Валентин Великий. Жил на свете рыцарь бедный (повесть)

Светлой памяти моей мамы Федоровой Светланы Николаевны посвящается

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель

С. А. Есенин

 

Пролог

 

«Любовь к отеческим гробам»

 

Самое раннее воспоминание моей жизни относится к концу лета 72-го. Это был день похорон моего прадеда по маме Бондаренко Семена. Помню, как опускали гроб, обитый черным сукном, и, как я, подойдя к краю могилы, бросил в неё горсть земли. Далее помню, как я долго стоял у яблони, росшей около окна прадедовой хаты, не желая заходить внутрь, чтобы есть кутю – сладкую рисовую кашу с изюмом, которую я и сегодня терпеть не могу.

 

 

Прабабка Акулина и прадед Семён – 1960-е

 

Сохранилась фотография с похорон, где мамина сестра, тетя Люба, держит на руках двухмесячную дочь Анжелу, мою двоюродную сестру. Не знаю почему, но я с детства испытываю стойкую неприязнь к любым похоронам. По этой причине я не провожал в последний путь деда, а ещё раньше упросил маму разрешить мне не присутствовать при погребении тети Любы.

 

Глава первая

 

«Вот моя деревня»

 

 

Анновка

 

Логично было бы начать повествование следующей строчкой из стихотворения Ивана Сурикова «Детство», продолжив его: «Вот мой дом родной», но, к сожалению, ничто не дает мне оснований предполагать, что запечатленное на картинке жилое строение является моим отчим домом, хотя именно здесь, в маленькой деревеньке с малороссийским именительным наклоном – Ганнивка, Ново-Украинского района, Кировоградской области я, на рассвете 20 марта 68- го, появился на свет. Не помню, чтобы я расспрашивал маму об этом периоде ее жизни, знаю только, что она работала тогда продавщицей в местном магазине. Таким образом, корда я, бывает, гордо именую себя крестьянским сыном, то говорю неправду, ибо став продавщицей – работник советской торговли! – мама, тем самым, вступила в сословие сельской интеллигенции и такого же подобрала себе супруга.

 

Глава вторая

 

«Ради красного словца»

 

Папа мой Николай Андреевич Великий, родом из Ровенской области, был киномехаником. В шестидесятые годы прошлого столетия эта профессия сообщала её обладателю целый ряд преимуществ, главным из которых было повышенное внимание со стороны прекрасного пола, потому как кино в ту пору являлось единственным культурным развлечением сельской молодёжи.

 

Передо мной два документа:

 

  1. Свидетельство о регистрации 31 октября 1967 года брака моих родителей.

 

  1. Свидетельство о моём рождении 20 марта 68-го.

 

 

 

В гостях у бабушки – 1969

 

Временной промежуток между двумя этими событиями – четыре месяца и двадцать один день. Разумеется, не может быть и речи о столь досрочном произведении меня на свет. Отмотав же от даты моего рождения установленный Природой срок вынашивания плода, попадаем в конец июня 1967-го – самый разгар лета:

 

Дни с отливами. Пахнет сливами.

Солнца яблоко – на закат.

Платье синее. С белым инеем.

Пальцы тонкие. Робкий взгляд.

 

Ночки тёмные. Вздохи томные.

Зорьки ранние – маков цвет.

Ласки смелые. Неумелые.

То ли были вы, то ли нет.

 

Глава третья

 

«Признать недействительным»

 

Вскоре после замужества мама из Анновки возвращается к родителям, моим дедушке и бабушке: Фёдорову Николаю Никитовичу и Бондаренко Анне Семёновне в село Цыбулёво, Александровского района, Кировоградской области.

 

 

«Бабушка рядышком с дедушкой» – 1970-е

 

Оказалось, что папа мой, имея наклонности восточного падишаха, на момент женитьбы на моей маме уже состоял в официальном браке с некоей Клавдией Петровной, проживавшей в районном центре Малая Виска, Кировоградской области. Мама обратилась с иском в суд, который:

 

«Руководствуясь ст. ст. 15, 30, 62 ГПК УССР, ст. ст. 45, 47, 48, 50 КОБС УССР

 

Решил:

 

Брак, заключенный между Великой Светланой Николаевной и Великим Николаем Андреевичем 31 октября 1967 года в Анновском бюро ЗАГс, Ново-Украинского района, Кировоградской области, признать недействительным».

 

Глава четвертая

 

«Простите, верные дубравы!»

 

В 72-м году остаться навсегда в деревне для полной здоровья и сил молодой женщины означало отказаться от жизни, проведя ее всю между печкой и скотным сараем, к тридцати годам окончательно превратившись в бабу. Нужно было думать и о будущем сына.

 

 

Вид на село Цыбулёво

 

Поэтому после окончательного разрыва с моим папой мама переезжает на постоянное место жительства в Николаев, где незадолго до этого, и тоже после неудачного брака, обосновалась её старшая сестра Люба, моя тетка, снова вышедшая замуж и проживавшая с новым мужем и двумя детьми: сыном Виталием и дочерью Анжелой в однокомнатной квартире общежития семейного типа, предоставленного ей Николаевским заводом строительных материалов, где она трудилась оператором газовых печей. Мама устроилась работать на тот же завод и получила комнату в обычном общежитии, располагавшемся в том же рабочем посёлке, где проживала и тётя Люба. Вместе с мамой в Николаев, само собой, переехал и я.

 

 

«А вокруг такое все интересное»

 

Глава пятая

 

«Мой ангел, как я вас люблю»

 

Звали её Викой. Она была очень красива и выбегала на улицу в желтом демисезонном пальто. Помню, как безутешно рыдал я, когда во время прогулки меня поставили в пару с другой девочкой. Было это в детском саду.

 

Эхо первой любви

 

Я однажды вернулся туда,

в тихий город, — сквозь дни и года.

Показался мне город пустым.

Здесь когда-то я был молодым.

Здесь любовь моя прежде жила,

помню я третий дом от угла.

Помню я третий дом от угла.

 

Я нашел этот дом, я в окно постучал,

я назвал её имя, почти прокричал!

И чужой человек мне ответил без зла:

здесь, наверно, она никогда не жила.

 

— Ты ошибся! — мне город сказал.

— Ты забыл! — усмехнулся вокзал.

— Ты ошибся! — шептали дома.

Спелым снегом хрустела зима.

А над крышами вился дымок.

Но ведь я ошибиться не мог!

Но ведь я ошибиться не мог!

 

Ведь звучало вокруг среди белых снегов

эхо первой любви, эхо давних шагов!

А над городом снег все летел и летел.

Этот город меня узнавать не хотел.

 

В нём была и надежда, и грусть —

я шагал по нему наизусть.

Я в его переулки нырял,

где когда-то любовь потерял.

Я искал, я бродил до темна.

Но нигде не встречалась она,

но нигде не встречалась она.

 

Я из города в полночь домой уезжал.

Он летел за окном. Он меня провожал.

И ночные огни повторяли светло:

—  То, что было, прошло! То, что было, прошло…

 

Роберт Рождественский (1977)

 

 

 

Возложение цветов к памятнику В. И. Ленину

Вика (крайняя девочка слева) и рядом с ней (справа) я

22 апреля1973 года

 

Глава шестая

 

«Мы рождены для вдохновенья»

 

В 77-м, чтобы заработать денег для покупки двухкомнатной кооперативной квартиры, мама, через знакомых, завербовалась на три года в Чехословакию, трудиться продавщицей в одной из наших воинских частей, располагавшейся в городе Либавы. Я остаюсь на попечение тетки, проживавшей, как уже было сказано, в однокомнатной квартире с двумя собственными детьми: моим братом Виталием и сестрой Анжелой. Учился я в школе-интернате. На выходные тётя Люба забирала меня к себе, а на каникулы всех троих она отвозила нас в Цыбулёво, к бабушке и дедушке. В деревне мне особенно нравилось зимой, которой в детские годы ни одной не помню без снега, которого за ночь наваливало по самые окна дедовой с бабушкой хаты. Приходилось нам с братом расчищать двор, пока бабушка возилась у плиты, готовя нам завтрак.

Сочинять стихи я начал, примерно, в четырнадцать лет.

 

 

Мама и тетя Люба – начало 70-х

 

Сейчас уже трудно сказать, что послужило побудительным толчком к этому занятию, да и память сохранила лишь отдельные фрагменты тех ранних моих поэтических опытов:

 

Под шелест ветра и шум прибоя

двое мальчишек сидели у моря.

 

Задумчивым взглядом смотрели они,

как в синюю даль плывут корабли.

 

Мечтали они матросами быть,

чтоб Родине нашей отважно служить.

 

За мир им хотелось быть тоже в ответе,

чтобы его сохранить на планете.

 

Глава седьмая

 

«Мы все учились понемногу»

 

По окончании пятого класса школа-интернат №5 в котором я учился был реорганизован в Дом для детей-сирот. Учитывая тот факт, что мама у меня находилась  за границей, а папы не было, мне было предложено остаться. Но т. к. много моих одноклассников, с которыми я успел сдружиться, перевелись в другой интернат, я последовал их примеру. В новой школе-интернате №3 я отучился два года – шестой и седьмой классы – после чего мама, возвратившись уже к тому времени из Чехословакии, отдала меня в обычную среднюю школу №11, где я и закончил восьмой класс «А», из которого помню многих, если не всех: из девчонок – красавицу Таню Николаеву, на которую заглядывалась вся мужская половина школы; из ребят – отличника Юру Молодцова, за считанные секунды собиравшего модный тогда кубик Рубика. Врезался в память случай с самоубийством Саши Татиевского из параллельного класса. В чём-то он, как сейчас выражаются, «накосячил» и потерял уважение друзей. Психика подростка не выдержала пресса насмешек и унижений со стороны тех, в чьём кругу он ещё вчера был своим.

Фотографироваться на виньетку я не пришёл, фотограф, помнится,  запросил что-то уж слишком много, чуть ли не пятнадцать рублей с человека. Просить у мамы я не хотел, да и, по правде сказать, взаимоотношения с большинством из ребят в классе у меня не сложились. Школа эта считалась не то, чтобы элитной, но заметно было, что родители учащихся люди не самые бедные и  могли позволить себе одевать своих пятнадцатилетних оболтусов в кожу и джинсовые костюмы «Lee Cooper» и «Montana». Над моим более чем скромным туалетом подтрунивали. Я комплексовал и старался держаться в стороне. После выпускных экзаменов, (восьмой класс в советское время был выпускным), меня вызвали к директору школы. В кабинете находился ещё какой-то мужчина, как потом выяснилось, мастер из строительного ПТУ, ставший агитировать меня к поступлению в училище. Я не соглашался, ибо пока ещё не решил для себя, куда мне дальше идти учиться. Директор стал меня шантажировать, что в случае моего отказа он перешлёт мои документы в ПТУ по почте. Они, оказывается, за меня уже всё решили. Спросили только, какую специальность я выбираю. Мне было всё равно и меня зачислили в группу строительных столяров. Схожим образом поступили и с моим другом Игорем, который,  хотя и учился в другой школе, но очутился в том же училище, что и я. Правда, ему, при вмешательстве старшей сестры, удалось забрать документы и пойти учиться туда, куда он хотел. Я же не стал лезть в бутылку, мне было всё равно, где и на кого учиться, я не видел себя ни строителем, ни даже космонавтом. Единственное, чего мне тогда хотелось, это лежать на диване, наслаждаясь произведениями Чехова и Тургенева, упиваясь стихами Лермонтова и Некрасова, и жадно глотать приключенческие романы Рида и Купера.

 

Глава восьмая

 

«Пора надежд и грусти нежной»

 

На втором курсе ПТУ, второй раз в моей жизни, со мною приключился amor.

Предметом моей увлеченности стала преподавательница истории Юлия Олеговна, молодая привлекательная особа. Стараясь обратить на себя её внимание я, нередко, вызывающим поведением срывал ей урок. Но бывало, что я вёл себя и тихо:

 

Вот опять я вхожу в этот светлый

и воистину праздничный класс!

На дверях всё скрипят ещё петли,

тихим скрипом приветствуя вас.

 

И опять вы, бросая сердитый,

но исполненный нежности взор,

повторяете строго: — Великий,

поскорее садись-ка за стол.

 

Сделав вид, что как будто читаю,

я, милее и радостней, вновь —

ваше имя в душе повторяю,

из воистину близких мне слов!

 

Чтобы иметь возможность чаще видеться с новой музой я записался в исторический кружок, который она вела, и которого я был единственный посетитель. Но на первом же заседании кружка, его симпатичная руководительница сунула мне в руки учебник и, схватив авоську, убежала за покупками.

 

Зачем вы, такая красивая,

стоите на моём пути.

И глаза ваши синие

не дают мне спокойно пройти.

 

Не тревожь моё сердце юное.

И забудь обо мне скорей.

Не хочу я под небом лунным

слушать песни прошедших дней.

 

 

Во время учёбы в ПТУ – январь 1985 г.

 

За давностью лет я не помню, как долго длился наш с ней роман, о котором Юлия Олеговна так никогда и не узнала. В следующем учебном году её перевели на работу в другое образовательное учреждение, но память об этом чувстве я сохранил на всю жизнь.

 

Растворился месяц в синем море неба.

Под осенним ветром тихо плачут вербы.

 

Звёзды, словно искры, серебрятся нежно.

Озаряя светом свой простор безбрежный.

 

С тонкой ветки клёна жёлтый лист слетает.

О прошедшем лете мне напоминая.

 

Глава девятая

 

«И солнца отливы играют в кудрях золотистых»

 

Жанна.

Мне очень нравилась эта девочка. Ей было тринадцать лет, мне семнадцать. Помню, она подарила мне открытку с новогодними пожеланиями. Я ответил стихами:

 

Я верю, что от всей души

ты мне желаешь счастья.

Но если б  знала ты, порой —

с ним так легко расстаться.

 

Придёт, блеснёт и навсегда

умчится в край далёкий.

Поверь мне, в жизни никогда

оно не будет лёгким.

 

Оно, как облако, вдали,

смеётся в синем небе.

Упустишь счастье — не зови,

назад его не требуй.

 

В нашем дворе жила её подруга и Жанна по выходным приезжала к ней в гости. Я с нетерпением ждал этих редких встреч.

 

С тобою завтра встретимся мы снова,

но робость затая,

пройдём, друг другу не сказав ни слова,

ни ты, ни я.

 

Пройдём, в душе дыша остатком боли,

скрывая грусть и неуместный стыд,

как два врага, чуть сдерживая горечь

забытых ссор и ревностных обид.

 

Будучи застенчивым, я не мог запросто подойти и заговорить с ней. И неизвестно как долго бы всё это продолжалось, если бы она не увлеклась моим другом Сергеем, к чему тот остался совершенно равнодушным, потому что как раз в это время познакомился с девочкой, которая и стала потом его женой.

 

 

С Сергеем – октябрь 1985 г.

 

Так образовался в нашем дворе любовный четырехугольник. В новогоднюю ночь наступившего 1986 года я расхрабрился и, первый раз в жизни, объяснился в любви. Причём, сразу в стихах:

 

Когда часы пробьют двенадцать раз

и свой бокал невинною рукою

поднимешь ты, я знаю, в этот час

мы будем рядом где-нибудь с тобою.

 

И Новый год в торжественной красе,

в цветенье красок встанет перед нами

и мы с тобой, быть может, как и все,

на миг случайно встретимся глазами.

 

И пусть тебе понравился другой,

всё ж я не в силах сдерживать молчанье:

люблю я слушать нежный голос твой!

Видеть волос сребристое сиянье!

 

И в этот светлый новогодний час

я пожелать хочу тебе, чтоб вечно

струился блеск твоих зелёных глаз,

безмолвно, безудѐржно, безутечно!

 

Признание моё не имело успеха.

И хотя стихи адресату понравились, сердце юной красавицы по-прежнему принадлежало моему другу.

 

…А если станет грустно мне,

забыв о славе и отваге,

один, в полночной тишине,

я о тебе шепчу бумаге.

 

В моё погасшее окно

глазеет месяц одинокий.

И дышит нежностью перо,

роняя ласковые строки.

 

Роняя грусть прошедших лет,

их огорченья и утраты…

Один встречаю я рассвет.

Один брожу среди заката.

 

Глава десятая

 

«И сердце любит и страдает»

 

Столяра из меня не получилось. После ухода из ПТУ Юлии Олеговны, я утратил всякий интерес к учебному процессу и просто перестал посещать занятия, оставшись в итоге без диплома. В это время в моем доме, этажом ниже, поселилась симпатичная пятнадцатилетняя соседка Таня.

 

Мы встретились с тобой: я помню ясно,

как всех собой затмить сумела ты.

Звучал мне долго голос твой прекрасный

и снились дивные черты.

 

Мы встретились: ты мне открыла дверь,

невольно поприветствовав улыбкой.

Но стало ясно только лишь теперь,

что, встретившись, мы сделали ошибку.

 

Весёлая жизнерадостная особа с отчаянным мальчишеским характером к концу лета бесповоротно завладела душой и мыслями робкого, стеснительного поэта.

 

Ещё люблю, ещё надеюсь.

На что? Не знаю сам.

Прошедшим летом сердце грею,

завидуя мечтам.

 

Один брожу во тьме унылой

и вижу всюду — здесь и там,

как тенью ласковой и милой

летишь ты по моим следам.

 

Твой милый образ замечая,

везде, где вижу свет,

я с упоеньем ожидаю

когда взойдёт рассвет.

 

Таня стала моей первой настоящей любовью.

 

Всё просто и ясно, и даже немного смешно.

Никто нас теперь ни простит, ни осудит.

С тобой мы расстались, хотя и не так уж давно,

но больше встречаться не будем.

 

Легко и наивно сумели мы всё позабыть.

А что не успели, то всё отоснится с годами.

Навек между мной и тобою разорвана нить.

И тайная злоба повисла над нами…

 

Разрыв с ней я переживал очень тяжело.

 

Не торопись. Постой. Не уходи.

Зачем тебе со мною расставаться?

Быть может, там, в пустой ночной дали

увидеть ты сумела своё счастье?

 

Не верь ему, обманчив этот свет,

струящийся над нашею тоскою.

Не уходи в забвенье тусклых лет.

Побудь ещё, пожалуйста, со мною.

 

Впоследствии Таня вышла замуж за иностранца и уехала жить в Европу.

 

Эх, зима! Зима вокруг!

Ах, белым бела!

Что же ты грустишь, мой друг,

молча у окна.

 

Что печальная стоишь,

потупив свой взгляд?

Может, осень ты хотишь

возвратить назад?

 

Может, тот, кто люб и мил,

тот, кого ждала,

глупым сердцем разлюбив,

позабыл тебя?

 

Брось обиды. Что теперь

сердце рвать тоской.

Отвори скорее дверь.

Дай ему покой.

 

Хронологически это последнее моё юношеское стихотворение. Сохранилась фотография того времени – январь 1987 года.

 

 

 

На ней я с девушкой своего друга Игоря Светланой. Пока Игорь проходил службу в вооружённых силах, мне было поручено присматривать за девушкой как бы чего не вышло. Но надзиратель из меня оказался плохой. Светлана, как нередко случается в жизни, не дождалась Игоря и вскоре вышла замуж за другого. Как мог я старался отвлечь друга от мрачных мыслей (всё-таки он служил в ракетных войсках и мог запросто стереть с лица земли не только неверную свою подругу, но и меня, вместе с остальными николаевцами). Утешая, посылал ему шуточные письма в стихах, фрагменты которых до сих пор валяются на дне моей памяти. Например, сообщая ему о погоде, я писал:

 

Слабеют помалу морозы.

Что день, то теплей и теплей.

На рынке вчера уже розы

я видел по девять рублей.

 

Сам знаешь, зимою – чудесный

их запах приятен вдвойне.

Они ароматом прелестным

о чём-то напомнили мне…

 

Глава одиннадцатая

 

«И Страсбурга пирог нетленный»

Проработав после окончания ПТУ около года на судостроительном заводе имени 61 коммунара я, с раннего детства имея охоту вкусно поесть, решил поступить в техникум советской торговли на факультет Технология приготовления пищи. Сохранилась фотография, где я снят с ребятами из моей группы на предпраздничной ярмарке 3 ноября 1987 года. Нас было шестеро в группе. На фото: Руслан Паникаров, Игорь Клименко, я и Юра. Последний приезжал на занятия на своей «копейке». Это было круто для того времени. Отсутствует Сергей Решетняк, с которым я особенно был дружен. Был в нашей группе и ещё один парень – деревенский, в отличие от всех нас, городских. Но его я смутно помню. Он учился в группе, кажется, вместе с женой. Помню нашу классную руководительницу Жанну Григорьевну. Собственно, учеба в техникуме мало чем отличалась от школьных занятий, просто дополнительно к общим предметам добавилось изучение теории приготовления блюд. Были и практические занятия. Помню, нас разбили на звенья и предложили каждому звену сварить суп харчо. Было прикольно. Но проучившись один семестр, я неожиданно для себя обнаружил, что употребление блюд и их приготовление – это два совершенно разных удовольствия, к последнему из которых я, за шесть месяцев учебы, так и не смог обрести склонность и стал отлынивать от занятий. Результатом стало исключение меня из списков учащихся.

 

Глава двенадцатая

 

«Вот муза, резвая болтунья»

 

А в это время, за две тысячи километров  от Николаева, в таком же тихом, провинциальном Ульяновске, уже родилась и счастливо улыбалась родителям очаровательная девочка Лена Латыпова, которой, спустя четверть века, будет суждено разбудить мой так долго дремавший поэтический дар и стать моей музой. Знакомство с ней хотя и было виртуальным, но его оказалось вполне достаточно, чтобы я увлекся Леной так сильно, как давно уже никем не увлекался. Лена стала моей второй настоящей любовью, историю которой я рассказал в книге «Моя Жар-птичка!».

 

 

 

Ноктюрн

 

Е. В. Латыповой

 

Вновь ты сегодня приснилась.
В бежевом платье.
Над изголовьем склонилась:
хватит, мол, спать мне.

Времени было, как помню,
самая малость.
Утро в проёме оконном
лишь занималось.

Выпал из прядей палитры
палевый локон.
Теплые губы налиты
айвовым соком.

Сердце в сладчайшей истоме
вымолвить хочет:
вот, наконец, ты и дома.
– Здравствуй, дружочек!

Сон безмятежно-блаженный,
праздно витая,
вдруг спохватившись, мошенник
взял и растаял.

 

  1. 07. 16

 

Глава тринадцатая

 

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой»

 

С ранних лет, нередко, в особенности от школьных преподавателей, приходилось слышать комплименты в адрес моей фамилии. Спустя годы я и сам стал задумываться над этим. Стихов к тому времени я уже давно не сочинял и с поэзией свою гипотетическую неординарность никак не связывал. Если допустить, думал я, что фамилия моя и в самом деле не случайна, тогда, логически продолжал я свою мысль, обязательно должна быть сфера человеческой деятельности, в которой я мог бы проявить себя человеком незаурядным. И такой сферой мне тпредставлялась…политика. Дело в том, что мои размышления над своей фамилией пришлись как раз на время распада СССР и образования на части его территории независимой Украины, с её многопартийной системой. Следовательно, полагал я, мне необходимо вступить в одну из политических партий, выдвинуться в её лидеры и одержать победу на президентских выборах. Ну, а реформы, которые предстояло провести новоизбранному президенту, принесут мне громкую славу выдающегося государственного деятеля, то бишь великого человека…

 

Глава четырнадцатая

 

«И скучно и грустно, и некому руку подать»

 

Я не избалован женским вниманием. Девчонки не очень на меня засматривались. Виной тому мое врождённое косоглазие. Дразнили, конечно, и чаще других это делали как раз представительницы прекрасной половины человечества. Я стал замыкаться, уходить в себя. Что прикажете делать отроку, когда выходить на улицу у него нет ни малейшего желания. Только читать. Этому занятию я стал охотно посвящать большую часть своего досуга, благо один из филиалов районной библиотеки располагался в соседнем доме. В августе 1987 года, накануне поступления в техникум советской торговли, я обратился в Областную офтальмологическую больницу, где мне была сделана косметическая операция. И хотя дефект полностью устранить не удалось, но угол косоглазия значительно уменьшился. Это придало мне уверенности, и спустя некоторое время я практически полностью освободился от довлевшего надо мной комплекса неполноценности.

 

Глава пятнадцатая

 

«Как много девушек хороших»

 

После исключения из техникума я устроился на работу в Производственное объединение «Ингул» наладчиком технологического оборудования II разряда. С этого мартовского дня 1988 года началась моя трудовая биография..

Обязанности наладчика заключались в налаживании и мелком ремонте не очень сложных станков, за которыми женщины наматывали из медной проволоки трансформаторные катушки.

Женщины эти звались намотчицами. До сотни станков – до сотни женщин. Красивых и разных. На фото я с одной из намотчиц, Светланой, на празднике 1 мая 1988 года.

Помню тридцатилетнюю Татьяну, наставницу учениц-намотчиц, так бережно следившую за своими белоснежными зубами, что даже боялась лузгать семечки, чтобы – не дай Бог! – не повредить зубную эмаль. Часто она демонстративно обижалась и каждый раз какое-то время не разговаривала со мной за то, что я обращаюсь к ней по имени и отчеству. А как ещё мне нужно было к ней обращаться, если она на целых десять лет была меня старше. Всё сватала за меня одну из своих учениц, рыжеволосую и голубоглазую Лену, но из её сватовства так ничего и не вышло. Должен сказать, что я,  хотя и оказался в приятном женском коллективе, какого-то особенного подъема духа от этого не испытывал. Держался я с женщинами свободно, но до известной черты, переступать которую я себе не позволял. В то время, даже освободившись от комплекса, мне уже поздно было становиться дамским угодником и вести легкомысленный образ жизни. Книги сделали своё дело. Я душевно повзрослел, стал серьёзным. Я чувствовал и понимал, что жизнь вертопраха это не моё, что женщина может доставить мне радость лишь на очень короткое время, после чего мною овладевала скука. Мне больше хотелось общения духовного:  говорить о прочитанных книгах, исторических событиях, политике, футболе… Но к обсуждению всех этих вопросов окружавшие меня хорошенькие барышни не были готовы, их интересовали совсем другие – земные – материи. Я и теперь не изменился и, при случае, приятному вечеру в обществе красивой женщины всё-таки предпочту чтение книги. Кто-то скажет, что для взрослого холостого мужчины это ненормально. Может быть, только я так не думаю. Седьмую Заповедь Господь не отменял.

 

Глава шестнадцатая

 

«Молодым везде у нас дорога»

 

Начало моей рабочей биографии совпало с возрождением в СССР кооперативного движения и индивидуальной трудовой деятельности. Деловым и предприимчивым советским гражданам отныне предоставлялась возможность не только работать, но и зарабатывать. Как наладчик II-го разряда я получал 110 рублей. Даже при низких ценах того времени на товары первой необходимости, этого было мало. К сожалению, низкими в позднем СССР были не только цены, но и зарплаты. Особенно это сказывалось при покупке одежды. То, что можно было дёшево купить в магазине, не стыдились носить разве только жители сёл и деревень, да и то наиболее удаленных. При большом терпении можно было, конечно, подобрать в универмаге сносный костюм, рублей за сто сорок, но моей зарплаты не хватило бы даже на это. Да и кто из ребят в СССР в восьмидесятые годы помышлял о костюме! Джинсы, батник и велюровая кофта – вот предел мечтаний николаевской молодежи того времени. У девушек джинсы могли замещаться в мечтах джинсовой юбкой.

В общем, денег не хватало. В это время из деревни к нам переехала бабушка (дед умер тридцать первого марта восемьдесят восьмого, а вести хозяйство одной, бабушке было не под силу). Материальное обеспечение семьи нужно было как-то улучшать. Осенью демобилизовался из армии мой друг Игорь, и мы с ним решительно решили что-нибудь срочно предпринять: то ли открыть свой кооператив, то ли уехать на заработки, этого я наверно вспомнить сейчас не могу. Желание действовать незамедлительно было так велико, что я, под новый, 1989 год, не раздумывая, уволился с завода, как бы сжигая за собой мосты.

 

Глава семнадцатая

 

«Мы теперь уходим понемногу»

 

К счастью ли, к сожалению, но ничего из задуманного нами тогда реализовать не удалось.

 

«Суждены вам благие порывы,

но свершить ничего не дано».

 

Снова встал вопрос о трудоустройстве. В нескольких стах метрах от моего дома, на перегоне Мешково-Терновка, находится железнодорожный мост стратегического назначения через Ингул.

 

 

Будка караульного, в которой мне так и не довелось постоять

 

Не помню, кто был автором идеи, но мы с Игорем решили попытать счастья и – о чудо! – беспрепятственно были зачислены в штат охранников моста. С тех пор в моей трудовой книжке гордо красуется запись: «Принят на должность стрелка команды Л-4». Пусть не ворошиловский, но – стрелок! Зоркий Сокол, как дразнили меня в детстве. График работы охранников – сутки через трое, но т. к. без специального разрешения Комитета Государственной Безопасности СССР, куда в отношении нас был послан запрос, носить оружие мы не имели права, то в карауле делать нам было нечего. Обязанности наши до выдачи оружия заключались в благоустройстве прилегающей к мосту территории. Ежедневно к девяти часам мы являлись на мост и до обеда трудились на свежем воздухе: подрезали кусты, спиливали сухие ветки деревьев, красили, белили и т. п. После чего начальник участка отпускал нас до следующего утра.

 

 

Брат Виталий – 1985 г.

 

В это время, сорвавшись с балкона девятого этажа, погибает мой двоюродный брат Виталий, воспитывавший после смерти их мамы младшую сестру Анжелу. После гибели брата мама с бабушкой перебираются жить в двухкомнатную квартиру Виталия, чтобы иметь надзор за несовершеннолетней Анжелой. Я остаюсь один в однокомнатной квартире, в которой с 1975 по 1986 год мы жили все вместе: мама, тетя Люба, Виталий, я и Анжела. И только когда весной 86-го тетя Люба получила в соседнем дворе бесплатную двухкомнатную квартиру, мы с мамой остались вдвоём в нашем старом добром жилище с частичными удобствами (с уборной, но без горячей воды и ванной комнаты). Нашему с мамой кооперативному дому ещё только предстояло строиться. А пока что на месте его будущего фундамента зеленели огороды.

 

Глава восемнадцатая

 

«Ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»

 

У иного читателя может сложиться впечатление, что я вырос маменькиным сынком. Отнюдь нет. Скорее, даже наоборот. До девяти лет, пока мама всегда была рядом, я рос ласковым и послушным мальчиком, но затем случилось то, что и должно было случиться. За три года пребывания мамы в Чехословакии я от неё…отвык. Уже через год её отсутствия, когда она в первый раз приехала в отпуск, я не смог радостно броситься к ней на шею, и замер в нерешительности в двух шагах от неё. Для девятилетнего мальчика год без мамы это очень много. А когда она вернулась насовсем, помню, как я, приехав из интерната, долго стоял около двери нашей квартиры, прислушиваясь к голосам внутри и не решаясь постучать… С этого времени мои отношения с мамой стали формальными, как говорится, без телячьих нежностей. Но, видит Бог, ни разу за всю её жизнь я не повысил на неё голос, не то, чтобы оскорбить маму или поднять на неё руку. Позже я узнал, что ради меня она пожертвовала своей личной жизнью. Дважды в разное время мужчины, один из которых был военным, делали ей предложение, которое она оба раза отклонила из опасения, что будущий муж станет плохо относиться к её ребёнку. На фото мама во время туристической поездки в Яремче, что на Западной Украине, в Прикарпатье, в 1987 году. Последнее безоблачное лето в её жизни. Уже в ноябре, от болезни почек, скончается её родная сестра Люба, моя тетка; в марте следующего года умрёт отец, мой дед, а в феврале 89-го погибнет  племянник Виталий, которого она любила едва ли меньше меня, если, конечно, позволительно будет так выразиться. Маме я обязан всем, и самой жизнью, и жильём, и всем что в нём. Сожалею, что ей не суждено было понянчить внуков, но тут уж Воля Неба, не моя.

Глава девятнадцатая

 

«Охота к перемене мест»

 

Работа на мосту мне не нравилась, хотя порой было весело. Однажды ночью на мост выбежал отвязавшийся колхозный жеребёнок и погиб под колёсами проходившего в это время состава. ЧП! Начальник участка заставил караульного писать объяснительную записку, каким образом животное оказалось на железнодорожном полотне охраняемого объекта. А если бы под видом лошади на мост проник американский террорист!! Перепуганный насмерть охранник, малограмотный деревенский мужик, долго и уныло корпел над чистым листом бумаги, усиленно вспоминая знакомые буквы. В итоге содержание документа уместилось у него в одну строку. На малороссийском наречии она звучала так: «Поїзд собі їхав, а машиніст збив ко̀ня»…

После похорон брата, проработав на мосту меньше одного месяца, я вручил начальнику участка заявление об увольнении по собственному желанию.

Мост наш относился к региональному филиалу «Одесская железная дорога», обслуживавшему Юго-Западные области СССР, а потому и контора с отделом кадров находилась в Одессе, куда мы совсем недавно ездили с Игорем оформляться и куда теперь мне вновь предстояло ехать за расчётом. Начальник участка, добрый и симпатичный человек, не очень был расположен меня отпускать, но так получилось, что в это время ему срочно понадобилась оказия в контору, передать какие-то служебные бумаги, а тут как раз я со своим заявленим. Пришлось подписать.

 

Глава двадцатая

 

« – Где ж лучше? – Где нас нет»

 

Примерно так я тогда и думал, не очень торопясь к местам новых трудовых свершений. Тем более, что в это время в Николаеве до утра продлили вещание Первого (всего их было два) канала Центрального телевидения, и теперь ночами я смотрел любимые художественные фильмы, днём отсыпался, а вечером ходил ужинать к маме с бабушкой. Так продолжалось около полугода, после чего я всё же решил поискать работу. Для начала попробовал себя грузчиком в вино-водочном магазине. Договорились с напарником, что когда разгружать будет нечего, то мы, по очереди, будем уходить после обеда домой. Для работы внутри магазина – подтягивать к прилавку ящики с алкоголем – достаточно было одного человека. Продавщицу, помнится, звали Ирой и, признаюсь, она мне нравилась. Но когда после смены её пришел встречать крепкого сложения мужчина, я быстро сообразил, что девушка не в моём вкусе.

И двух недель не продержался я в должности грузчика. Практически через день приходилось разгружать вдвоём фуру водки (много пьёте, земляки!). Принимавшая меня на работу начальница райторга, (районный отдел торговли), рыжеволосая, пышногрудая мадам, иронически улыбнулась – работничек! – и с важностью императрицы поставила над моим заявлением свой автограф.

 

Глава двадцять первая

 

«Голубой вагон бежит, качается»

 

С детства мне нравилось всё, что связано с железной дорогой. В школьную пору, как минимум, дважды в год, на зимние и летние каникулы, нас с братом и сестрой отвозили поездом в деревню к бабушке с дедом. Потом забирали. Плюс ещё две ежегодные поездки к ним же – сажать и убирать огород. А его у деда с бабкой было сорок соток, половина которых отводилось под картошку, всеми нами любимую, в особенности, как пел Владимир Высоцкий, «когда с сальцом её намять».

До сих пор советские фильмы о работе железнодороджников остаются одними из самых любимых моих кинокартин. В особенности «Магистраль» с Кириллом Лавровым и «Поезд вне расписания» с Натальей Вавиловой.

Если бы не смерть брата, повергшая меня на какое-то время в апатию, возможно, я не торопился бы с уходом с моста. Теперь же, после увольнения из магазина, я решил записаться на курсы проводников. Набор к тому времени уже закончился, но меня всё же взяли. Начались занятия, а по ходу дела, в железнодорожной поликлинике, курсанты должны были проходить медицинскую комиссию.…

Судьбе было угодно, чтобы я родился с незрячим правым глазом, имеющим зрение: 0,002 сотых одного процента. Собственно, по этой причине глаз и косил, что был слепым. В армию с таким зрением меня не взяли. Я лично просил военкома дать мне возможность послужить хотя бы в стройбате. Нет, мой патриотизм здесь ни при чём. Просто в то время я очень тяжело переживал разрыв с любимой девушкой, которой в приступе ревности нанес грубое оскорбление. Простить меня она не смогла, или не захотела. Друзья мои разлетелись: кто-то уже женился, кто-то служил… В тяжкую душевную годину я остался совершенно один и готов был отправиться не то, что в армию, но к самому чорту в пекло…

 

Глава двадцять вторая

 

«Скорый поезд набирает ход»

 

Понимая весь риск ситуации, я решил начать обход врачей сразу с окулиста и, как и предполагал, был тут же им забракован. На мой вопрос, почему я не могу работать проводником, он объяснил, что с таким зрением, как у меня, человек запросто может оступиться и упасть в проём между перроном и вагоном. Это во-первых, изрёк мой палач и продолжал, что он готов назвать и во-вторых, и в-третьих, и в-четвёртых, почему я должен оставить мечты о профессии проводника. Что делать? Беру в регистратуре новый обходной лист и преспокойненько обхожу всех врачей, за исключением окулиста и дающего заключение терапевта. Далее, уже дома, вечером, ложу перед собой два обходных листа и тщательно копирую почерк и подпись окулиста, только вместо: «не годен», в новом обходном пишу: «годен», и утром, ничтоже сумняшеся, иду к терапевту за общим и, разумеется, положительным, медицинским заключением. Кто же знал, что я болван.

Внимательно покосившись на меня поверх очков, терапевт спросил, точно ли здесь подпись окулиста, мол, не напутал ли я чего. В ответ я пожал плечами. Тогда терапевт взял меня за руку и мы направились с ним прямиком к окулисту, в кабинете которого произошел следующий диалог:

 

Терапевт: — Это твоя подпись?

Окулист: –  Нет, не моя, да тут и печати моей нет. Он был у меня, я ему отказал. У него там сотые процента. Он, что, подпись мою подделал?

Терапевт: (обращаясь ко мне) – Вы понимаете, что вы совершили?! Это же подделка документа! А если бы с вами что-то случилось? Кто бы там стал потом разбираться, чья это подпись. Вы могли человека под суд подвести. В общем так, я сейчас звоню в КГБ и пусть они с вами разбираются.

 

 

Испугавшись грозной аббревиатуры «КГБ», я жалостно промямлил, что очень хотел стать проводником. В этом ваше спасенне, примирительным тоном произнёс терапевт, что вы не от работы пытались уклониться, а наоборот, жаждете трудиться. В вашем деянии отсутствует состав преступления.

 

Глава двадцять три

 

«А свадьба пела и плясала»

 

Внимательный читатель обязательно спросит: уважаемый, если врач не позволил вам работать проводником, то как же он перед этим пустил вас на мост, да ещё с перспективой выдачи оружия полуслепому человеку, что-то у вас тут не сходится…

Действительно, не сходится. Вынужден признаться, что случай с подделкой подписи окулиста это не первая моя авантюра такого рода. Ровно за полгода до этого, в той же поликлинике, мы с моим другом Игорем проходили медицинскую комиссию, трудоустраиваясь на железнодорожный мост. Зная мою проблему, друг посоветовал мне послать к окулисту кого-нибудь другого вместо себя. И этот план сработал. Решить задачу помогло одно обстоятельство, сыгравшее в нашу пользу. Почему в нашу, а не в мою? Дело в том, что Игорь не меньше меня был заинтересован в моём трудоустройстве, т. к. в противном случае: а) ходить на работу, б) работать и в) возвращаться с работы, ему предстояло бы одному, а так мы вместе, а жили в одном доме, я на третьем, он на четвертом этаже. Незадолго до этого я познакомил его с девушкой, ставшей вскоре его женой.

 

 

Марина, Игорь, Светлана и я – сентябрь 1989 г.

 

С этой свадьбы, уже заполночь, мне выпало провожать двух молодых женщин, подружек невесты. На подходе к двору, в котором они проживали, путь нам преградили трое молодых людей. Один из них подошел вплотную ко мне и нагло на меня уставился. Я – на него. Около минуты длилось наше «состязание», после чего парень, со словами: –  Молодец, не испугался (сказать по правде, испугался), пошли, как говорится, своей дорогой. Мои перепуганные спутницы, подхватив меня под руки, буквально влетели со мной в подъезд дома, где проживала одна из них. Выслушав массу комплиментов –  «черт те что ведь могли с нами сделать!» я, в знак благодарности, был приглашен хозяйкой квартиры пить чай, благо родители её были в тот день на даче. Подруга немного посидела с нами и засобиралась домой (она жила в соседнем подъезде). Я стал собираться тоже, но не смог отказаться от «ещё одной чашечки», которую, каюсь, выпил уже только утром.

 

Глава двадцать четыре

 

«Вспоминайте иногда вашего студента»

 

Обстоятельство, позволившее нам с Игорем перехитрить окулиста, было следующим.

В тот день в поликлинике проходили комиссию студенты железнодорожного техникума, то и дело сновавшие из одного кабинета в другой. Среди них мы без труда нашли добровольца, согласившегося сходить к окулисту вместо меня, со своими документами и моим обходным листом. Была вероятность, что из-за наплыва посетителей врач отнесется к осмотру формально и не заподозрит подлога. Так и случилось. Со слов студента, эскулап не стал сличать фамилию в его паспорте с фамилией в обходном листе. Сам студент, ввиду такого неожиданного для него поворота дела, намеревался пройти врача через день, будучи уверен, что к тому времени тот о нём забудет. Надеюсь, прошёл. Оставался терапевт. В тот раз им оказалась женщина, недоумевавшая, как это мне, с глазной статьей в военном билете, окулист дал добро на работу в охране моста. Пришлось соврать, что совсем недавно мне сделали операцию (мне её действительно сделали, но только косметическую) и зрение моё теперь полностью восстановлено. До сих пор удивляюсь, как она мне поверила, ведь если бы мне и вправду восстановили зрение, то тут же, непременно, забрили бы лоб. Здесь, вероятно, одно из двух: либо тётенька меня пожалела (в конце концов, отвечать, в случае чего, пришлось бы не ей, а окулисту), либо врал я вдохновенно и убедительно.

 

Глава двадцать пять

 

«Ах, зачем же этот день кончается»

 

Примерно, так я думал и чувствовал, когда навсегда прощался с коллективом будущих проводников, в одной группе с которыми успел проучиться несколько дней, пока «убийцы в белых халатах» не преградили мне путь в моё светлое железнодорожное будущее. Вновь пришлось задумываться о хлебе насущном.

 

Глава двадцать шесть

 

«Лучшее, конечно, впереди»

В советской стране, даже не очень рвавшемуся трудиться молодому человеку, найти работу не составляло никакого труда. В этот раз местом приложения моих сил оказался Николаевский завод смазочного и фильтрующего оборудования (НЗСФО). Порученная мне бригадой сборщиков операция заключалась в испытании давлением масла металлических корпусов для фильтров под специальным прессом, после чего «уши» корпуса заколачивались деревянным молотком капроновыми заглушками. Фильтр готов. Операция несложная, но монотонная, и так на протяжении восьми часов ежедневно. По уверению моих новых коллег, производившееся предприятием оборудование поставлялось в Москву для главных часов страны – кремлёвских курантов.

Работа меня не вдохновляла, и я стал подумывать об уходе. Но т. к. трудился я хорошо и бригада была мною довольна, то с моим увольнением могли возникнуть трудности: вначале меня заставили бы отрабатывать положенные по трудовому законодательству того времени две недели, в течение которых предприятие искало бы мне замену, а затем, «в связи с производственной необходимостью», меня имели право задержать на заводе ещё, как минимум, на такой же срок. Выручила интуиция. Как только в моей голове стали появляться первые мысли об уходе, я направил заявку в Главное управление московского метрополитена, вербовавшего тогда в Николаеве желающих принять участие в строительстве новой ветки подземной железной дороги. Незадолго перед тем как желание уволиться с завода созрело во мне окончательно, я получил официальный вызов в Москву. С ним я и заявился к начальнику отдела кадров Железному. Ушлый кадровик, понимая, что московский вызов лишь предлог для увольнения, неохотно возвращая мне трудовую книжку, вдруг взялся пророчить  мое будущее, мол, так и будешь ты, парень, всю жизнь бегать с места на место, пустой ты, дескать, человек и толку от тебя не будет нигде. В общем-то, он оказался прав.

 

Глава двадцать седьмая

 

«Здесь всё мне близко, всё знакомо»

 

После трёх месяцев ударного труда на заводе смазочных систем, я оказался на свободе. Понимая, что любое моё последующее трудоустройство едва ли доставит мне удовольствие, я, может быть, впервые в жизни, задумался: «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель»?.. Ехать в Москву одному не хотелось. Оба моих друга, Сергей и Игорь, для подобных предприятий не годились: первый в то время служил в армии, второй недавно женился. В памяти неожиданно стали всплывать ностальгические картины моей работы на Производственном объединении «Ингул», где всё мне нравилось, и территория, и не грязная работа, и женский коллектив… Однако вернуться на трансформаторный завод оказалось не так уж и просто. Март девяностого года несколько отличался в этом смысле от марта восемьдесят восьмого, когда, выражаясь словами киногероя Ролана Быкова, «на каждом столбе требовался Петрыкин». Теперь же руководителям предприятий было предоставлено право не только не раздувать штаты сотрудников, но и сокращать людей. Так что сходу попасть в свой бывший цех мне не удалось. Пришлось даже частично сменить профессию: если раньше я был наладчиком, то теперь меня согласились принять только слесарем-ремонтником. Явное понижение социального статуса, хотя я и подрос в разряде со второго до третьего. А через пару месяцев я благополучно перевёлся на освободившуюся в одном из цехов вакансию наладчика, получив при переводе аж целый четвёртый разряд и оклад сто сорок рублей. Я был счастлив! Те же станки, те же женщины, только другие.

 

Глава двадцать восьмая

 

«Не для меня красы твоей блистанье»

 

Производственное объединение «Ингул» стало первым предприятием, где я проработал так долго – более двух с половиной лет. Здесь же я познакомился с девушкой, которая могла стать тогда моей женой, тем более, что всё к тому и шло. Летом девяносто первого мы подали заявления в ЗАГС. В ближайшей сберегательной кассе я, помню, заплатил за это семнадцать рублей пятьдесят копеек.

Девушку звали Леной. Она была милой, тонкой, симпатичной. Казалось бы, «чего тебе ещё надо, собака!». Но не сложилось. Наверное, потому, что всерьёз о женитьбе я тогда ещё не помышлял (как будто сейчас помышляю), а она как раз и приехала с берегов Белого моря на берег Чёрного «на ловлю счастья», которого я дать ей не мог. Вспоминаю о ней с теплом.

 

Глава двадцать девятая

 

«Ой, Лёха-Лёха»

 

Уволен я был в связи с сокращением штатной единицы наладчика. Одной из двух. Не могу сказать, что в отношении меня была проявлена несправедливость, скорее, наоборот. Работа у меня, как и у всей ремонтной бригады цеха, в которую, помимо двух наладчиков, входили токарь, сварщик, два электрика, слесарь-ремонтник и плотник, была повременная. Цех работал в две смены, кроме участка намотки, который мы с напарником Лёшей и обслуживали. Парень он был молодой, общительный и женолюбивый. Всю смену Лёша проводил на участке, среди женщин, возраст большей части которых не достигал и тридцати лет. В нашей каптёрке он лишь изредка появлялся.  Постоянно пребывая на виду у намотчиц, они, в случае какой-либо неисправности к нему и обращались. Но если Лёша брал отгул или уходил в отпуск, женщины вспоминали обо мне.

 

Глава тридцатая

 

«Мы же книги глотали, пьянея от стpок»

 

Рабочее время при таком счастливом для меня положении дел мне необходимо было куда-то девать. Другой напарник возмущался бы, что работает в основном только он, но Лёшу такой ход вещей очень даже устраивал, ведь в этом случае всё внимание женщин доставалось ему одному. Маленького роста, полный, но, что удивительно, совершенно по этому поводу без комплексов, жизнерадостный человечек, работай намотка в две смены, вероятно, добровольно оставался бы и во вторую.

Все члены бригады были постоянно чем-либо заняты: один собирал для дома поливочный кран, другой мастерил сварочный аппарат, третий ещё что-нибудь, и только я весь день мечтательно сидел на стуле и курил. Мне ничего не было нужно. Во-первых, я ничего такого и не умел, а во-вторых, впрочем, достаточно и «во-первых». Бригадир давно устал повторять: не сиди, займись чем-нибудь. Но я решительно не знал, что мне делать и куда себя девать. Так продолжалось два года и когда по цеху поползли первые слухи о готовящемся сокращении штатов, я наперёд знал, что в этом списке я буду первым, а, следовательно, можно было уже не стесняться и внять, наконец, совету бригадира – «чем-нибудь заняться». Я стал брать на работу книги и читать. Я понимал, что если решение о моём сокращении принято, то начальство просто махнёт на меня рукой: пусть, дескать, читает, всё равно его скоро – того.

 

Глава тридцать первая

 

«Я твой тонкий колосок»

 

Ни на одном предприятии и ни в одном учреждении, где мне выпадало трудиться, я не чувствовал себя так хорошо, как на заводе трансформаторов. И хотя в бригаде ремонтников, которая официально называлась группой механика, я выглядел белой вороной, коллектив мне нравился. С некоторыми мужиками я сумел даже подружиться, а с одним из них, Русланом, до сих пор поддерживаю отношения. Конечно, больше по телефону. Вспоминаю нашу с ним поездку в Киев в июле девяносто второго, как раз перед моим сокращением. В то время я был одержим идеей получить российское гражданство и с этой целью ехал подавать заявление в посольство. Руслан вызвался ехать со мной. Перед этим мы, по русскому обычаю, «приняли» на дорожку, затем с лихвой добавили в поезде и утром, взлохмаченные и небритые, сходу сунулись на Крещатик, в гостиницу «Москва», где изумлённая администраторша сообщила нам под большим секретом, что «здесь таких не селят» и дала нам направление в гостиницу «Славутич», что на Левобережье.

 

 

Настроение наше «после вчерашнего» равнялось нулю или было близко к этому. Мы даже не стали забирать из купе остатки спиртного, на которое оба просто не могли смотреть. В Киеве я тогда впервые попробовал кока-колу. Мне понравилось.

Желание принимать российское гражданство куда-то испарилось (кока-кола здесь, разумеется, ни при чём). Два дня мы с Русланом гуляли по городу, объедаясь мороженым, накупили книг; я – «Марию-Антуанетту» Цвейга и «Исторические анекдоты о Петре Великом», Руслан – собрание сочинений Чейза. Возвращались в Николаев на автобусе. Двенадцать часов в замкнутом пространстве без кондиционера. А жара стояла под сорок!.. Уже по приезде, прощаясь, Руслан спросил: — Ты зачем в Киев ездил?

Я не нашелся, что ему ответить…

 

Глава тридцать вторая

 

«Катит по-прежнему телега»

 

Ещё целых шесть месяцев после сокращения мне аккуратно выплачивали зарплату, что давало возможность (повод, если честно) не торопиться с поиском новой работы. После этого я решил попробовать себя в должности чистильщика сушильных камер на заводе стройматериалов, рядом с которым я вырос и в душевые кабинки которого мы с друзьями в юности бегали мыться в душ. На заводе мастером смены продолжала трудиться моя мама. Работа чистильщика заключалась в уборке с рельсов упавшего во время просушки с вагонеток кирпича. Печи на время очистки отключались, но в камерах всё равно было очень жарко, а главное, нам почему-то не выдавали респираторы для защиты дыхательных путей от пыли, плотной завесой стоявшей во время уборки. Такие условия труда я смог выдержать только чуть больше двух недель, после чего написал заявление начальнику цеха о переводе меня в бригаду изготовителей кирпича, откуда после первой же ночной смены я уже бодро маршировал в отдел кадров… Работать в ночь было особенно тяжело и хватило меня, помню, только до четырёх утра. Затем я покинул своё рабочее место и отправился в комнату отдыха, где, вытянувшись на скамейке вдоль радиатора отопления – на дворе стоял февраль! – я вскоре был разбужен моим мастером Людмилой Ивановной Котовой, увещевавшей меня продержаться «ещё совсем немножко».     

 

Глава тридцать три

 

«А время гонит лошадей»

 

Закидывайте неводы,

угадывайте поводы,

загадывайте выводы,

только не сидите.

 

Рассиживаться не приходилось. На мамину зарплату и бабушкину пенсию жить с каждым месяцем становилось всё трудней. Существовать кое-как было, конечно, можно, но о покупке новых книг, стоивших немалых денег, нечего было и мечтать. Нужно было шевелиться. В одно из строительно-монтажных управлений требовался слесарь-сантехник. Похожая запись – слесарь-ремонтник – в моей трудовой книжке имелась. Меня взяли с тем же разрядом – третьим. В это время управление возводило в нашем городе новый микрорайон: «Северный».

 

 

 

Микрорайон «Северный»

Напротив микрорайона, через реку, виден мой дом

 

Здесь на стройке произошёл несчастный случай с моим бригадиром Дмитрием Васильевичем Копиевским, на голову которого с высоты девятого этажа упала железная болванка. Несмотря на то, что Дмитрий Васильевич был в каске, рана оказалась смертельной. Через несколько часов, не приходя в сознание, он скончался.

Бригада сантехников занималась сборкой в строящихся домах водопровода, отопления и газопровода. Нередко рабочие бригады оставались незаняты: то одно вовремя не подвезут, то другое. В такие дни «старики» гоняли меня в магазин. Само собой, я прикладывался вместе с ними. В бригаде существовало железное правило: кто не пьёт – тот работает. А работа для непьющего находилась почти всегда.

Помню, однажды мы со сварщиком работали на крыше: он варит – я на подхвате. Было начало августа. День выдался холодный, моросил дождь. Сварщик злой – с похмелья. У меня настроение не лучше, а мысли – ещё мрачней. Сейчас мне двадцать пять, думал я, до пенсии ещё тридцать пять – целая жизнь! И эту жизнь мне предстоит провести на крышах и в подвалах бесчисленных строек, в жару и холод, не имея возможности после работы даже нормально помыться. Смириться с такой перспективой я не захотел. Если больше всего в жизни ты любишь читать книги, значит, и работу ищи в этом направлении. Единственным местом, где можно было безнаказанно читать книги да ещё и получать за это зарплату, была библиотека… В тот мерзкий августовский день будущее моё, как я тогда полагал, было предопределено.

 

Глава тридцать четыре

 

«С корабля на бал»

 

Чтобы устроиться работать в библиотеку необходимо окончить училище культуры, а чтобы поступить на заочное отделение училища культуры необходимо работать в библиотеке. Круг замкнулся. Хочешь плачь, хочешь смейся. Видя овладевшее мною отчаяние, заведующая учебной частью николаевского государственного училища культуры посоветовала мне обратиться в любую из городских библиотек, обрисовать ситуацию и попросить справку, что я у них работаю. А если, добавила добрая женщина, вы пообещаете им прийти работать именно в их библиотеку, считайте, что справка у вас в кармане. Так всё и вышло. Проучившись первый семестр, новый тысяча девятьсот девяносто четвёртый год я встретил уже в качестве младшего сотрудника читального зала Областной библиотеки для юношества. Без двух месяцев двадцатишестилетний мужчина, с ухватками дворового хулигана, прямо со стройки вдруг оказался в культурном учреждении, окружённый воспитанными, интеллигентными и образованными сотрудницами, с нескрываемым любопытством разглядывавшими своего нового коллегу.

 

Глава тридцать пять

 

«Ты, Моцарт, Бог»

 

«Есть люди, которые не знают Моцарта, не знают его музыки, и это вряд ли может кого-либо удивить, потому что существует много людей, которые совершенно не интересуются серьезной музыкой; она им кажется непонятной и нисколько их не привлекает… Но вот то, что есть люди, которые знают музыку Моцарта и не любят ее, — это удивительно».

Этими словами из книги Бориса Никитина «Чайковский. Старое и новое», мне не раз за время работы в библиотеке приходилось начинать «Музыкальную гостиную», посвящённую жизни и творчеству моего самого любимого композитора.

 

 

Областная библиотека для юношества

 

Одну из сотрудниц Отдела искусств пришлось отпаивать кофе после того, как ей впервые в жизни пришлось выступать публично. Бедная девушка так переволновалась, что, с её слов, «чуть не бухнулась в обморок».

Поэтому, когда однажды заведующая библиотекой сообщила, что мне также необходимо подготовить и провести массовое мероприятие, я в обморок падать не стал, а сразу решил утопиться. Меня бы это очень выручило, т. к. организовав встречу со студентами строительного колледжа, я, во время рассказа о Наполеоне, дойдя до знакомства его с Жозефиной, вдруг забыл текст своего выступления. Жалкая, извиняющаяся улыбка долгих минут десять не сходила с моего глуповатого, надо полагать, в тот момент, лица, перед тем как меня, наконец, осенило заглянуть в приготовленный специально для такого случая конспект. За время работы в библиотеке подобный конфуз случился со мной ещё только однажды. На этот раз жертвой моего волнения стал знаменитый итальянский виртуоз Никколо Паганини, приключенческую жизнь которого, в изложении Тибальди Кьеза, мне, своими словами, пришлось пересказывать не помню уже для какой именно аудитории.

Что касается Моцарта, то сценарий «Музыкальной гостиной» у меня, видимо, получился, потому как две студентки училища культуры, побывав на моём мероприятии, затем не раз приходили в библиотеку слушать музыку Вольфганга Амадея или же брали виниловые пластинки на дом. Впрочем, как мне потом намекнули, девушки могли посещать библиотеку не только ради Моцарта…

 

Глава тридцать шесть

 

«Расцвели каштаны в Киеве весной»

 

Проработав три месяца в библиотеке, я был командирован в Киев, на курсы повышения квалификации работников культуры. Профильный институт с общежитием, где мне предстояло поселиться, располагался на территории Киево-Печерской Лавры. С девяти до двенадцати проходили занятия, после чего учащиеся были совершенно свободны. В один из выходных дней нас, помнится, повели в киевскую Оперу на концерт классической музыки, составленный из произведений Грига, Шопена и кого-то там ещё. Весь концерт я откровенно проскучал, потому что в это время, благодаря сотрудницам отдела искусств Ларисе Михайловне Кучме и Наталье Григорьевне Ласной, я только ещё начинал увлекаться музыкальной классикой и слушал исключительно одного только Моцарта.

Запомнилась встреча с актёром театра и кино Вилорием Пащенко. Не помню уже какой именно вопрос я задал артисту, после чего тот внимательно на меня посмотрел и отвесил комплимент в том роде, что во мне, мол, тоже, кажется, живёт бесёнок искусства и, что, возможно, при других обстоятельствах я бы мог как-нибудь реализовать себя в этом направлении…

Глава тридцать семь

 

«Не хватайтесь за чужие талии»

 

В училище культуры я был один в группе, среди трех десятков молодых женщин, приезжавших два раза в год на сессию из своих деревень. Казалось бы, какое прекрасное поле для деятельности не обремененного семьей молодого организма!.. Уже после окончания училища, фотографируясь на память, я не удержался и признался одной из стоявших рядом девушек, что она очень красива. Посмотрев на меня своими огромными чёрными глазами, она тихо спросила:

– А ты только сейчас это заметил?..

В библиотеке нас, мужчин, уже было двое, я и гардеробщик. Позднее добавился ещё один, Андрей, выпускник института культуры, вместе со своей гражданской женой – невероятной красоты женщиной, на которую я мог глядеть бесконечно долго, если б у меня была такая возможность. Увы, красавица трудилась в другом отделе.

Ау! Где вы теперь, милая Таня, и так ли прекрасны вы сейчас, как и тогда? Уверен, что да.

 

Глава тридцать восемь

 

«Что день грядущий мне готовит?»

 

Работой в библиотеке я в скором времени был разочарован. Особенно раздражала необходимость подделывать статистику: увеличивать в разы на бумаге количество посетителей и выданной литературы. От этого напрямую зависело выполнение плана, который тянул за собой выплату премиальных. Я и теперь не сомневаюсь, что родился и вырос в самой читающей стране мира, но вспоминая библиотечные проделки со статистикой… Напрягала также и массовая работа. Именно её груза я в итоге не выдержал. Скажем, тема мероприятия «Доля українських жінок в українських піснях» вдохновить меня никоим образом не могла. А подобных тем становилось всё больше, и уклоняться от них не было никакой возможности.

Уходя из библиотеки, я не знал, что останусь без работы на долгих два с половиной года, за время которых умрёт бабушка и родится племянник Артём (который, будучи маленьким, уверял всех, что, когда вырастет, будет жить один, «как дядя Валя», но слова своего не сдержал).

 

Глава тридцать девять

 

«Тихая пристань»

 

«Есть в каждом городе большом,

а чаще за городом, дом.
Уютный райский уголок,

вдали от шума и тревог»

 

В Николаевский гериатрический пансионат для ветеранов войны и труда гериатрического профиля (в просторечии – дом престарелых) я попал по протекции своего друга Игоря, работавшего там экспедитором. В то время (июль 97-го) найти работу, да ещё в двух шагах от дома, было настоящей удачей. Формально я был принят на освободившуюся вакансию дворника, но выполнять приходилось любую работу. Для этого существовал специальный мужской коллектив – хозбригада – руководителем которой являлся Сергей Александрович Хандогин, заведующий хозяйственной частью. Добрый и незлобивый человек, раздав с утра ценные указания, далее в течение всего рабочего дня мог больше не вспоминать о нашем существовании, что давало нам возможность каждому заниматься своими делами, чем мы все, конечно, с удовольствием и пользовались.

Сохранилась фотография нашего коллектива, сделанная 22 марта 1998 года.

 

 

Бригада – Ух! Во время посадки деревьев

 

Конечно, было весело.

Позже я перевелся охранником на проходную, сутки через трое, и народная мудрость — Ученье свет, а не учение – чуть свет и на работу — на три четверти утратила для меня свою актуальность.

 

Эпилог

 

«Не бойтесь жизнь переменить»

 

Работа в охране была не пыльная, зарплата небольшая, но стабильная, живи да радуйся. И как-то так получилось, что в нашем коллективе оказался лишний охранник – пятый. Администрация предложила нам, чтобы мы сами решили, кому из нас необходимо написать заявление по собственному желанию.

Собрались мы в своей сторожке и началось среди нас великое смятение: у одного дети малые, у другого родители старые, у третьего инвалидность – попробуй, найди потом работу… В общем, уходить никто не хотел и каждый только и делал, что старался убедить остальных, будто его причины, по которым ему никак нельзя увольняться, наиболее веские и убедительные. Проспорив до вечера, и не придя ни к какому мнению, мы решили оставить этот вопрос на усмотрение администрации: на кого заведующий укажет – тому и увольняться. На том и разошлись.

 

 

На проходной

С напарницей Аней – октябрь 2003 г.

 

На следующее утро, проснувшись, я, как обычно, потянулся к прикроватному пуфику за пультом от магнитолы, чтобы включить радио. И первым, что донеслось из динамиков, был гороскоп. Дойдя до Рыб, диктор объявила, что некоторыми представителями этого знака в ближайшее время овладеет сильное желание изменить свою жизнь. Что ж, как минимум, у одного из них такое желание возникло незамедлительно. С этой минуты я более не числил себя среди сотрудников пансионата. Взяв лист бумаги, я, не раздумывая, прямо на кухне, написал заявление об увольнении по собственному желанию. При этом я понимал, что быстро найти работу мне едва ли удастся и какое-то время придётся жить за счёт мамы.

Но уже через пять месяцев, благодаря государственной программе занятости инвалидов, я был зачислен дворником на молочный комбинат Лакталис-Николаев, выпускающий продукцию под торговой маркой «PREZIDENT». Трудоустроен я был формально, на работу можно было не ходить, но при этом, регулярно, пятого и двадцатого числа каждого месяца я получал на карточку аванс и зарплату, имея к тому же ещё и бесплатную медицинскую страховку класса «Элит». Таким образом, протекли девять самых блаженных лет моей жизни. Однако, как водится, всё хорошее когда-нибудь да заканчивается. Но это уже другая история…

 

24 апреля 2020 г.

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.