в них иногда, за неимением мысли, могущей играть и отражаться в тропических гранях стиха, – «вода», простая стеклянная вода! Стих Бенедиктова – девочка: сформируется, довоспитается, образуется – будет хорошенькая. Стих Лермонтова – мальчик, рослый, плечистый, себе на уме. Редко он резвится, еще реже он играет теми миленькими пустячками, в которых многие находят поэзию поэзии.

 

– А когда так, то чего ж еще требовать, Россия может гордиться отличным поэтом?..

 

– «Впредь утро похвалю, как вечер уж наступит!». Одного захвалили наповал, побережем хоть тех, которые целы еще. Послушайте, умный поэт! Пока стихи ваши были в вашей портфели, они были неприкосновенны для критики. Вы их пустили в свет – не угодно ли вам стать поодаль и вместе с нами посмотреть на них глазом постороннего. Это, право, стоит труда.

 

Стих мы видели; сохраните его навсегда таким – и на первой же выставке покажем его всей Европе. Теперь посмотрите, что в этом стихе содержится: его мысль, содержание – его душу.

 

В книжке 168 страниц и 27 статей. Не бросаясь в крайности, придержимся середины, прочтемте XVI статью:

 

 

Журналист, читатель и писатель

 

(Комната писателя; опущенные шторы. Он сидит в больших креслах перед камином. Читатель, с сигарой, стоит спиной к камину. Журналист входит)

 

Журналист.

 

Я очень рад, что вы больны.

В заботах жизни, в шуме света

Теряет скоро ум поэта

Свои божественные сны.*

Среди различных впечатлений,

На мелочь душу разменяв,

Он гибнет жертвой общих мнений.

Когда ему в пылу забав

Обдумать** зрелое творенье?…

За то, какая благодать,

Коль небо вздумает послать

Ему изгнанье, заточенье,

Иль даже долгую болезнь:

Тотчас в его уединеньи

Раздастся сладостная песнь!

Порой влюбляется он страстно

В свою нарядную печаль….

Ну, что вы пишете? Нельзя ль

Узнать?

 

Писатель.

 

Да ни чего…

 

Журналист.

 

Напрасно!

 

Писатель.

 

О чем писать? Восток и юг

Давно описаны, воспеты;

Толпу ругали все поэты,

Хвалили все семейный круг,

Все в небеса неслись душою,

Взывали с тайною мольбою

К N. N., неведомой красе, –

И страшно надоели все.

 

*) Видите, всему злу причина эти журналисты. Вместо того чтоб от поэтов требовать изображения прекрасной действительности –  истины, неразлучной с добром и красотой, они требуют от них сонных грез, мечт, да еще и называют эти призраки –  божественными. Должно быть у них другой лексикон вещей и слов. Не послушался поэт? – журналисты не напечатают стихов, не дадут колоссальной репутации; а не напечатают – нечего будет собирать и издавать в свет.

**) Так и поэты обдумывают, а есть журналисты, которые утверждают, будто поэты пишутъ так – ясновидением? Целая поэма пригрезится им в поэтическом сне – вот они и напишут.

 

Вы сущую правду сказали, умный поэт, вам «не о чем писать», а все журналисты виноваты! Бегайте их! Не будь ежемесячной повинности, оброка, поставки стихов к сроку, вы бы, может быть, добровольно написали целую поэму; а из-под неволи: «Пиши! Дай стихов!» – да еще стихов по ихней теории, чтоб были могучие, раздирательные, без всякой цели, а пуще всего – непременно в честь и славу Я, которое терпеть не может «нравственных сентенций», «нравоучений» или, что одно и то же по новейшему толкованию, «китайского духа». Да ко всему этому чтоб были еще и новенькие, с новою оригинальною мыслию. Ничто не ново под луною! Данные все те же от создания мира – где же набраться новенького! Поневоле бросишься в свое Я, оно теперь гигантски шагает, молодеет, новеет, свобода у него полная; софизмы, призраки, все, что идет наперекор всему признанному за истинное здравым смыслом всего человечества, – одним словом, полный простор: пиши что душе угодно, только бы не совпадало с тем, о чем прежде писали, – и будет оригинально. Эти гг. эстетики журнальные решительно сбили с толку поэтов своими гасовыми теориями. «Маяк» говорил уже об этом (Ч. IV, гл. IV, ст. IV). Они-то довели и вас, умный поэт, до печатного сознания, что вы не знаете «о чем писать», что вам недостает содержания. Посмотрим.

 

 

Читатель.

 

И я скажу – нужна отвага

Чтобы открыть…. хоть ваш журнал

(Он мне уж руки обломал);

Во-первых, серая бумага,

Она быть может и чиста;

Да как-то страшно без перчаток.

Читаешь – сотни опечаток!

Стихи – такая ж пустота;

Слова без смысла, чувства нету,

Натянут каждый оборот;

Притом – сказать ли по секрету?

И в рифмах часто недочет.

Возьмешь ли прозу? – перевод.

А если вам и попадутся

Рассказы на родимый лад,

То верно над Москвой смеются,

Или чиновников бранят.

С кого они портреты пишут?

Где разговоры эти слышут?

А если и случалось им,

Так мы их слышать не хотим…

Когда же на Руси бесплодной

Расставшись с ложной мишурой,

Мысль обретет язык простой

И страсти голос благородной (?)?…

 

Журналист.

 

Я точно тоже говорю,

Как вы, открыто негодуя,

На музу Русскую смотрю я.

Прочтите критику мою.

 

Читатель.

 

Читал я. Мелкие нападки

На шрифт, виньетки, опечатки,

Намеки тонкие на то,

Чего не ведает никто

Хотя б забавно было свету!..

В чернилах ваших, господа,

И желчи едкой даже нету –

А просто, грязная вода!

 

Молодец! отделал. После этого, что журналисту осталось делать с таким неучем-читателем. Но автор, вероятно из дружбы или кумовства, покривил душей, уклонился от подражания природе журналиста. Вот он что отвечал. Это ни на что не похоже.

 

Журналист.

 

И с этим надо согласиться.

Но верьте мне, душевно рад

Я был бы вовсе не браниться –

Да как же быть?…. меня бранят!

Войдите в наше положенье!

 

Скажите, какой журналист сознается, что его критика – брань, и брань в отмщение за брань. Не каждый ли ежеминутно уверяет, что его критика беспристрастный, зрело обдуманный суд, по законам логики, эстетики, изящного и природы. (Он продолжает).

 

Войдите в наше положенье!

Читает нас и низший круг:

Нагая резкость выраженья

Не всякой оскорбляет слух;

Приличье, вкус – все так условно.

А деньги все ведь платят ровно!!!

 

Признаюсь, если эта философия списана с натуры, в поэтическом сне высказана вслух – то вы, автор, ужасный приятель! – Понимаете ли, как вы этими немногими словами журнальной механики.

 

Читатель.

 

За то какое наслажденье,

Как отдыхает ум и грудь,

Коль попадется как-нибудь

Живое, светлое творенье!

Вот, например, приятель мой:

Владеет он изрядным слогом,

И чувств и мыслей полнотой

Он одарен Всевышним Богом.

 

Журналист.

 

Все это так, да вот беда:

Не пишут эти господа.

 

Писатель.

 

О чем писать?.. Бывает время,

Когда забот спадает бремя,

Дни вдохновенного труда,

Когда и ум и сердце полны,

И рифмы дружные, как волны,

Журча, одна вослед другой

Несутся вольной чередой.

Восходит чудное светило

В душе проснувшейся едва:

На мысли, дышащие силой,

Как жемчуг нижутся слова…

Тогда с отвагою свободной

Поэт на будущность глядит,

И мир мечтою благородной

Пред ним очищен и обмыт.

Но эти странные творенья

Читает дома он один,

И ими после без зазренья

Он затопляет свой камин.

Ужель ребяческие чувства,

Воздушный, безотчетный бред

Достойны строгого искусства?

Их осмеет, забудет свет…

 

Как светло, как все это прекрасно! И как редко такое самосознание в поэтах, такой дар самокритической оценки. Остается желать, чтоб поэт был неумолимо послушен своему критическому чувству и при первой его невыгодной цензуре – в огонь. Но далее смотрите, как Я выходит из стихов:

 

Бывают тягостные ночи

……….

Болезненный, безумный крик

Из груди рвется – и язык

Лепечет громко без сознанья

Давно забытые названья;

Давно забытые черты

В сиянье прежней красоты

 

Рисует память своевольно:

В очах любовь, в устах обман –

И веришь снова им невольно,

И как-то весело и больно

Тревожить язвы старых ран…

Тогда пишу. Диктует совесть,

Пером сердитый водит ум:

То соблазнительная повесть

Сокрытых дел и тайных дум;

Картины хладные разврата,

Преданья глупых юных дней,

Давно без пользы и возврата

Погибших в омуте страстей,

Средь битв незримых, но упорных,

Среди обманщиц и невежд,

Среди сомнений ложно черных

И ложно радужных надежд.

Судья безвестный и случайный,

Не дорожа чужою тайной,

Приличьем скрашенный порок

Я смело предаю позору:

Неумолим я и жесток…

Но, право, этих горьких строк

Неприготовленному взору

Я не решуся показать…

Скажите ж мне, о чем писать?

 

Итак, поэт, вам не о чем писать? – Вы это говорите не шутя, настойчиво, повторяете не раз. Итак, вы делали ваши поиски в мрачной стране Я и за пределами этого мрака ничего более не видите? Ежели это так, то я согласен, что вам не о чем писать: вы точно ничего не видите – потому именно, что сидите упорно в потемках Я; это ужасное Я и не вам чета людей слепило. Но кто же вам дал право думать, что если вы не видите, то уж ничего и нет. За страною мрака есть страна света – зачем вы туда нейдете? Там, во свете и при свете, вы увидите чудные тайны мироздания, устроенного по чертежу добра, истины и красоты. Проникнутые светом и любовью, вы не поспеете пером за быстротой потока поэзии чистой, небесной, который каскадом ринется из глубины сердца. Там царство поэзии, там ее ищите. В мрачной стране Я нет поэзии, там может быть лишь художественность блестящая, но мертвая, безжизненная. Моральные дети, воспитанные в школе Я, обрадуются ей, станут вам рукоплескать, умолять: «Пишите!» – отвернитесь, заткните уши, последуйте собственному критическому чувству и спасите себя от тяжкого отчета перед Богом и потомством за злоупотребление великого дара, дара быть посредником между небом и землей; и если вы не можете (потому что не хотите) быть таким посредником, то уж не делайте из себя посредника между Я и землей, которые и без вас составляют одно и вас с собой погубят.

 

Картины хладные разврата,

Преданья глупых юных дней,

Давно без пользы и возврата

Погибших в омуте страстей,

Не предавайте вы позору,

 

не только «неприготовленному взору» – никому на свете. И вот почему.

 

Для неприготовленного – это пагуба. Для приготовленного – противно. Видите, в чем дело: есть пороки – страсти сердца, и есть пороки – страсти ума. Все сердечное, хотя бы и порочное, так окрашивается сердечностью, что сколько вы его ни позорьте, только покажите, сейчас оно проберется в чужое сердце. Как бы вы ни хотели их позорить, но прежде всего вы должны описать их как они есть, как они кажутся; а они всегда нам являются в обольстительном виде и тем обольщают.

 

Напротив, пороки – страсти ума должно позорить, выставлять как они есть, потому что они подлежат расправе ума, который, убедясь в их лживости, пагубе, несообразности, легко может их отвергнуть, – по крайней мере, не заразится. Пороки ума – смешны: гордость, тщеславие, упрямство, молодечество и пропасть их. Пороки сердца – жалки, увлекают зрителя к состраданию: это самое малое! Вообще же, они прямо берутся за сердце, которое в нас так предано, так заодно с Я.

 

Понимаю жалкую уверенность романистов – жрецов Я. Живо рисуя сердечный быт Я, они уверены в успехе: чье Я не откликнется на голос Я? Но таким отвечаю вашими же стихами:

 

Скажите ж мне, о чем писать?

И для чего? – К тому ли,

Чтоб тайный яд страницы знойной

Смутил ребенка сон покойный

И сердце слабое увлек

В свой необузданный поток?

О нет! преступною мечтою

Не ослепляя мысль мою,

Такой тяжелою ценою

Я вашей славы не куплю!

 

Честный, благородный человек, – дайте вашу руку! Русские писатели и критики! Затвердите эти умные, превосходные стихи, и вы перестанете коситься на «Маяк» и швырять в него камешками из-за угла!

 

Но будемте откровенны, честный поэт, вы сделали много: вы превзошли стихом всех наших стихотворцев, и самого Пушкина. Большую связку лавров они купили ценою, которую вы назвали «преступною»! Вы дали честное слово не служить с этой стороны сластолюбцу Я и в этом собрании ваших стихотворений почти сдержали его. Но и за всем три четверти ваших стихотворений написаны по диктовке и принесены в жертву тому же Я, только с другой стороны. Статья чрезвычайно важная, потому что современная: многие идут по той же самой дороге. Не доскучайте пересмотреть со мною хладнокровно содержание лучших ваших стихотворных статей.

 

Дума

 

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья (?) и сомненья,

В бездействии состарится оно.

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы.

………………

 

Что это такое? Это живая картина живущих в Я. Вы, гонители всяких «сентенций», особливо «нравственных сентенций», – посмотрите, здесь что стих, то сентенция, но сентенция на голос Я. Это исповедь нашего юного, могучего, девственного поколения.

 

Его грядущее – и пусто и темно…

 

Именно потому, что оно гнездится в мрачной стране Я и не хочет знать другой страны – не-Я, где свет и жизнь.

 

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

 

О, это бремя познаний только кажется ему веским, а в самой вещи оно по своей пустоте – призрак «невесомый». Две-три любовишки, две-три дружбы, запитые на шампанском, две-три несбывшиеся надежды производства, веселого бала, предпринятого волокитства – вот элементы юношеской опытности и разочарования, которые эти господа так смело называют бременем познаний и сомнений, от которых так смело делают посылку на все человечество, на всю жизнь.

 

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом.

 

То-то и есть, когда бы мы слушали ошибки отцов и позднюю их опытность, мы были бы богаты, а то мы все этакое считаем лишь за «нравственные сентенции» – зеваем, когда говорят про них, и с безгласной азбуки начинаем переделывать все дурачества Я заново; смерть застает нас за складами, тогда как, изучая опыты отцов, мы бы все это могли кончить в несколько ранних уроков, прямо бы узнали Я и, не плутая по его распутиям, блаженно устремились бы по путям света и жизни.

 

Так тощий плод, до времени созрелый (?)

Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

Висит между цветов, пришлец осиротелый,

И час их красоты – его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,

Тая завистливо от ближних и друзей

Надежды лучшие (?) и голос благородный (?)

Неверием осмеянных страстей

Едва касались мы до чаши наслажденья,

Но юных сил мы тем не сберегли;

Из каждой радости, бояся пресыщенья,

Мы лучший сок на веки извлекли.

 

Все это голос Я.

 

Мечты поэзии, создания искусства

Восторгом сладостным наш ум не шевелят,*

Мы жадно бережем в груди остаток чувства –

Зарытый скупостью и бесполезный клад;

И ненавидим мы** и любим мы случайно,

Ни чем не жертвуя ни злобе, ни любви,

И царствует в душе какой-то холод тайный*

Когда огонь кипит в крови.

 

*) И очень натурально! Мечты поэзии – призраки. Я может лишь мечтать о поэзии, а не вкушать и жить ею. Поэзия шевелит сердце, а не ум.

**) т. е. разочарованные.

***) Явный?

 

Все это портрет того Я, – о котором здесь речь идет.

 

И предков скучны нам роскошные забавы

Их добросовестный, ребяческий разврат;

И к гробу мы спешим без счастья и без славы,

Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдем без шума и следа,

Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

 

Видите, любезный поэт, вы начали прозревать пустоту и ничтожность Я и его дел в человеке и его мороченья над человеком. Вы указали две-три раны, а их миллионы, и в тысячу крат более смертельных, но где же бальзам и для двух-трех ран? – Или вы не врач, а только прохожий, который тросточкою тычет в гниющие члены человечества? Или вы боитесь, веря своим недозрелым учителям, которым и вы давеча прочли такой поучительный урок, вы боитесь, что давать бальзам и читать нравоучения – одно и то же; посмотрите, в какой прекрасной одежде пустили вы мрачные, отрицательно-истинные сентенции, мысли свои; оденьте хоть так светлые, положительно-истинные мысли, и они произведут общий восторг, потому что в сущности их есть уже сила, свет, и жизнь, и красота, которые невольно движут, озаряют, живят и радуют сердце сами по себе, независимо от художественной одежды, которая то же самое производит в Я – и через Я опять в сердце.

 

Чтоб окончательно убедить вас, честный и умный поэт, что вы только начали прозирать в безумие, пустоту Я и еще не прозрели окончательно, еще не отложились от служения ему, что вы еще не поэт, а только художник, подающий огромные надежды, могущие и не сбыться, – осмотрите вкратце другие ваши статьи. Только, Бога ради! понимайте меня так, как я говорю, не придавайте – как делают другие – моим словам того значения, которого в них нет и быть не может. И если вы не поставили себе в труд прочесть прежние критические статьи «Маяка», с которыми и эта статья имеет тесную и неразрывную связь, то, надеюсь, вы вполне если не согласитесь со мной, то отдадите справедливость чистоте моих побуждений: т. е. что я хотел только передать вам мое убеждение, а не чернить и оскорблять вас.

 

1-е января

 

Как часто, пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шепоте затверженных речей,

Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски,

 

 

Когда касаются холодных рук моих

С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки, –

Наружно погрузясь в их блеск и суету,

Ласкаю я в душе старинную мечту

Погибших лет святые звуки.

 

Опять ряд «сентенций»! – Резкое обличение Я с другой точки зрения: посмотрим же, что это за старинная мечта? Что за святые звуки погибших ваших лет, которые вы, поэт, «ласкаете в душе»?

 

И если как-нибудь на миг удастся мне

Забыться, – памятью к недавней старине

Лечу я вольной, вольной птицей;

И вижу я себя ребенком, и кругом

Родные все места: высокий барский дом

И сад с разрушенной теплицей;

 

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,

А за прудом село дымится – и встают

Вдали туманы над полями.

В аллею темную вхожу я; сквозь кусты

Глядит вечерний луч, и желтые листы

Шумят под робкими шагами.

 

И страшная тоска теснит уж грудь мою:*

Я думаю об ней, я плачу и люблю,

Люблю мечты моей (детской?) созданье

С глазами, полными лазурного огня,

С улыбкой розовой, как молодого дня

За рощей первое сиянье.

 

Так царства дивного всесильный господин –

Я долгие часы просиживал (ребенком?) один,

И память их жива поныне

Под бурей тягостных сомнений и страстей,

Как свежий островок безвредно средь морей

Цветет на влажной их пустыне.

 

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,

И шум толпы людской спугнет мечту мою,

На праздник незванную гостью,

О, как мне хочется смутить веселость их

И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью!

 

*) Помните, вы сейчас сказали: и вижу я себя ребенком; мы ждем от вас рассказа о делах и чувствах вашего детства.

 

Жаль! Напрасно! С больными не так поступают. Они, и вы, и все – подданные того же Я. Сперва спасите себя от власти его, тогда увидите, что и с ними надо делать. Заметьте, поэт, какие бесподобные описания у вас, – но все это лишь пластика, художественность, принесенная в жертву Я, выглянувшего, как в три окна, в три последние стиха. Идем далее.

 

И скучно и грустно

 

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

 

Любить?.. но кого же, на время – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно…

 

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка.

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –

Такая пустая и глупая шутка!

 

Нет, мой поэт, я не согласен с вами: жизнь совсем не шутка, и уж вовсе не такая, как вы говорите. Из всех тайн мироздания тайна жизни человеческой – высочайшая тайна Божией премудрости; и эта тайна полураскрыта человеку откровением; и воображение гаснет, и ум исчезает в беспредельной глубине и красоте этой великой тайны.

 

Но если вы говорите о жизни Я и в Я – дело другое! я согласен с вами. Жизнь в пустом Я – удивительное противоречие с нашим кичливым разумом, который хвалится, будто все знает и во всем избирает лучшее, а между тем пресмыкается в погибельном раболепстве этому Я. Жизнь в Я, конечно, и пустая, и глупая, но не шутка, а разве плачевная шутка, оканчивающаяся погибелью Я и всего его царства, и всех его подданных.

 

В себя ли заглянешь?..

И радость, и муки, и все там ничтожно.

 

Не все там ничтожно. Есть там чудный образ Божий или, лучше, следы разбитого образа. Но и самые эти следы в духе – удивительны! Ежели вы, поэт, видели, что там все ничтожно, значит, опять вы сталкивались только с Я, а об нем мало сказать – ничтожно.

 

Не хотел бы я видеть в ваших прекрасных стихах вот таких выражений:

 

Любить… на время – не стоит труда!

 

Мало! Любить на время – просто порок. В поэзии таким вещам и места нет: разве как тень может художник употребить их в своей картине. Но в таком виде, как тут, нельзя.

 

А вечно любить невозможно.

 

Не все то невозможно, что кажется таким. Для Я, конечно, это невозможно. Переменчивость, измена – в числе непременных атрибутов Я.

 

Прекрасная вещь у вас, поэт, «Бородино». Но Бородино – такая колоссальная поэма, что простому усачу даже не понять колоссальных ее элементов. Об этой вещи надо писать огневым пером Ф. Н. Глинки. Вы сделали большую ошибку, что не взяли труда на себя, а поручили усачу. Это произведение было бы в тысячу крат выше и «Песни про царя Ивана Васильевича» и «Мцыри» – двух серьезных поэм, где вы вполне показали себя и которые мы с вами повнимательнее пересмотрим; только наперед позвольте заметить вам: статьи, в которых вы особенно слабы, это «Русалка», «Еврейская мелодия»; вовсе не хотел бы я видеть ни в чьем собрании стихотворений таких вещей, как «Расстались мы…», «Ребенку», «Благодарность», особенно же «Дары Терека». Скажите, какая поэзия может быть в тех картинах, где вы представляете, что Терек несет с собой и дарит Каспию – что же? – два трупа утопленников: кабардинца и казачки, разбухшие, посинелые, обрюзглые, безобразные трупы, – и будто Каспий с жадностью хватает труп казачки:

 

И старик во блеске власти

Встал, могучий, как гроза,

И оделись влагой страсти

Темно-синие глаза.

 

Он взыграл, веселья полный, –

И в объятия свои

Набегающие волны

Принял с ропотом любви.

 

Воля ваша, эта картина столько же эстетически верна и красива, как и сия:

 

Борей наш дует,

Борей наш плюет,

И сильно под бока прохожего он сует.

 

«Олицетворения» природы надо делать с выбором и осторожно. Всю природу нельзя олицетворять страстями человеческими. На это есть скоты и звери: и посмотрите, как славно Крылов этим воспользовался. Его олицетворения нигде не бьют по эстетическому вкусу и чувству.

 

Молитва

 

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

 

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

 

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко –

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

 

Как живой родник в пустыне, так эти двенадцать строк в вашей книге. Душа сладко отдыхает за ними от бурь, от ужасов, тревог, заполонивших остальные статьи. Нет, виноват, еще есть две: другая «Молитва» и «Ветка Палестины». Автор, неоспоримо, мог бы первенствовать в этом роде, но дух времени требует, как выразился Гете, поэзии лазаретной, и автор видимо позволяет ей увлекать себя: как бы хорошо ему пригодился его же собственный совет:

 

Не верь себе

 

Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,

Как язвы, бойся вдохновенья

Оно – тяжелый бред души твоей больной

Иль пленной мысли раздраженье.

В нем признака небес напрасно не ищи:

То кровь кипит, то сил избыток!

Скорее жизнь свою в заботах истощи,

Разлей отравленный напиток!

 

………………..

 

Закрадется ль печаль в тайник души твоей,

Зайдет ли страсть с грозой и вьюгой,

Не выходи тогда на шумный пир людей

С своею бешеной подругой;

Не унижай себя. Стыдися торговать

То гневом, то тоской послушной

И гной душевных ран надменно выставлять

На диво черни простодушной.

 

Какое дело нам, страдал ты или нет?

На что нам знать твои волненья,

Надежды глупые первоначальных лет,

Рассудка злые сожаленья?

Взгляни: перед тобой играючи идет

Толпа дорогою привычной;

На лицах праздничных чуть виден след забот,

Слезы не встретишь неприличной.

 

А между тем из них едва ли есть один,

Тяжелой пыткой не измятый,

До преждевременных добравшийся морщин

Без преступленья иль утраты!..

Поверь: для них смешон твой плач и твой укор,

С своим напевом заученным,

Как разрумяненный трагический актер,

Махающий мечом картонным!

 

Оборотите, поэт, такой совет прекрасный к самому себе! Вам он потому более необходим, что дар истинной поэзии, право же, не так легкомысленно дается, как легкомысленно иногда он употребляется для добычи горсточки удивления толпы и рукоплескания журналистов. Смотрите, здесь вы гоните в людях Я своим презрением, которого он точно заслуживает. Но верьте, это не лучший способ лечить гной душевных ран человечества. Надобно бояться, чтоб и самому не попасть в разрумяненные трагические актеры с мечом картонным. Почувствовав отравленный напитоклучше разлейте его. Кипяток крови не есть вдохновение; раздражение мысли, плененной какою-нибудь страстью, не есть вдохновение; тяжелый бред души больной не считайте за вдохновение, потому что Я принимает вид искусителя, но у одного – дыхание холода, бури, смерти, разрушенья, у другого – дыхание тепла, мира, жизни и назидания. Только по этому дыханию можно различать Я от не-Я. Прекрасный совет подаете вы всем современным поэтам:

 

Случится ли тебе в заветный, чудный миг

Открыть в душе давно безмолвной

Еще неведомый и девственный родник,

Простых и сладких звуков полный, –

Не вслушивайся в них; не предавайся им,

Набрось на них покров забвенья:

Стихом размеренным и словом ледяным

Не передашь ты их значенья.

 

Да, что на сердце, то и на словах; а сердце наше там, где наше сокровище – предмет любви. Коль скоро Я – наше сокровище, то стих размеренный и слово ледяное способны выражать лишь мрачные дела Я. Пробивается иногда в душе, одержимой Я,

 

…неведомый и девственный родник,

Простых и сладких звуков полный.

 

Но вы, поэт, велите:

 

Не вслушивайся в них, не предавайся им,

Набрось на них покров забвенья.

 

Боже вас сохрани! Этот чудный родник – дыхание Духа жизни: и вы еще велите задушать его покровом забвенья.

 

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно… –

 

невольно повторишь с автором.

 

В «Песни про царя Ивана Васильевича» русская жизнь, русский молодецкий говор. Вот содержание:

 

У царя пир, застольный ковш разгуливает, все веселятся, один только любимый опричник Кирибеевич, мрачен и молчалив. Царь спрашивает, что это значит? не желает ли он какой милости царской? – «ничего мне не надо!» отвечает опричник. Он тоскует от любви к Алене Дмитриевне.

 

– Как увяжу ее, я и сам не свой!

Опускаются руки сильные,

Помрачаются очи бойкие,

Скучно, грустно мне, православный царь,

Одному по свету маяться.

 

Царь говорит ему: возьми что надо из казны царской и пошли своей Алене Дмитриевне:

 

Как полюбишься – празднуй свадебку,

Не полюбишься – не прогневайся.

 

Опричник отвечает ему:

 

Обманул тебя твои лукавый раб,

Не сказал тебе правды истинной,

Не поведал тебе, что красавица

В церкви Божией перевенчана,

Перевенчана с молодым купцом

По закону нашему христианскому.

 

Автор умолчал о том, что присудил царь, но из последующего видно его решение.

 

Купец Калашников, добрый и смирный семьянин, сидит в своей богатой лавке; день оканчивается, он запирает лавку, идет домой. «Где жена, Алена Дмитриевна?»

 

– Она ушла к вечерне, отвечает няня, – вот уж давно вечерни отошли.

 

Калашников беспокоится, не знает как объяснить.

 

Вот он слышит, в сенях дверью хлопнули,

Потом слышит шаги торопливые,

Обернулся, глядит – сила крестная!

Перед ним стоит молода жена, –

Сама бледная, простоволосая,

Косы русые расплетенные,

Снегом инеем пересыпаны.

 

– Что это значит? где ты разгуливала? – спрашивает муж.

 

Жена рассказывает ему, что опричник Кирибеевич, догнал ее, когда она шла от вечерни, и посереди улицы стал с нею бесчинничать, она оборонялась, оттого и прибежала растрепанная и оборванная.

 

Муж решился отомстить опричнику. На завтра он идет на кулачный бой на Москве реке. Приехал царь с дружиною, боярами и опричниками. Кирибеевич вышел первый на ристалище, и вызывает на бой. Является Калашников, они сцепились Калашников ударил Кирибеича в висок, тот повалился за мертво.

 

– За что ты убил моего любимого опричника? – спрашивает царь.

 

– Я убил его вольной волею,

А за что, про что – не скажу тебе,

Скажу только Богу единому.

Прикажи меня казнить… –

 

отвечал Калашников царю. Отвечает ему царь:

 

…ступай, детинушка,

На высокое место лобное

Сложи свою буйную головушку.

Я топор велю наточить-навострить,

Палача велю надеть-нарядить,

В большой колокол прикажу звонить,

Чтобы знали все люди московские,

Что и ты не оставлен моею милостью…

Как на площади народ сбирается,

Заунывный гудит-воет колокол,

Разглашает всюду весть недобрую.

По высокому месту лобному,

Во рубахе красной с яркой запонкой,

С большим топором навостренныим,

Руки голые потираючи,

Палач весело похаживает,

Удалого бойца дожидается.

…………..

И казнили Степана Калашникова

Смертью лютою, позорною;

И головушка бесталанная

В крови на плаху покатилася!

 

Такие страницы, сказал Сегюр, не достойны даже истории, не только поэзии. Но вы не виноваты: дух времени требует своих картин. Гении, которых вы изучали, которым, по порядку вещей, вы подражаете, сами предпочтительно воспевали подобные сцены кровавого, бурного молодечества. Говоря от души:

 

– о чем писать?

 

вы живо чувствовали, что подобные сюжеты недостойны поэзии, но в то же время чувствовали, что такая поэзия будет доступнее для современного поколения,

 

Чье грядущее – иль пусто, иль темно;

 

для тех людей, которые

 

К добру и злу постыдно равнодушны,

 

хотя все-таки предпочитают живописание картин зла. Вы чувствовали это все – и, по долгу подражателя и по праву каждого автора – желать, чтоб он «читался и нравился» современникам, – вы уступили непобедимой силе.

 

По этой же самой уступке вы написали: «Дума», «Русалка», где есть утопленник, «Не верь себе», «Еврейская мелодия», где есть «дикая песнь… я слез хочу… разорвется грудь от муки… кубок смерти, яда полный»; «Три пальмы», где караван срубил и сжег единственные три благодетельные пальмы, в песчаной пустыне закрывавшие колодец с водой; «Дары Терека», где есть два утопленника, «1-е января», «Казачья колыбельная песнь», где мать напевает будущему казаку про его будущий разгул и удальство. «Журналист, читатель и писатель», где все есть. «Воздушный корабль», где есть молодец из молодцов – Наполеон. – «И скучно и грустно», где все есть. «Ребенку», «Отчего». «Благодарность». «Из Гете». После всех этих песней во славу Я как отрадно прочесть следующее одинокое, как пальма в пустыне:

 

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка;

 

Когда, росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой;

 

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он, –

 

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, –

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога.

 

Скажите же, кто вам мешает усердною молитвою, вечною враждой и отвержением Я призвать навсегда в душу свою дух мира, счастье? Кто мешает всегда видеть в небесах Бога – и мирить своих собратий с Богом, с жизнию, с людьми? – Скажите, кто вам мешает следовать истинному призванию поэта: быть оракулом и благодетелем современников и благословением потомства? Вы сами видите, что можете, – почему же не хотите? Вы скажете, нельзя же писать картин все одним светом? – И я вам скажу, и невозможно: куда мы денемся с своим тенистым Я, оно вечно с нами. Нет, пишите не картину для теней, а тени для картины, сколько ей нужно. Перестаньте ребят удивлять ребячеством, которое вы же лучше всех оцениваете! Предоставьте эту честь дюжинным певцам, которым недостает сил разорвать паутинные оковы подражания.

 

Займемтесь теперь самым капитальным вашим произведением, поэмой «Мцыри».

 

Вступление – очерк разрушенного грузинского монастыря – хорош; происшествие, случившееся некогда в этом монастыре, составило поэму.

 

Однажды русский генерал

Из гор к Тифлису подъезжал;

Ребенка пленного он вез.

Тот занемог, не перенес

Трудов далекого пути;

Он был, казалось, лет шести;

Как серна гор, пуглив и дик

И слаб и гибок, как тростник.

Но в нем мучительный недуг

Развил тогда могучий дух

Его отцов.

 

Надоел этот могучий дух! Воспевания о нем поэтов и мудрования о нем философов – удивительно жалки и приторны. Что такое могучий дух? – Это дикие движения дикой натуры человека, не вышедшего еще из состояния животного, в котором Я свирепствует необузданно.

Могучий дух в медведе, барсе, василиске, Ваньке Каине, Картуше, Робеспьере, Пугачеве, в диком горце, в Александре Македонском, в Цесаре, Наполеоне – один и тот же род: дикая, необузданная воля, естественная в звере, преступная в человеке, тем более преступная, чем он просвещеннее, – в человеке, которому на каждом шагу положен зарок и урок покорности, смирения! И если он добровольно не смиряется, так его смирят и выбьют-таки из него этот «могучий дух» Я.

 

В чем состоит истинная сила, истинная могучесть воли? В том, чтоб она была полный господин в своем царстве, чтоб она самодержавно управляла, по закону правды, своим Я – своими слабостями, привычками, пороками, страстями, – управляла в полной зависимости от воли Божией, вполне нам известной. Вот истинная могучесть духа! То ли вы разумеете под этим словом? Нет, вы разумеете совсем противное: вы разумеете не подобие могущества человеческого могуществу Божию, а разумеете подобие могущества человеческого могуществу зверя. Между могуществами Божиим и зверским разность неизмеримая, и заблуждение ваших учителей и ваше – неизмеримое. Необузданность духа и могущество смиренного духа – вещи неизмеримо разные.

 

Знаю, вас восхищают картины и рассказы про молодечество, удалые подвиги, но восхищаться этим Я, гордость и бессилие которого находит свою пищу и утешение в призраках могущества животной натуры, преобладающей над духом. Простительно было язычникам каждого удальца, сорви голову прославлять как полубога; они не могли понимать истинного величия, истинного назначения человека, истинной его могучести, так, как понимаем мы. Но не пора ли же нам смотреть на вещи повыше, почище, повернее? А кому начинать, как не поэтам и мыслителям?

 

Вы мне упрекнете, что уничижая ваше могущество духа, и предлагая в замен его смирение духа, я убиваю тысячу великих дел, красу истории? Нет, господа, с историей надо еще порядком порасчитаться, и повыключить лишних «героев» из ее списков. Эта речь впереди. А теперь вместо ответа представлю вам истинных героев, явивших чудеса могущества в смирении духа. Ной, Авраам, Иосиф, Моисей, Навин, Давид, Макавеи. Посмотрите на могучий дух безчисленных мучеников христианства. Христиане первых веков составляли истинную силу легионов Римских. Покажу вам Владимиров, Александров Невских, покажу вам могучего смиренного Петра, смиренного Александра, победителя «могучего» Наполеона.

 

Воля очищенная, смиренная – всесильна в Боге: ей сама природа покорна! Убедитесь, господа, что истинная могучесть не состоит в необузданности Я, гарцующего на коне через рытвины и пропасти, где того и гляди – на славу сломит шею; не в погромке всего мира; а состоит – В ИСПОЛНЕНИИ СВОИХ ОБЯЗАННОСТЕЙ. Такой человек, где долг требует, не пощадит и жизни и всего, потому что он уже обладает жизнью вечною, и временная жизнь ему дорога лишь, как тоже исполнение долга; и вне этого долга – ни почем. Вот как Господь повелел нам разуметь могучесть духа. Извините, уж я скорее послушаюсь Бога чем вас!

 

Итак, умный автор, позвольте мне видеть в вашем пленном мальчике-горце не могучего духа, а дикого зверенка с необузданною волей. Зачем после вопроса – о чем писать! – выбрали вы этого зверенка в герои своей искусной поэмы? Сказать ли вам? – Затем, что этот характер представлял вам случай блеснуть своим мастерством писать ужасные, дикие, разительные картины свирепого молодечества во всех родах: и надо отдать вам справедливость, за какую картину (дикую) вы ни брались, вы их славно написали. Но все это лишь орнаменты, которые и вместе-то взятые составляют лишь коллекцию орнаментов, а не целое здание, даже не домик, не шалаш, в котором можно бы пожить душой. И весь-то герой ваш не больше как орнамент в диком вкусе. В приличном здании он был бы и хорош, у места. Но сам по себе, отбитый, он орнамент – и только! Поглядят, полюбуются, да и спросят: для чего же он? Будь вы, просто, скульптор, дело другое: вам заказан орнамент, вы его слепили – вашему искусству удивляются, любуются им. Но поэт не только скульптор, он, и прежде всего, зодчий, музыкант и живописец – все вместе. О, тогда требования с вас становятся обширнее, и вы – безответнее. Вы написали, в полной уверенности, что это пойдет за новое, оригинальное? – не так ли? Смею вас уверить, что со стороны формы и местности это не новое: – Кавказский пленник, Мулла Нур и Цыгане написаны прежде вас. Со стороны содержания эта статья избита как нельзя больше: – современная литература всея Европы, по бедности, только и пробивается, что на таких героях. Разберите сами хладнокровно и внимательно.

 

И так. Генерал вез в Тифлис пленного больного мальчика горца, в котором

 

Мучительный недуг

Развил тогда могучий дух

Его отцов. Без жалоб он

Томился, даже слабый стон

Из детских губ не вылетал,

Он знаком пищу отвергал

И тихо, гордо умирал.

Из жалости один монах

Больного призрел, и в стенах

Хранительных остался он

Искусством дружеским спасен.

Но, чужд ребяческих утех,

Сначала бегал он от всех,

Бродил безмолвен, одинок,

Смотрел вздыхая на восток,

Томим неясною тоской

По стороне своей родной.

Но после к плену он привык,

Стал понимать чужой язык.

Был окрещен святым отцем,

И, с шумным светом незнаком,

Уже хотел во цвете лет

Изречь монашеский обет,

Как вдруг однажды он исчез

Осенней ночью. Темный лес

Тянулся по горам кругом.

Три дня все поиски по нем

Напрасны были; но потом

Его в степи без чувств нашли

И вновь в обитель принесли.

 

Вот содержание всей поэмы. Больной горец приведенный в чувство, но слабый и чуть дышущий – собрал остаток сил, и не переводя духу, проговорил 33 страницы стихов, да каких стихов! хоть бы и не горцу выражаться в таких отборных, нарядных, огненных, риторических, Виргилиевских стихах. Право, и сам бы Лермонтов, Пушкин, Бейрон, случись с ними подобное, не высказали бы лучше этого. Ну, точно как будто сам Лермонтов наперед написал те стихи на бумаге, а, горец, без церемонии прочел, по писанному, простился с монахом и тут же умер. Не подумайте, что он умер он болезни: о, горская натура живуча! Нет он умер именно от надсады – от стихов: 33 страницы! – где была ваша жалость, умный автор, к такому слабому больному, для которого и десяток стихов было бы впору.

 

Первая картина. Горец делает грубости монаху, зачем тот его спас от смерти: но это он делает для того, чтоб показать свое презрение к жизни, которое нынче в моде. А моды, посредством журналов, и в горах разносятся.

 

Я мало жил, и жил в плену

Таких две жизни за одну,

Но только полную тревог

Я променял бы, если б мог.

…………….

 

Одна дума таилась в нем лет десять

 

Она, как червь во мне жила

Изгрызла душу и сожгла.

Она мечты мои звала

От келий душных и молитв

В тот чудный мир тревог и битв,

Где в тучах прячутся скалы,

Где люди вольны как орлы.

 

И дики как волки и медведи! Конечно, и волка сколько ни корми, все он в лес смотрит. Но не все то привлекательно и хорошо в человеке, что естественно в звере.

 

Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной, вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне.

…………….

Пускай, теперь прекрасный свет

Тебе постыл ты слаб, ты сед

И от желаний ты отвык.

Что за нужда? ты жил, старик!

Тебе есть в мире что забыть,

Ты жил, – я также мог бы жить!

 

Ну, одним словом, наделал ему, за все попечения, тысячу грубостей, словно Печорин Максиму Максимычу, и потом рассказал, что с ним случилось в три дня побега.

 

Картина вторая. Горец описывает красоты горной природы им виденной, которых монах, живший в монастыре, конечно до него не видал, и потому слушал с любопытством, и ни разу не перебил, хоть таким замечанием: – «да это, братец, нам уж ни почем! вот, в Петербурге, так пожалуй, это еще в диковину!» Нет, монах выслушал 3½ страницы такого описания – прекрасного, об этом уж я говорил – и не поморщился: ну, славные стихи!

 

Картина третья: гроза.

 

Ты хочешь знать что делал я

На воле? – Жил!..……

(Он убежал во время грозы)

Скажи мне, что средь этих стен

Могли бы дать вы мне в замен

Той дружбы краткой, но живой,

Меж бурным сердцем и грозой?..

 

Воля ваша, автор, тут ошибка против правды. Мальчик с 6 до 18 лет жил в монастыре; как бы он дик ни был – все таки человек ручнее всех животных: он выучился языку, слыша и слово истины, молился, худо ли, хорошо ли, да молился: всячески он стал гораздо и гораздо мягче дикарей своих родичей, и движения дикой натуры непременно умерялись значительною степенью рассудка и образованности. Положим что детство и родина мелькали перед ним, но уж не так свежо и живо; иное дело если б его взяли в плен, 18 лет – так. Но вы его изображаете точно таким же диким, т. е. «могучим», как бы он сейчас был уведен из родного аула. Вы и следов не показали в нем восьми или десятилетнего пребывания в монастыре в кругу людей кротких, смиренных. Добрый пример также прилипчив как и злой. Одним словом вы сделали ошибку во всю повесть.

 

Картина четвертая: «побег, опасности и молодечество в пути, и путевые сцены». С удовольствием выписываю одну из сцен, которую хоть бы и не горцу рассказать:

 

Кругом меня цвел Божий сад.

Растений радужный наряд

Хранил следы небесных слез,

И кудри виноградных лоз

Вились, красуясь меж дерев

Прозрачной зеленью листов;

И грозды полные на них,

Серег подобье дорогих,

Висели пышно, и порой

К ним птиц летал пугливый рой,

И снова я к земле припал

И снова вслушиваться стал

К волшебным, странным голосам

Они шептались по кустам,

Как будто речь свою вели

О тайнах неба и земли;

И все природы голоса,

Сливались тут; не раздавался

В торжественный хваленья час

Лишь человека гордый глас.

Все, что я чувствовал тогда,

Те думы, – их уж нет следа;

Но я б желал их рассказать,

Чтоб жить, хоть мысленно опять.

В то утро был небесный свод

Так чист, что ангела полет

Прилежный взор следить бы мог:

Он так прозрачно был глубок

Так полон ровной синевой!

Я в нем глазами и душей

Тонул, пока полдневный зной

Мои мечты не разогнал,

И жаждой я томиться стал.

 

Курсивных слов нет в лексиконе дикарей, если же он владел уже всеми этими тонкостями слова, то он не мог быть таким дикарем. Что-нибудь одно.

 

Картина пятая: удалое карабканье по крутизнам и обрывам гор.

 

Картина шестая: эротическая, встреча с Грузинкой молодой.

 

Картина седьмая: утомление, отдых, сон, тоска после пробуждения. Картина лунной ночи.

 

Картина осьмая. Заблудился в мрачном лесу. Напрасно взлезал на вершины дерев: конца леса – не видно: отчаяние и бешенство.

 

Тогда на землю я упал

И в исступлении рыдал,

Игрыз сырую грудь земли,

И слезы, слезы потекли

С нее горячею росой

Но верь мне, помощи людской

Я не желал…. Я был чужой

Для них навек, как зверь степной.

И если б хоть минутный крик

Мне изменил – клянусь старик,

Я б вырвал слабый мой язык.

 

Воля ваша – противная картина. Да в начале сказано, что он в исступлении рыдал: рыдания всегда сопровождаются криком, а здесь за минутный крик хочет вырвать себе язык.

 

Картина девятая: борьба с барсом и победа над ним. Славно написана. Это верх молодечества.

 

Я ждал, схватив рогатый сук,

Минуту битвы, сердце вдруг

Зажглося жаждою борьбы

И крови…. да, рука судьбы

Меня вела иным путем….

Но нынче я уверен в том,

Что быть бы мог в краю отцов

Не из последних удальцов.

Я ждал. И вот в тени ночной

Врага почуял он, и вой

Протяжный, жалобный как стон,

Раздался вдруг…. И начал он

Сердитой лапой рыть песок,

Встал на дыбы, потом прилег

И первый бешеный скачок

Мне страшной смертию грозил…

Но я его предупредил.

Удар мой верен был и скор.

Надежный сук мой, как топор,

Широкий лоб его рассек….

Он застонал как человек,

И опрокинулся. Но вновь, –

Хотя лила из раны кровь

Густой, широкою волной, –

Бой закипел, смертельный бой!

Ко мне он кинулся на грудь;

Но в горло я успел воткнуть

И там два раза повернуть

Мое оружье… Он завыл,

Рванулся из последних сил,

И мы, сплетясь как пара змей,

Обнявшись крепче двух друзей,

Упали разом и во мгле.

Бой продолжался на земле.

И я был страшен в этот миг

Как барс пустынный зол и дик,

Я пламенел, визжал, как он;

Как будто сам я был рожден

В семействе барсов и волков

Под свежим пологом лесов.

Казалось, что слова людей

Забыл я, – и в груди моей

Раздался тот ужасный крик,

Как будто с детства мой язык

К иному звуку не привык….

Но враг мой стал изнемогать,

Метаться, медленней дышать,

Сдавил меня в последний раз….

Зрачки его недвижных глаз

Блеснули грозно – и потом

Закрылись тихо вечным сном

Но с торжествующим врагом

Он встретил смерть лицом к лицу:

Как в битве следует бойцу!

 

Гениальные ужасы! и все для чего? ответ в последних трех строках. Вы избрали «натурщиков» с такими крупными, резкими чертами; характеры их такие жилистые, мускулистые, что только пересчитай все подробности умненько и дело с концом! верьте мне, это самый легкий род скульптуры!

 

Далее, картины неудачных усилий выйти из лесу, постепенного изнеможения тела и возрастание «могучего» духа, наконец он увидел жилье – то был монастырь, из которого он убежал. Досада, отчаяние, истома, все в картинах. Предпоследняя картина – предсмертные грезы чудные где-то на дне реки, и золотая рыбка нашептывает ему песню. Наконец он обмер.

 

Пересказав все это с таким напряжением воображения и всего жизненного снаряда, он указал место, где похоронить его, и – умер.

 

И так это галерея скульптурных орнаментов молодечества, самого колоссального во всех родах. Все это прекрасно где либо в целом, где это нужно, где есть цель, причина, мысль. А тут какая мысль, – разве та, что грузинские старинные монастыри не делали людей лучшими? – Так вы и этого не показали. Вы хотели показать мастерство свое писать картины молодечества во всех родах Я, и мы отдаем вам справедливость – удивляемся! Но одно удивление – награда честолюбца, а не поэта: жертва ума, а не сердца; поэзия – по сердечной части.

 

Согласен, что стих, – то мастерство! О каждом стихе можно написать по странице комментарий, рассмотреть в микроскоп все его грани, жилки, отражения, игру; но дело вот в чем. Стихи – не ваша вина: вы родились с ними; для вас писать хорошие стихи – такая же заслуга, как для человека ходить на двух ногах, для птицы летать на двух крылах, – это Божий дар, Ему и благодаренье и слава, а вам тут – не за что. Ваше – выбор материала и употребление стиха. Вот почему критик останавливается не на стихе, а на выборе материала, на употреблении стиха. Припомните все ваши материалы – достойны ли они такого прекрасного стиха? Сделайте вы прекрасный выбор сюжета, не ограничиваясь одною сферой Я, сделайте вы прекрасное употребление стиха – какие бы чудные, мировые вещи могли бы вы создать! Род вами избранный – самый легкий: предоставьте его легким стихотворам, которые только и выезжают, что на крупных, колоссальных страстях, ужастях и дикостях. Их тупое зрение не способно уловлять мелкие черты добра, истины и красоты, рассыпанные внутри и вне вас, только не в Я. Род вами избранный – не новый; поверьте, он и не поэтический. Нынешние книжники и поэтоучители везде находят поэзию: на бойне быков, в битье собак фурманщиками, в драке пьяных мужиков, в разрушении, уничтожении, истреблении, истязании – это ложь, убедитесь! Здесь отрицание поэзии. Ежели тот богач, у кого 500 000 долгу и ни гроша в кармане, то, пожалуй, я соглашусь, что и в резне есть поэзия. Ежели есть вкусы, которым это нравится, то ведь есть и звериные, и дикие вкусы. Есть же вкусы, которым нравится сивуха и листовой тютюн за губой; но у добрых людей такие вкусы называются испорченными! И кто уже нацело испортил свой вкус, с тем и говорить нечего: он не поймет, не убедится, потому что в этих вещах убеждаются не умом, а вкусом. Но пока вкус еще не допорчен до конца – здравый ум может способствовать к его очищению и исправлению. Поставьте человека между зверем и ангелом, как оно и есть: чей вкус ему должно иметь? Согласитесь, от скотского вкуса ему надо мало-помалу переходить ко вкусу ангела. Это путь его образованности. А если так, то род, вами избранный, – ошибка. Я это же самое говорил вам по случаю «Героя нашего времени». «О‹течественные› з‹аписки›» написали в защиту вашу длинную статью, распространились в исчислении внешних красот рассказа, выражения – я то же самое сказал в двух словах: «Внешнее построение хорошо, слог хорош, содержание – романтическое по превосходству, т. е. ложное в основании», потому что все принесено в жертву Я, олицетворенному Печориным, копией Онегина. Но дело в том, что после самых пышных защищений вашего героя «О‹течественные› з‹аписки›» в конце своей статьи повторили, другими только словами, все мои заключения. Они согласились, что вы славно представили мир Я, тоже доказывали, с присовокуплением, что это только одна сторона человеческой действительности, в которой, кроме темного мира Я, есть еще и светлый мир Божий; в него-то вы и не заглянули! В этом-то вся и ошибка! оглядитесь: этот светлый Божий мир в вас и около вас – как же можно миновать его? Ту же ошибку повторили вы и в стихотворениях своих.

 

Булгарин вступился своим манером за «Героя» и превознес вас паче всех веков и времен. Вы первые, конечно, улыбнулись. Если сообразить то, что говорил Булгарин о «Мещанине», что говорили Булгарину за «Мещанина», то уже можно было заранее отгадать, что он скажет о «Герое» после сказанного о нем в «Маяке». Несмотря на все это, само по себе не постороннее, я от души верю, что Булгарин пришел в восторг от «Героя», что он точно не спал за ним целую ночь, что он прочел его дважды залпом. Все это очень натурально: вы так красиво изобразили Я, это Я так всем нам любезно, это Я так мило водит всех нас за нос, что чуть не остерегись – при встрече с портретом, – наш оригинал увлечет нас в самые колоссальные восторги, в самые напыщенные восклицания. Впрочем, Булгарин не вошел ни в опровержение моих доводов, ни в разбор и доказательство красот «Героя». Он поступил гораздо «экономнее» – просто на целом печатном листе разлил свои восторги и восклицания, довольствуясь, в замену доказательств, своим авторитетом долголетнего романиста, рассказчика, критика, которому нечего и думать о возражениях.

 

Ко всему этому, Булгарин другой раз повторил, что он не разделяет мнений одного из редакторов «Маяка», Бурачка, насчет изящной словесности, философии и критики. «Об изящной словесности мы с Бурачком имеем совершенно противоположные „мнения“, как то можно было видеть из разборов романа „Герой нашего времени“, помещенных в „Северной пчеле“ и „Маяке“».

 

Булгарин и не догадывается, что этими немногими словами он ставит всю 20-летнюю литературную службу на одну карту, – и карта его убита. Не мнения предложил Бурачок, а логические доводы, не доводы предложил Булгарин, а мнения, основанные на сочувствии к тому, что «в его вкусе». Против доводов Бурачка Булгарин ни слова не сказал, и не скажет, помяните мое слово! Он очень хорошо знает, что Бурачок прав; но сознаться в этом не может; иначе надо ему сознаться, что его 20-летняя теория и практика романов – неверна. Вот он и спрятался под защиту вашего «Героя» в полной уверенности, что, как «Герой» понравился многим, и, может быть, лицам, имеющим вес в общественном мнении, то и думает себе: «Если теория словесности, философия и критика Бурачка приводит к тому, что „Герой“ дурен, а „Герой“ нравится, значит, „мнения“ Бурачка – вздор! а „наши“ мнения – истинны. Какого еще доказательства!»

 

Нет, не так, отец-командер: иное дело читатель, иное дело критик. Читатель думает лишь о себе, рад, если вещь доставляет ему удовольствие, завтра он ее бросит, забудет; критик думает обо всех, а пуще о законах искусства, и говорит: «Вы нравитесь, доставляете удовольствие – прекрасно, да зачем идете кривой дорогой. К этой же цели вы могли бы довести прямым путем». И вслед за этим доказывает, что «Герой» – огромный софизм, составленный из тысячи софизмов. Истина беспокоит, софизмы льстят и нравятся. Истинный художник – вечный раб Истины, а не лжи. Вкус общества состоит под влиянием тысячи вещей, и прямых и кривых; он переходчив! На него нельзя опираться. Истина же Господня пребывает вовеки! На нее-то и должно опираться. Вот только и всего.

 

В заключение, честный автор, согласитесь, корень всему – вдохновение; а вы же сами произнесли незабвенный приговор такого рода вдохновению:

 

Оно – тяжелый бред души твоей больной,

Иль пленной мысли раздраженье.

В нем признака Небес напрасно не ищи:

– То кровь кипит, то сил избыток!

………………

Разлей отравленный напиток!

 

Булгарин будто и не слышит, что есть на свете вдохновение погибельного Я, кроме вдохновения божественного.

 

Скажите ж мне, о чем писать?

К чему толпы неблагодарной

Мне злость и ненависть навлечь,

Чтоб бранью назвали коварной

Мою пророческую речь?

Чтоб тайный яд страницы знойной

Смутил ребенка сон покойный

И сердце слабое увлек

В свой необузданный поток?

О нет! преступною мечтою

Не ослепляя мысль мою,

Такой тяжелою ценою

Я вашей славы не куплю!

 

Посмотрите же, какую огромную славу купили вы! Сам Булгарин ратует за вас.

 

«Маяк» вам говорит одно, «О‹течественные› з‹аписки›» и «С‹еверная› п‹чела›» – другое: впереди вас с одной стороны бессмертие и благословение, с другой – минутное увлечение и забвение: выбирайте, пока время есть!

 

  1. Ю. Лермонтов: pro et contra / Сост. В. М. Маркович, Г. Е. Потапова, коммент. Г. Е. Потаповой и Н. Ю. Заварзиной. — СПб.: РХГИ, 2002. — (Русский путь).

 

 

 

 

 

Приложение 8

 

Валентин Илгамович Байгильдин

 

 

 «Автор «Слово о полку Игореве» Бог Слово»

Избранные главы

 

Глава 1

 

Хранить как зеницу ока

 

Посвящается жене Татьяне.

 

Татьянин день начинается ночью.

 

Тать в нощи украл у людей понимание этой фразы. Я проснулся ночью, в Татьянин день, с вопросом – что такое зеница ока, и через минуту знал ответ.

 

Утром, я подарил жене это открытие.

 

Подарок ей понравился.

 

Поэтому я у нее спросил:

 

— Делиться будешь или оставишь себе?

 

— Весь Татьянин День подарок будет только мой. Потом можешь дарить другим.

 

Это такой подарок, что на всех хватит.

 

Поехали.

 

А. С. Пушкин

 

Пророк

 

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон..

 

Держите, братцы, меня шестеро, а то сейчас от смеха упаду.

 

Шестикрылый Серафим сначала коснулся век, потом ушей Пушкина, но это не помогло. Шестикрылые Ангелы существует – они есть на иконе Христа «Спас в Силах» работы самого Христа, я вам еще расскажу кто это такие.

 

А Пушкин слышал звон, да не знает где он. Зеницы – это глаза у Пушкина. Мы так не думаем, но кое-кто так думает. Например, А. П. Чехов.

 

«Своей работе он придаёт громадное значение и потому бережёт себя, как зеницу ока. Он не пьёт, часто ездит лечиться и оберегает себя строгим комфортом» – читаем мы у Антона Павловича в рассказе «Ряженые».

 

Вот даже как… беречь себя – это уж совсем наизнанку, но Антон Павлович об этом не подозревал.

 

Измотали уже эту фразу как мочало, а рогожку так и не сплели.

 

Смысл-то какой в этой фразе?

 

Любое толкование говорит, что зеница (устаревшее) — это зрачок глаза, то есть это растяжимое понятие, например в темноте он увеличится, а при взгляде на Солнце — сузится.

 

Что же, надо зрачок беречь, а сам глаз, в котором этот зрачок, не надо?

 

Глупость какая-то.

 

Надо дырку беречь в глазу?

 

Вы зрачок как бережете?

 

Я, например, смотрю на Солнце без всякой защиты, то есть получается никак его не берегу.

 

Когда в Москве последний раз было видно затмение Солнца – смотрел его полностью, с открытыми глазами, а это больше часа и только поэтому смог узнать о нем кое-что новое и написал об этом.

 

Солнце усилило поток.

 

Жарче от этого не стало, а глазами я это почувствовал.

 

Поэтому Затмение – это не астрономическое явление, а нравственное.

 

Нам повышают ответственность.

 

Как вы думаете, кто?

 

Наитие есть?

 

И потом, глазных «зениц» — две, если вы не Кутузов.

 

Опять получается глупость для такой всемирной парадигмы.

 

Запутаешься с этими понятиями глупости.

 

Парадигма знаете что это?

 

«1) понятие, используемое в античной и средневековой философии для характеристики взаимоотношения духовного и реального миров»

 

Вот так.

 

А духовный мир в этой философии НЕ РЕАЛЕН?

 

Вот то-то и оно.

 

И зеница имеет прямое отношение к более чем реальному Духовному Миру.

 

Потому что мы и наша реальность полностью зависят от этого Духовного Реального Мира.

 

Откуда взялась эта фраза про зеницу?

 

Эта фраза из Библии, встречается она там несколько раз.

 

Например.

 

Сирах. 17.18.

Синодальный перевод с греческого.

«Милостыня человека – как печать у Него, и благодеяние человека сохранит Он, как зеницу ока»

 

А как будет без всяких переводов на церковнославянском первоисточнике?

 

Сирах. 17.18.

«Милостыня мужа яко печать съ нимъ, и благодать человечу яко зеницу соблюдетъ»

 

Вторая «е» в слове человечу и «е» в слове зеница написаны через «Ять».

 

 

Эта буква обозначает связь Небесного и Земного Царства.

 

И, оказывается, надо соблюдать эту зеницу, за что человек получит благодать.

 

Если целый день спал и хранил свою дырку в глазу – благодать получишь?

 

И куда делось око в церковнославянском первоисточнике?

 

И что означает «Око», если Христос сказал, но никто не понял?

 

Церковнославянское Евангелие.

Матфей

6.22.

«Светилникъ телу есть ;ко. Аще убо будетъ око твое просто, все тело тво; светло будетъ»

6.23.

«Аще ли око твое лукаво будетъ, все тело твое темно будетъ. Аще убо светъ, иже въ тебе, тма есть, то тма кольми?»

 

Око — одно в теле — и это сказал Христос, по русски!

 

Поэтому Око — это сердце.

 

Ну и что, что у всех других Око это глаз, потому они и не знают, что такое зеница.

 

Псалтырь на церковнославянском

16.8.

«Сохрани мя, Господи, яко зеницу ока: въ крове крилу твоею покрыеши мя»

 

Где этот кров?

 

Там, где зенит.

 

А что такое – зенит?

 

В. И. Даль

«ЗЕНИТ м. греч. умственная точка на небе, отвесно над земным предметом или точкою; темянная точка, темянник. Продолженье этого отвеса пройдет чрез средоточие земли и обозначит на супротивной стороне мнимой небесной тверди надир. Зенитный, к зениту относящийся»

 

Эх, Владимир Иванович.

 

Да не мнимая эта Небесная Твердь, хотя и умственная, а самая настоящая, она в форме шара и в центре ее —

 

БОГ

 

В этом всё дело.

 

Вот эту умственную точку всегда и надо держать в уме, а хранить ее — в сердце, для которого она — зеница — Высший Смысл, Закон.

 

БОГ!

 

Как смысл жизни человека по правилам Бога.

 

Псалом 90.1

«Живый въ помощи вышняго, въ кров; Бога Небеснаго водворится, Вышняго для нас. В зенице»

 

Так что, храните зеницу вашего сердца.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

 

Глава 2

 

Не заботьтесь о завтрашнем дне?

 

Очень известная фраза Христа из Нагорной Проповеди.

 

Несуразность этой мысли напоминает В. С. Черномырдина:

«Лучше водки хуже нет!»

 

А кто-нибудь должен заботиться о завтрашнем дне?

 

Да, конечно.

 

Сам день!

 

Матфей. 6.34.

 

«Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы»

 

Да, чего там. Просто лежишь в джакузи с шампанским, а день тебе подает пищу. Ну не мог такой возмутительной глупости сказать Христос. Но эту глупость вам оправдают на всех языках мира, включая русский. При этом Христос специально для беззаботных рассказал притчу, которую, само собой, тоже не поняли. Это Притча о званном пире. Еще расскажу. Это очень важная Притча. Для каждого.

 

Так что же сказал Христос про завтрашний день?

Конкретно в этом случае – Н И Ч Е Г О.

 

Церковнославянское Евангелие

Матфей 6.34.

«Не пецытеся убо на утрей, утренiй бо собою печется: довлеетъ дневи злоба {попеченiе} его»

 

Утрей – это утро, а не завтра.

 

О чем речь?

 

О части целого и целом, от которого зависима эта часть.

Утро оно не само по себе утро, утро – это часть дня.

Поэтому злоба всего дня будет довлеть и над утром.

 

Что такое злоба дня у Христа?

Это что-то особое именно, для сегодняшнего дня.

Само слово «злоба» пишется через буквицу «Zело» – особо, очень, весьма.

 

Тебе сегодня надо посеять хлеб, а не завтра и не зимой.

Тебе сегодня надо продать молоко, а не завтра, когда оно скиснет.

Тебе сегодня надо сделать что-то важное, что и определит частное, говорит Христос.

Поэтому выше в Проповеди Христос говорит о самом важном для любого дня.

 

Матфей 6.31-33.

«Не пецытеся убо, глаголюще: что ямы, или что пiемъ, или чимъ одеждемся?

Всехъ бо сихъ языцы ищутъ: весть бо Отецъ вашъ небесный, яко требуете сихъ всехъ.

Ищите же прежде царствiя Божiя и правды его, и сiя вся приложатся вамъ»

 

Прежде всего – БОГ.

Это главное для Души.

Потом уже ваши дела, в которых вам поможет Бог.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

Глава 3

 

Будьте, как дети?

 

«Ребенок встречает другого ребенка, какого бы он ни был сословия, веры и народности, одинаково доброжелательной, выражающей радость, улыбкой. Взрослый же человек, который должен бы быть разумнее ребенка, прежде чем сойтись с человеком, уже соображает, какого сословия, веры, народа тот человек, и, смотря по сословию, вере, народности, так или иначе обходится с ним. Недаром говорил Христос: будьте как дети»

 

Толстой не понимает Христа, не мог Его понять и это не удивительно. Толстой не знает, где Его искать, и выдумывает свое, порой полностью противоположное Учению Христа.

Здесь надо знать принцип.

Христос никогда не говорит туманно и много раз говорит об одном и том же с разных сторон, добиваясь, чтобы Его поняли. Если бы Христос на самом деле сказал такую фразу про детей, Он бы пояснил, какие именно дети имеются в виду. Дети разные бывают. А скорее, просто выбрал бы одно какое-нибудь качество детей и назвал бы его.

Христос – Бог Слово.

Поэтому слов у Него хватает, и Он всегда очень точен.

 

О чем тогда сказал Толстой?

 

Вот об этом:

Синодальный перевод с греческого. То же самое будет у всех.

 

Матфей. 18. 1-3.

«В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном?

Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них

и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»

 

Только Христос такого не говорил.

 

Он сказал:

 

Церковнославянское Евангелие.

Матфей. 18.1-3.

«Въ той часъ приступиша ученицы ко Иисусу, глаголюще: кто убо болiй есть въ Царствiи Небесн;мъ?

И призвавъ Иисусъ отроча, постави е посреди ихъ

и рече: аминь глаголю вамъ, аще не обратитеся и будете яко дети, не внидете въ Царство Небесное»

 

Не будьте детьми несмышлеными, сказал Христос!

Поэтому поставил перед учениками отрока – это уже не дитя.

Детство кончилось и пора обретать знания и ответственность.

 

Если бы Толстой знал, где искать Христа….

 

Вы теперь знаете.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 4

 

Детские книжки для взрослых

 

Это я про свои статьи о Боге, Душе, Человеке, Совести, Языке, Христе, Жизни…

 

Честно говоря, думал, что пишу для взрослых.

 

Но после общения ВКонтакте, в таких группах как «Лев Николаевич Толстой» и «Федор Михайлович Достоевский» – начинаю понимать, что пишу для детей.

 

Оказалось, что люди вообще про себя ничего не знают.

Потому что не знают самого главного – кто есть Бог и как Он связан с нами.

Поэтому и всё остальное, зависимое от главного – превращается в путешествие ёжика в тумане.

 

Многие люди эти знания вообще не считают главными по разным причинам, вплоть до полного отказа от Бога.

Само собой, что связанные с этим все остальные явления также никогда не будут поняты ими.

Есть те, кто свое отступничество от Бога объясняет знакомством с Библией.

Есть те, кто благодаря этому знакомству свернули очень далеко от Бога.

Всё это можно объяснить.

Но для этого, как ни странно, надо знать нашу историю и русский (церковнославянский) язык.

А вот это-то как раз и очень трудно.

Потому что историю нужно кропотливо искать, т. к. были приложены огромные усилия наших врагов, чтобы ее уничтожить.

А без нашей истории вы никогда не поймете Христа, из-за которого и была грубо искажена наша история.

Без Христа вы никогда не поймете себя, кто вы есть и так далее, вплоть до самой главной истины.

Круг замкнулся.

 

Без русского (церковнославянского) языка вы тоже не поймете Христа, а язык этот тоже был искажен теми же силами, что искажали нашу историю.

 

Но не всё так плохо.

 

Можно задурить головы людям, но никому не удастся переиграть Христа, который сделал  так, чтобы все эти знания сохранились.

НА РУСКОМ – ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОМ – ЯЗЫКЕ!

О чем я и пишу свои детские книжечки.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

 

Глава 5

 

Притча о неправедном судии

 

Есть такая притча Христа у Луки.

 

Но Сам Христос называет ее притчей о том «како подобаетъ всегда молитися и не стужати». То есть не тужить. Да и нельзя тужить.

Нам помогает Бог. Слова Христа в этой притче, как всегда, можно понять только по-русски и только в первоисточнике.

Сейчас это называется Церковнославянское Евангелие.

Раньше называлось просто Евангелие.

Потом его перевели на греческий. Потом на все другие языки, включая русский. Потом заявили, что греческий это и есть первоисточник. А мы сейчас возьмем и это опровергнем. Словами самого Христа. Поэтому сначала, синодальный перевод этой притчи с греческого на русский.

 

Лука.

18.1-8.

«Сказал также им притчу о том, что должно всегда молиться и не унывать, говоря: в одном городе был судья, который Бога не боялся и людей не стыдился. В том же городе была одна вдова, и она, приходя к нему, говорила: защити меня от соперника моего. Но он долгое время не хотел. А после сказал сам в себе: хотя я и Бога не боюсь и людей не стыжусь, но, как эта вдова не дает мне покоя, защищу ее, чтобы она не приходила больше докучать мне. И сказал Господь: слышите, что говорит судья неправедный? Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? сказываю вам, что подаст им защиту вскоре. Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?»

 

Почему судью Христос назвал неправедным?

 

Во-первых, почему вдова?

Потому что ее защитить некому, и она идет к судье.

И она просит ОТОМСТИТЬ за нее, а не защитить.

 

18.3.

«Вдова же некая бе во граде томъ: и прихождаше къ нему, глаголющи: отмсти мене от соперника моего»

 

 

Кто это соперник?

Неизвестно.

Может быть, сосед, который оттяпал у нее клочок землицы.

И вдова явно права, поэтому и настойчива.

И что решил судья?

Вдова ему надоела, и он решил отомстить за это самой вдове, а не сопернику.

 

18.5.

«но зане творитъ ми труды вдовица сiя, отмщу ея: да не до конца приходящи застоитъ {трудитъ} мене»

 

Вот так. Мордой по крапиве.

Свой неправедный суд этот судья свершил над невинной.

 

18.7.

«Богъ же не имать ли сотворити отмщенiе избранныхъ своихъ, вопiющихъ къ нему день и нощь, и долготерпя о нихъ?»

 

Долготерпение Бога это не медлительность Бога, как в переводе.

Бог не медлит никогда. Наказание будет сразу, и по здоровью, и по судьбе. Просто негодяи этого не замечают, тем более этот судья Бога не боялся. У него будет кувалда вместо сердца.

 

А человек с Богом в сердце поймет тончайший ветерок. Потому что сердце у него – струна.

Долготерпение Бога означает, что соки из негодяя Он будет выжимать постепенно, непрерывно повышая степень наказания.

Неизбежного.

 

Поэтому Христос и сказал:

 

18.8.

«глаголю вамъ, яко сотворитъ отмщенiе ихъ вскоре»

 

Сам Бог!

 

А как же иначе, говорит Христос.

Откуда тогда возьмется вера у людей?

 

!8.8.

«Обаче Сынъ человеческiй пришедъ убо обрящетъ ли Веру на земли;?»

 

Обрящет, Господи!

 

В России.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 6

 

Притча о фарисее и мытаре

 

Ах, какая же это замечательная притча Христа!

В ней есть и неуслышанный смех Христа.

В ней есть и неразгаданный смысл слов Христа.

В ней есть и наказание для переводчиков Христа с русского на тарабарский.

 

Лука 18.10-14.

Синодальный перевод с греческого.

 

«два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь.

Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, чт; приобретаю.

Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!

Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится»

 

Вот и вся притча.

Только ее никто не понял.

И поэтому, руководствуясь словами этой притчи, специально установили не поститься, как этот фарисей в среду и пятницу, во время одной из недель подготовки к Великому Посту.

 

А фарисей и не постился!

В этом и смех.

Христос иронизирует над фарисеем.

 

Церковнославянское Евангелие.

Лука. 18.12.

«пощуся двакраты въ субботу»

 

 

Христос вложил в уста фарисея – фарисейство! Поэтому фарисей сказал Богу, примерно, следующее: десять раз поем в субботу, два раза пропущу.

Кто такие фарисеи посмотрите сами.

 

А кто такой мытарь?

 

Всегда и у всех это сборщик налогов.

И Евангелист Матфей, который действительно был мытарем, у всех это тоже сборщик налогов. И у Михаила Афанасьевича Булгакова в «Мастере и Маргарите» тоже.

У которого отец и дядя были профессорами Духовной Киевской Академии, но тоже не знали кто такой мытарь, если не просветили будущего писателя.

 

Есть такой случай в романе, когда Га-Ноцри жалуется Пилату на Левия Матвея.

Мол, тот ходит за ним и все неправильно записывает.

 

Не осуждая сам роман, надо сказать в контексте этой статьи, что поскольку для Левия Матвея послужил прототипом евангелист Матфей, то Матфей это уже его имя, а «левий» это эпитет, и написан он с маленькой буквы в церковнославянском Евангелие.

Левий – это качество Матфея, какое – я не знаю.

Возможно, речь идет о его львиной хватке.

Кроме того у Матфея всё записано абсолютно правильно, когда речь идет о прямой речи Христа.

 

Почему это так?

Потому что Матфей очень смышлен и только поэтому и был выбран Христом.

Кроме того он грамотен.

И грамота эта называется – русский язык!

Поскольку события происходят в русском городе Тьмуторокань, где все говорят по-русски, включая фарисеев.

 

И русский император Христос был Распят русскими негодяями на берегу русской бухты Золотой Рог, в 700 метрах от крепостной стены русского города Тьмутороканя в Лето 6693. (1185 год)

Сейчас это город Стамбул.

 

Так кто же такие мытари?

 

В этой притче Христос поставил их в один ряд с грабителями и прелюбодеями. И есть случай, когда они поставлены Христом в один ряд с профессиональными блудницами, причем описан случай у самого Матфея.

 

Матфей 21.31-32

«Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие.

 Ибо пришел к вам Иоанн путем праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему»

 

Мытари в данной фразе не могут быть сборщиками налогов. Это не по-русски. Это все равно, что сказать: за одним столом сидели рыбаки и мужчины.

Мытари это тоже профессионалы.

 

И люди тоже отдают им свои деньги, как блудницам в самом богатом городе мира, где золото течет рекой.

 

Мытари – это гадатели на картах!

А предсказание судьбы всегда дорого стоило, как сейчас, так и тогда.

Был такой мытарь – Закхей, о котором сказано, что был он богат, потому что был старым мытарем.

Христос тоже его позовет.

При этом у всех других Закхей это начальник мытарей.

 

Карты были не бумажными, а, видимо, в виде дощечек, и большего формата, чем нынешние бумажные. Поэтому на них можно было сидеть. Это ясно из того, как впервые Христос увидел Матфея.

 

Лука. 5.27-28

 «И посемъ изыде, и узре мытаря именемъ левiю, седяща на мытнице, и рече ему: иди; по мне.

И оставль вся, воставъ воследъ его иде»

 

Что оставил-то? Мешок с деньгами?

Нет. Свою мытницу.

 

Это есть только в церковнославянском Евангелие.

У всех других и в нашем синодальном это звучит так:

 «После сего Иисус вышел и увидел мытаря, именем Левия, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною»

 

Так что название профессии мытаря произошло от мытницы, на которой можно сидеть.

 

Вот от этого мытаря и пошло название – колода карт.

Потому что мытарь сидел на колоде.

От этого слова появится и название карт «Таро», которые изобретут гораздо позже, в XVI веке, но эти карты используются только для предсказания судьбы.

 

Мытарь в этой притче, также противопоставлен фарисею, платящему десятину.

Мытарь не платит, кто его знает, сколько он берет.

Поэтому и с этой точки зрения мытарь для императора Христа – преступник.

Государство живет за счет налогов.

Но даже это простится, если ты идешь рядом с Христом.

 

Защеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 7

 

Учение Христа в камне для слепых

 

На фото горельеф на стене Храма Покрова Богородицы на Нерли.

 

 

Что здесь изображено?

 

У ученых это умилительная сценка под названием – царь Давид музицирует в окружении животных.

Сам Давид не наш, из X века до нашей эры.

Царь, но почему-то – с голыми пятками.

Видимо, пока убегал от львов, тапочки стерлись.

Сейчас он допоет им песенку, и львы его загрызут, а птички доклюют его косточки.

Почему мне его не жалко?

 

Потому что на православном Храме не может быть безбородого Царя.

 

Сейчас у Царя пальцы правой руки сложены в Православном двуперстии.

Было время, когда вверх был поднят только один указательный палец, таким его сделали в XIX веке при Александре II.

Назвав это реставрацией, после которой не осталось ни одной фрески в самом главном Храме на Руси.

Только следы топора.

Со всего маху рубили.

 

Граф А. С. Уваров, основатель Московского Археологического Общества, узнав об этом, пытался остановить разрушение. Но не помогло ни обращение к Владимирскому архиепископу, ни в Синод.

Интересно было бы узнать о судьбе участников этого преступления.

Христос такого не прощает и руки за это оторвет вместе с головами.

 

Потому что это Он строил этот Храм.

И это Первый Храм, который Он построил.

 

Всего Храмов, построенных Христом, около тысячи.

Храм Покрова Богородицы на Нерли – Первый.

 

Позже будет и самый грандиозный Его Храм – Софийский Собор в Стамбуле.

И множество помпезных Храмов в Европе.

 

Но вернемся к Первому.

Лебедь Белая.

Так говорят на Руси.

 

«Ты можешь быть химиком, электриком, партийным работником, футболистом, писателем, генералом, но если ты русский человек, ты обязан знать, что такое «Слово о полку Игореве» и церковь Покрова на Нерли»

Владимир Солоухин.

 

Я бы уточнил.

 

Если ты русский человек, то обязан знать, что Автор «Слова о полку Игореве» и Автор Храма Покрова на Нерли – основатель нашего государства, Христос – Андрей Глебович Давыд – Вседержитель и Господь.

 

И это можно понять только из учения Христа.

Небеса над нами это Шар.

Раньше на иконах это был черный Шар с дырочками звезд.

Небесная Твердь.

Там и находится система управления каждым из нас.

 

Там, где находимся мы, Христос иногда называет морем.

Так сказано и в первой главе Библии.

 

Бытие.1:7

 «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так»

 

Мы живем на тверди.

И Небеса это тоже Твердь, а не вакуум.

В этом всё дело.

Наши управляющие системы Духа в руках Бога тоже материальны, как и мы.

Об этом и сцена на стене Храма.

Двуперстие Христа это символ этой Божественной Системы.

Поэтому Христос, построивший Храм, изобразил Себя с двуперстием.

А также объяснил наглядно, что̀ это.

 

Лев – это жизнь человека на Земле.

Птичка – его Дух на Небе.

И они связаны в каждом Человеке.

Чело – на Земле. Одна жизнь.

Век – на Небе. Вечная жизнь.

 

У левой птички, но справа от Христа, крыло приподнято, и лев под ней улыбается.

Паришь в Духе – жизнь радостна.

У птички справа крылья сложены, и лев под ней страдает.

Бескрылый на Небе – будет мучиться на Земле.

 

Почему Христос с голыми пятками?

Это тоже учение Христа.

Царь, да босой. Что за небывальщина?

Силу нам дает Богородица Мать Земля.

Поэтому сидя в бетонных коробках в теплых тапочках вы никакой силы не получите.

Ее получат цыганские дети, которые всегда бегают босиком и поэтому никогда не болеют.

Кстати, не от бетонных ли коробок получило такое распространение бесплодие.

 

Сила Матушки не доходит.

Ни сил, ни Духа. Смотрим – и ничего не видим.

Спим.

 

Покрова на Нерли – Наш Главный Храм.

Там очередь должна быть до Владимира.

Так что расправили крылья и – полетели.

И улыбайтесь! Улыбайтесь!

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 8

 

Притча Христа о талантах Императора Рима

 

Очень важная притча.

 

Очень известная притча о том, что якобы не надо зарывать свой талант в Землю.

 

А разве талант в притче свой?

 

А вы  знаете, что в этой притче Христос назвал себя Императором?

 

Итак.

Как всегда истина будет только на церковнославянском.

 

На всех других языках, включая русский синодальный перевод с греческого, ее не будет.

 

А что есть?

Некий господин призвал своих рабов и дал одному пять талантов, другому два, и третьеему один.

 

Первый на свои пять заработал еще пять.

Второй на свои два заработал еще два.

Третий зарыл свой талант в Землю и поэтому ничего не заработал.

 

Пришло время возвращать деньги.

 

Получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них.

Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего.

 

То же самое он сказал второму рабу.

 

А вот – разговор с третьим.

 

Подошел получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое.

Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал;

посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью;

итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов,

ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет;

а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов.

Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!

 

И что, кто-нибудь услышал?

 

Это бесполезно.

 

Никто и никогда не поймет фразы «жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал» пока не узнает, что это сказал Император Византии.

 

Никто и не понял.

 

Потому что только в Церковнославянском Евангелии в этой притче вместо слова «господин», стоит слово ГОСПОДЬ.

 

То есть эту притчу Христос рассказывает о Себе.

 

И не просто о Себе, а о том, что Он Император.

 

И поэтому только Император может  жать, где не сеял, все равно часть урожая достанется ему в виде налога.

 

И поэтому только Император может собирать, где не рассыпал.

Он соберет налоги деньгами.

 

И только потому, что речь идет об Императоре, которым и был Христос, Его серебро, отданное торговцам, то есть что-то купленное у торговцев, не важно что, хоть прошлогодний снег, принесет Императору доход в виде налога с оборота.

 

В Церковнославянском Евангелие это названо – с лихвою.

 

За одну сделку этот талант не принесет дохода Императору с лихвою.

Но каждый раз, это серебро при  переходе из одних рук в другие , принесет доход  Императору, потому что Он  получит с каждой сделки свою долю.

 

При этом никакой раб не получит ничего.

И никакой господин не получит ничего.

 

И на всех языках Мира начинают рассуждать о жестокости Христа, который рассказал притчу, где с третьим рабом так жестоко обошлись.

 

А это сделал не Христос, а Император.

 

Ему как Императору Византии необходимо, чтобы деньги крутились и приносили государству доход.

Если деньги лежат в Земле они ничего не приносят.

 

И на всех языках Мира будут рассуждать о талантах человека данных ему Богом.

 

Да, действительно, талант человеку дает Бог, как и все остальное, но здесь-то это при чем?

 

В Церковнославянском Евангелие эти трое названы не рабами, а раби.

 

Работники.

 

Которым Император Христос доверил свои деньги.

 

Государственные деньги.

 

И как наградил Христос-Император первых двух?

 

Господь сказал им: вы в малом были верны.

 

В том, что Он доверил им малые суммы, и они смогли их приумножить на благо государства и свое.

 

И поэтому Христос-Император им и говорит: над многими вас поставлю.

 

Христос-Император даст им некую Государственную должность, для приумножения богатства государства.

 

Эта притча не о каких-то безвестных талантах, а о тунеядце, не нужном государству, и тех, кто может приумножить богатство своего государства. И поэтому третьего никто не выбрасывал ни в какую внешнюю тьму. Это бред на всех языках мира. Христос поступил с третьим, как с тунеядцами поступали в Советском Союзе.

 

Он приказал его посадить в тюрьму.

 

Матфей. 25.30

«И неключимаго раба вверзите во тму кромешнюю: ту будетъ плачь и скрежетъ зубомъ. Сiя глаголя возгласи: имеяй ушы слышати да слышитъ»

 

Неключимого – это заключить. Закрыть, чтобы просветлело между ушей.

 

И поэтому не Христос жесток, а жестки Законы Государства, которые другими быть и не могут.

 

Зашеломянем!

 

Глава 9

 

Блаженны нищие Духом. Кто это?

 

Нагорная Проповедь Христа.

С этого Он ее  начал.

Матфей 5.3.

«Блажени нищiи духомъ: яко техъ есть царствiе небесное»

 

Как толкуют эти слова?

 

Это какой-то парад-алле, что просто диву даешься.

 

Прочел десяток, все разные.

 

Еще удивительнее, что они все правильные, никто не спорит с предыдущим, просто изобретает свое.

 

Возглавляет парад грек Иоанн Златоуст.

Жил  354 – 407 гг. нашей эры.

И толкует слова Христа, которого еще нет на Земле.

 

Золотыми устами:

 

«Что значит: нищие духом? Смиренные и сокрушенные сердцем. Духом Он назвал душу и расположение человека. Так как есть много смиренных не по своему расположению, а по необходимости обстоятельств, то Он, умолчав о таких (потому что в том не велика слава), называет, прежде всего, блаженными тех, которые по своей воле смиряют себя и уничижают. Почему же не сказал Он: смиренные, а сказал: «нищие»? Потому, что последнее выразительнее первого; нищими Он называет здесь тех, которые боятся и трепещут заповедей Божьих»

 

Где здесь, Христос назвал Духом Душу?

 

Или вообще где-нибудь?

Это «назвал» сам златоуст, для которого это одно и то же.

Интересно, кто  назвал золотыми его уста?

 

«Нищие боятся и трепещут заповедей Божьих» и поэтому счастливы?

А зачем их бояться?

Христос нам дал несколько  заповедей.

Но их надо знать, а не бояться.

Это знания.

 

О чём сказал Христос?

Блаженны – это счастливы в обладании чем-то.

 

Чем?

Духом.

А что это..?..?..?..?..?..?..

 

Да, дела.

 

В интересном положении оказалось человечество, которое не понимает Христа, потому что похерило знания, которые Он дал.

 

Хиер – это последняя буква в слове Дух.

 

 

Она обозначает завершение.

 

Это похоже на то как, аборигены Австралии вырезают себе из дерева бензопилу в натуральную величину со всеми подробностями, а потом пробуют различными магическими танцами ее завести.

 

Мы и есть эти аборигены.

Никто в мире не знает, что такое Дух.

Но при этом только у нас есть слово ОКСТИСЬ, которое не переводится ни на один язык мира.

На любом языке это будет окs.

Кроме двух.

На малорусском и белорусском наречиях это будет тоже «окстись».

 

Окстись – это вспомни о Духе.

 

Потому что в русской Буквице подаренной Христом есть буква «КСИ» – ДУХ.

 

 

И наши предки знали, что̀ это, а мы не знаем, потому что у нас сейчас нет этой буквицы.

 

Буква очень смешная по написанию, но сама графика буквицы, как и любой другой объясняет, что она означает.

 

Это буква «З» –Земля, вверху которой стоит буквица «Ижица» – это и есть блаженство, о котором говорит Христос, и внизу к букве «З» добавлена ВОЛНА хвостиком, как завершение, что и обозначает буквица «Хиер».

 

Просто красота.

Блаженство на Земле – Полученное волной с Неба – Завершенное.

Это буква Кси-Дух.

 

А теперь вернемся к Слову Дух.

Что это?

 

Д – Добро.

 

Что это за добро?

 

Это Добро у человека, данное ему Богом.

 

У – ОУК – чувство знание.

Сейчас этой буквицы также больше нет.

Она стоит в центре всей Буквицы.

ОУК – Совесть.

Сигнал – можно или нельзя – который приходит к нам через чувство знание с Неба и принимается сердцем.

Но Совесть это только часть чувство знания.

 

Потому что Совесть подключена к Законам Бога, незыблемым на Небе.

Поэтому с Совестью – не договоришься.

Не с кем договариваться.

Это Законы.

Бог их создал и больше ими не занимается.

Точка.

Если ты их нарушаешь – они тебя сломают.

Поэтому хотя мы и говорим: человек без совести, но она, совесть, его все равно сожрет с потрохами.

 

«Ни хитру, ни горазду

Суда Божьего не избежать»

 

А вот само чувство знание это Связь с Царствием Небесным.

Люди изобрели Wi-Fi, не подозревая, что он уже давно у них имелся, причем, до изобретения электричества и этот Wi-Fi – связь человека с Божьим Царством на Небе.

 

На Земле тоже Божье Царство.

О чем никому неизвестно, кроме нас,  из молитвы «Отче Наш», данной нам Христом.

 

Что такое нищии?

 

Нищiи – буквально:

 

Н – наша.

И – истина.

Щ – ограничение.

I – община к которой обращается Господь.

Но которая через Нить, уже связана с Богом.

И – истина.

 

«Наша истина, ограниченная Связью с  истиной Бога»

 

Так что сказал Христос?

 

Ваше счастье, что, несмотря на то, что вы пока нищие в связи с Богом, но у вас для этого имеется Царствие Небесное.

 

И далее, долго и подробно в притчах будет рассказывать людям, что такое Царствие Небесное.

 

И люди Христа поймут.

 

А потом умники «переведут» Христа и люди перестанут Его понимать.

Как не понимают они теперь ни одной Его притчи.

Это наказание за первенство в играх человечества за власть и деньги.

Вы их получаете, но без Христа.

Поэтому – ненадолго.

 

Христос есть только у нас.

Непереведенный.

Его нельзя перевести. Таков уж язык, который Он создал.

Полностью засекретив его для других и всё открыв только нам.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 10

 

Кесарю золото, а Богу что?

 

О чём сказал Господь?

Миллион и маленькая тележка толкований.

 

Матфей. 22.15-21.

«Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах.

И посылают к Нему учеников своих с иродианами, говоря: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лице;

И так скажи нам: как Тебе кажется? позволительно ли давать подать кесарю, или нет?

Но Иисус, видя лукавство их, сказал: что искушаете Меня, лицемеры?

покажите Мне монету, которою платится подать. Они принесли Ему динарий.

И говорит им: чье это изображение и надпись?

Говорят Ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

 

Ну и в чем тут лукавство?

У Христа спросили надо ли платить налоги? И Он ответил – да, надо?

 

А лукавство есть. И Господь, как всегда, «умыл»  фарисеев.

 

Староруское Евангелие:

Матфей. 22.17-21.

«Рцы убо намъ, что ти ся мниитъ? достойно ли есть дати кинсонъ Кесареви, или ни?

Разумевъ же Иисусъ лукавство ихъ, рече: что мя искушаете, лицемери?

покажите ми ЗЛАТИЦУ КИНСОННУЮ. Они же принесоша ему пенязь.

И глагола имъ: чей образъ сей и написанiе?

[И] глаголаша ему: Кесаревъ. Тогда глагола имъ: воздадите убо Кесарева кесареви, и Божiя богови»

 

Кинсон — это подать, мелочь. Поэтому золотой она не бывает.

Фарисеи спрашивают у Христа, достойно ли платить Кесарю «копеечку»? То есть, пытаясь его унизить. Потому что Господь он же и Кесарь.

Христ перехватывает инициативу и просит показать Ему золотой кинсон.

 

Такого кинсона не существует, поэтому ему дают золотой, царской чеканки, пенязь.

 

На это Кесарь-Господь и говорит – кесарю кесарево, а Богу Богово.

 

То есть кесарю подавайте золото, а Богу достаточно будет и меди.

 

На золотой монете, конечно, будет портрет самого Христа-Царя.

И такой сюжет есть в Софийском Соборе Стамбула (ЦарьГрада), когда Константин IX приносит мешочек золота Христу.

Как Царю, конечно.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 11

 

Возлюби твоего. Кого?

 

«Возлюби ближнего твоего, как самого себя»

Очень известные слова Христа.

И это не просто слова, это заповедь Христа.

Одна из двух основ.

 

Почему?

 

Потому что Господь сам об этом заявил.

Так нам говорят.

 

Матфей.22.36-40.

«Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?

Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим:

сия есть первая и наибольшая заповедь;

вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя;

на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки»

 

А кто такой этот ближний?

 

Все, кто рядом?

Тогда, что делать с дальними — кости им перемывать, пока не подойдут поближе?

 

Как-то не складывается.

Может, эти ближние это близкая родня? Зачем тогда Христу об этом говорить, когда это и так ясно? Но почти всегда так бывает, что кто-нибудь из родни вызывает желание находиться от него подальше.

 

Опять нескладушки.

И не сложится. Потому что Господь этого не говорил. Не говорил Он ни про каких ближних.

 

Просто Учение Христа переделали в XVII веке, так и пошло.

Поэтому без староруского Евангелия  Христа не понять. Как не понял его Лев Толстой со своим непротивлением. Это очень наивное искажение Христа-воина.

 

Староруское Евангелие.

 

Матфей.22.39.

«Вторая же подобна ей: возлюбиши ИСКРЯННЕГО твоего, яко самъ себе»

 

Искренний твой — это уже далеко не каждый ближний.

 

Искренний – это, когда ты с нѝм искренний, а он с тобо̀й.

 

Вот его-то Господь и предлагает полюбить, как самого себя, что вполне по силам и логично, как и всегда у Христа.

 

Когда в Евангелие идет речь о ближнем — это всегда искренний.

 

Даже в синодальном переводе:

Матфей.19.19.

«Почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя»

 

Староруское Евангелие:

«Чти отца и матерь: и: возлюбиши искренняго твоего яко самъ себе»

 

Отец и мать. Рядом  искренний.

Что очень понятно по жизни нашей.

Всегда.

Если речь не идет о местоположении.

Марк.1.38.

«Он говорит им: пойдем в ближние селения и города, чтобы Мне и там проповедовать, ибо Я для того пришел»

 

Или когда сам Господь объясняет, кто такой ближний.

Лука. 10.29-36.

«Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний?

На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым.

По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо.

Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо.

Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился

и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем;

а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе.

Кто из этих троих, думаешь ты, был БЛИЖНИЙ попавшемуся разбойникам?»

 

Как видите, для Христа далеко не все ближние, что соответствует и жизненной логике.

 

Так кого надо любить?

 

Искренний для Христа это чуть более широкое понятие, чем друг.

 

Христ — Богу.

Псалом.87.19.

«Удалилъ есии от мене друга и искренняго, и знаемыхъ моиихъ от страстей»

 

Потому что искренним ты можешь быть и с женой.

А друг и так искренний, но для друга, сами понимаете, одного этого маловато.

 

Ну, а как же быть с Нагорной Проповедью?

Матфей. 5.44.

«А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»

Эту речь Господь произносит перед паствой и для паствы. Чтобы этим они между собой  руководствовались.

 

И любить Господь предлагает врагов, как Бог любит. То есть у тебя в Духе нет ненависти ни к кому.

В том числе у нас нет ненависти и к врагу, пришедшему к нам с мечом.

Для врагов у нас есть меч.

 

«Все, взявшие меч, мечом погибнут»

 

«Защеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 12

 

Русская былина о Русском Святогоре-Христе

 

Правда, сами руские об этом понятия не имеют.

 

Поэтому давайте вместе прочитаем эту былину:

 

«Святогор и Илья Муромец»

 

Былина эта непростая.

И очень мудрая.

 

Дело серьезное.

Как бы сохранить  тональность.

Событие в былине происходит на горе Елеонской.

Есть такая гора в Евангелие.

Буковка в буковку.

И это не случайно вставлено.

 

21.1. Матфей.

«И когда приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффагию к горе Елеонской, тогда Иисус послал двух учеников»

 

Но в былине есть и кое-что другое, чего нет в Евангелие. Былина своей масштабностью пытается докричаться до нас через века.

 

Появление самого Ильи Муромца четко привязано к месту.

 

Тридцать три года больной Илья не мог подняться с постели.

Излечили его святые калики во главе с самим Христом. В возрасте тридцати трёх лет он встал.

Многозначительно, не правда ли?

 

Это из другой былины — про Илью Муромца.

Почему Муром?

 

Служил Илья в войсках Андрея Боголюбского.

Сам Андрей — сын Святого Глеба Владимировича. Князя Муромского.

 

«Издалёка из чиста поля выезжал богатырь Илья Муромец. Едет он по полю, видит: перед ним вдалеке — великан-богатырь на могучем коне. Ступает конь по полю, а богатырь в седле крепким сном спит. Догнал его Илья:

— Ты и вправду спишь или притворяешься?

Молчит богатырь. Едет, спит»

 

Илья Муромец пытается разбудить Святогора.

 

«Рассердился Илья. Схватил он свою палицу булатную, ударил богатыря. А тот и глаз не раскрыл. Во второй, в третий раз окликнул его Илья, стукнул — да так, что сам себе руку отшиб»

 

Это намек на восстания. Пытались люди сохранить память о Своем Христе. Боролись. Не сразу смирились.

 

Монахи Соловецкого Монастыря восемь долгих лет держались против царских войск. За Русскую Веру. Кто-то совсем не смирился, как протопоп Аввакум и закончил на костре.

 

Как Боярыня Морозова, которую заморил голодом «Тишайший» царь.

И которую оклеветал Суриков.

Феодосия Прокофьевна не была уродкой. Сидеть бы ей в этом случае в девках всю жизнь. Она была красивая и кроткая, в чем ее и сила.

 

«А богатырь проснулся было, поглядел вокруг, почесался:

— Ох, и больно же русские мухи кусаются!»

 

Вот она суть.

Святогор. С таким именем — и нерусский.

 

При этом ему самому больно.

Больно Святогору. Больно Илье.

Это и наша боль.

 

Почему Святогор – нерусский?

Потому что Христа сделали нерусским, об этом и боль и более чем прозрачный намек на русскость Христа.

 

По этому сюжету можно сразу понять, когда появилась эта былина.

После раскола и начавшихся гонений на старую Веру с Руским Христом.

 

Автор  былины понимает, что Илья Муромец, по сравнению со Святогором — муха.

Почему Илья не может стать чем-то большим, он объяснит позднее.

А сам Илья понимает, что он — неравнозначная замена Христу —  поэтому и пытается разбудить Святогора.

 

«Заметил он Илью, сунул его вместе с конём себе в карман и дальше поехал. Конь его от тяжести спотыкаться стал»

 

Ах, как красиво.

Люди продолжали верить в Святогора. Русского. При этом пряча свою Старую Веру в карман, в котором будет кукиш для новой власти.

 

Так и было.

 

«Двенадцать статей»

царевны Софьи

7 апреля 1685 года.

 

«1.

Которые расколщики святой церкви противятся, и хулу возлагают, и в церковь и к церковному пению и к отцам духовным на исповедь не ходят, и святых таин не причащаются, и в дома свои священников со святынею и с церковной потребой не пускают, и меж христианы непристойными своими словами чинят соблазн и мятеж, и стоят в том своем воровстве упорно: и тех воров пытать, от кого они тому научены, и сколь давно, и на кого станут говорить и тех оговорных людей имать и расспрашивать и давать им меж себя очные ставки, а с очных ставок пытать; и которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения святой церкви не принесут, и таких, за такую ересь, по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять»

 

Это инквизиция и ненависть к народу, который надо было весь перекрестить.

 

«5.

А которые люди ходили к расколщикам и сами у них перекрещивались, и носили детей своих крещеных, которые в малых летах и в возрасту, перекрещивать, а прежнее святое крещение вменяли в неправое крещение: и тем, которые перекрещивались, буде они в том учнут виниться без всякие противности, чинить наказание, бить кнутом и отсылать ко архиереям, кто чьей епархии, и им о исправлении их чинить по правилам святых апостол и святых отец; а которые покорения в том приносить не учнут и станут в той своей прелести стоять упорно и вменять то в истину, а прежнее святое крещение нарицать неправым, и тех казнить смертью»

 

Вот  из-за террора у несломленных старообрядцев и появится Святогор.

 

«Вспомнил тогда богатырь про Илью, вынул его из кармана и спрашивает:

— Ты что, драться со мной хотел?

Отвечал ему Илья Муромец:

— Не хочу я с тобой драться. Давай лучше побратаемся.

Согласился богатырь. Побратались они — Святогор-богатырь и Илья Муромец. Сели, побеседовали, друг другу про себя порассказали. Дальше вместе поехали»

 

Стали братьями Святогор и Илья. Илья это тоже-самое, что Святогор, а Святогор это Образ Христа.

 

«Приехали на гору Елеонскую. Глядят — чудо чудное: стоит на горе пустой гроб дубовый»

 

Гроб был пустым. Не было там никого. Это важно.

 

Елеонская гора — это Рим-ЦарьГрад.

Гроб для Христа был действительно дубовым.

 

«— А кому в этом гробу лежать суждено? — Святогор говорит. —Ты ложись-ка, Илья, в гроб, да померяй: не для тебя ли он?

Померил Илья Муромец — нет, не годится ему гроб: в длину длинён и в ширину широк. Улёгся в гроб Святогор. Гроб ему как по мерке пришёлся»

 

Опять народ понимает, что замена Христа на Илью неравнозначна.

А Святогору Гроб Христа пришелся в меру — потому что это Он Сам и есть.

 

«— А ну-ка, Илья, покрой меня крышечкой дубовой: полежу я в гробу, покрасуюсь.

Покрыл Илья крышкой гробовой своего старшего брата названного. Полежал Святогор и просит:

— Трудно мне дышать в гробу. Открой, Илья, крышку.

А Илье и не открыть никак»

 

БЫЛИНА ЗНАЕТ, ЧТО ХРИСТ НЕ УМИРАЛ В ГРОБУ, И ЗНАЕТ, ЧТО ЕГО ТУДА ПОЛОЖИЛИ, НО ОН ВСТАЛ.

 

Но теперь гроб не пустой.

 

Староруское Евангелие

Матфей.27. 51-53.

«И се, завеса церковная раздрася на двое съ вышняго края до нижняго: и земля потрясеся: и каменiе распадеся:

и гроби отверзошася: и многа т;лес; усопшихъ святыыхъ восташа:

и изшедше изъ гробъ, по воскресенiи его, внидоша во святый градъ и явишася мноз;мъ»

 

«— Разбей крышку мечом, — Святогор говорит.

Послушался Илья, стал крышку мечом рубить. Да что ни удар —поперёк гроба железный обруч вскакивает. Бьёт Илья вдоль и поперёк — вдоль и поперёк гроба железные обручи ложатся»

 

Софья сжигала.

Петр Первый будет отправлять староверов на каторгу.

 

Поэтому, возможно, железные обручи — это кандалы каторжников.

 

Из указа Петра I «О исповеди, и о праздничных днях, и о раскольщиках»

1722 год

июля 16 дня

 

«7.

Хотя на раскольников записных двойной оклад и положен, и они записались, однако ж не для того, чтоб они свою раскольническую прелесть разсевать могли, и других учили, но токмо двойной оклад на них положен за то, что по упрямству своему обращаться ко святей церкви и в соединении с правоверными быть не хотят; того ради всех раскольников обязать скасками с подтверждением лишения имения и ссылкою на галеры»

 

«Понял Святогор, что не выйти ему больше на свет. Говорит:

— Видно, тут мне и кончинушка пришла. Наклонись ко мне, Илья, дохну я на тебя, — у тебя силушки и прибавится.

— Силушки у меня своей довольно, — Илья отвечает, — коли мне ещё прибавить — земля меня носить не сможет»

 

Вот так.

Илья понимает, что если получит силу Святогора — то есть объявит себя Христом — земля его носить не сможет. Его уничтожат.

Нельзя ему выходить за рамки былинного Ильи.

 

«И распростились тут братья названные. Остался Святогор в богатырском гробу лежать. А Илья Муромец поехал на святую Русь — рассказать в городе Киеве, какое чудо на горе Елеонской совершилось»

 

И до сих пор лежит Святогор в этом гробу. На горе Елеонской.

Тяжелы оковы. И Ильи Муромца уже нет.

 

А что народ?

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 13

 

Много ли в мудрости печали?

 

Говорят, много. Странно, да?

Что это за мудрость такая печальная?

Самые мудрые рыдают взахлёб.

 

А может это и не мудрость вовсе?

Нет, это мудрость. Вернее она была ею.

Потом ее не стало, но она осталась.

 

Экклизиаст. 1.16.

Синодальный перевод.

«Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»

 

Экклизиаст. 1.16.

Староруский оригинал:

«Яко во множестве мудрости множество разума, и приложивый разумъ приложитъ болезнь»

 

Чем болезнь лучше печали?

Это не та болезнь, от которой надо печалиться.

Ту болезнь Христ всегда называет — недугом.

А эта болезнь — горение сердца.

То есть, изначально слово «болезнь» не имеет отношения к здоровью.

 

Староруское Евангелие

Иоанн. 11.4.

«Слышавъ же Иисусъ рече: сiя болезнь несть къ смерти, но о Славе  Божiи»

 

А разве про мудрость это тоже Христ сказал?

 

Да.

Экклизиаст сын Давида. То есть Давыда.

Этого достаточно.

Кроме того,  в этой же главе приводятся слова Христа про Дух, а знать это может только Он.

 

Экклизиаст. 1.6.

Синодальный перевод:

«Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои»

 

Экклизиаст. 1.6.

Староруский оригинал:

«Идетъ къ югу и обходитъ къ северу, обходитъ окрестъ, идетъ Духъ и на круги своя обращается Духъ»

 

Это очень важные слова Христа о Духе.

 

Возможно, самые важные на Земле.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 14

 

БОГ

 

«Как скучно мы живем».

 

И какая гадость эта заливная рыба — и геоцентризм Аристотеля, и антропоцентризм Птоломея, и гелеоцентризм Галлилея.

 

При этом все трое верили в Бога, но ни один из них не знал, что такое Человек, и  поэтому забыл поставить Бога — Отца всего Человечества,  в центр своей системы.

 

Как и сейчас не знает ни один ученый. Их этому не учат.

 

Даже  Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, просидевший в бутылке три  тысячи лет и заработавший там насморк, знал о Мироздании больше, чем все ученые вместе взятые.

Поэтому и был волшебником.

 

Значит, как же? – забеспокоился экзаменатор. – Значит, небо – это твердый купол?

 

Твердый, – отвечал убитым голосом Волька, и крупные слезы потекли по его щекам.

 

Перед этим Хоттабыч назвал этот купол хрустальным.

Что правильно.

 

Не плачь, Волька.

Двойку надо поставить твоему экзаменатору.

А может, и посадить его в бутылку.

 

Из которой мы пока  еще не можем выбраться.

В ней пробка.

 

И об этой пробке сказал Христ.

Это книги.

Фарисейские.

Которые завалили вход к знанию.

Сами не вошли в Царствие Небесное и другим не дают.

 

Система Мироздания по Христу.

 

Бог — ОЦЪ.

 

Вот и вся наша система.

Никто, кроме Христа, этого знать не может!

На староруском Христ называет Бога — ОЦЪ.

 

Расшифровать это можно только с помощью Буквицы, которую нам и подарил Христ.

 

О – ОН (БОГ)

Ц — Центр

Ъ — Твердь.

 

Ъ — Та самая хрустальная Твердь, о которой и говорил Хоттабыч.

В Центре Тверди — Свет. Это и есть БОГ.

 

Мы есть Свет Мира. Мы произошли от Света. Бог это СВЕТ.

 

Поэтому мы живем в системе под названием БОГОЦЕНТРИЗМ.

 

От Бога идет Божий Свет.

 

Мы дети Бога. Ради этого всё и затевалось.

 

Я бы сказал, мы — айфоны с руками и ногами. Связь с Богом – через Wi-Fi, к которому мы все подключены.

 

За плохие намерения тебя ударят хлыстом Совести.

За плохие поступки сломают что-нибудь в айфоне и аккумулятора на долго не хватит.

Скажем так, заведется вирус в программе и он сам что-нибудь сломает.

 

Флешка айфона находится на Небе.

 

Поэтому Богу всегда все видно сразу. Включая мотив поступка.

 

Потому Христ и сказал, что всё тайное станет явным. Сразу. Для Бога.

 

Если вел себя правильно — в будущем подарят айфон более совершенной серии.

 

Если нет — флешку сломают на много частей и сделают из нее, например, стадо свиней.

 

Мера за меру. Как сказал Христ в Нагорной Проповеди.

 

Ненужные флешки Бог просто сбросит с Неба. Камень, песок.

 

Из сволочи даже свинья не получится, на людей станет бросаться.

Поэтому — вон. Навсегда.

 

Поэтому инструкцию к айфону необходимо знать и ей следовать.

 

За претензии к другим айфонам и к Владельцу флешки — дадут по шее.

 

Поэтому:

 

Матфей. 5.48.

«Будите убо вы совершени, якоже ОЦЪ вашъ Небесный совершенъ есть»

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

Глава 15

 

Псалтырь Христа

 

Картинка взята из Киевской Псалтыри 1397 год.

 

Она рукописная и с иллюстрациями.

 

На многих изображениях Христос.

 

Хранится у нас. Слава Богу!

 

 

В Российской Национальной Библиотеке в собрании рукописей Общества любителей древней письменности и искусства, без переплёта, в виде отдельных тетрадей.

 

Вы — любитель Древней письменности?

 

Так вот, эта Псалтырь, пожалуй, самая древняя. (Из доступных)

 

Её история начинает прослеживаться с момента дарения в Никольскую церковь города Вильно Аврамом Езофовичем Глембицким, где она и хранилась постоянно на протяжении XVI-XVIII веков.

 

В 1827 году должность настоятеля виленской Никольской церкви получил М. К. Бобровский, который, будучи профессором Священного Писания и герменевтики в Виленском университете, регулярно брал пергамент себе домой для изучения и хранения. С конца 20-х годов XIX века Киевская Псалтирь постоянно находилась на дому у М. К. Бобровского. После польского восстания 1831 года Виленский университет по распоряжению царского правительства был закрыт, а М. К. Бобровскому предложено место настоятеля Шерешевского прихода в Пружанском уезде Гродненской губернии.

Выезжая из Вильно, он не вернул рукопись Никольской церкви. Таким образом, М. К. Бобровский стал первым частным владельцем Киевской Псалтыри.

 

Вот уж когда воровство не грех.

Ну, скажем, замечательная забывчивость.

Вильно это Вильнюс.

Лишились бы сейчас этого Эвереста правды исторической.

Конечно, понимал Михаил Кириллович, что у него в руках.

Памятник бы ему из золота.

 

Что на картинке?

На ней сюжет из 21 Псалма Псалтыри, написанной Христом!

«Обыдоша мя; телцы мнози»

 

Вот эта строчка из Псалма и проиллюстрирована.

 

А этот Псалом проиллюстрировал также и строчку из

Слова о полку Игореве:

«На седьмомъ веце Трояни

връже Всеславъ жребий

одевицю себе любу».

 

Одеваться себе любу — это Всеслав на Вече Трояна явился с рогами.

 

Троян — Союз Руских Земель. Киевская Земля, Полоцкая Земля, Владимирская Земля.

 

21.17. Псалтырь

«Яко обыдоша мя пси мнози, сонмъ лукавыхъ одержаша мя: ископаша руцы мои и нозе мои»

 

Слева от Христа Всеслав Полоцкий. Он выглядит постарше своего брата Ярослава, стоящего справа от Христа.

 

У обоих на мечах змея.

 

По легенде мать Всеслава родила его от соблазнившего ее змея.

 

Поэтому он и стал Чародеем. Гад он и есть гад.

 

Но каково искусство художника?

 

Сравните с Радзивилловской летописью, которую накарябают нам кривыми руками немцы при Петре I.

И поднесут руским со словами: «Не было у вас ничего»

 

А наши ученые видели эту Псалтырь?

 

А на староруском они ее читали?

 

Пс.33.20.

«Многи скорби праведнымъ, и от всехъ ихъ избавитъ — Я, ГОСПОДЬ»

 

Почему сейчас нет этих картинок в Псалтыри?

 

Потому что сейчас синодальный перевод:

 

Пс. 33.20.

«Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь»

 

Псалтырь Христа — Андрея Глебовича Давыда — подарили Давиду из X века до новой эры.

 

А нас пересадили с волшебного Корабля Христа в ботик Петра и палят по нам пареной репой.

В бортах дыры, в головах тоже, парус давно сорван, куда плывем,  сами не знаем.

 

«А вокруг тишина, взятая за основу»

 

Что, опять, Господи, спаси?

 

Он уже всё сделал для нас.

 

И всё сказал.

 

Осталось научиться читать.

 

Зашеломянем!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.