Александра Демидова. Грот Скорбной Девы (повесть)

Там, где море мрачнеет от водорослей, что оплетают песчаное дно словно густая грива черных волос, где каждый отдельный завиток этих локонов вьется и шевелится под едва заметным движением волн — лениво раскинулся каменный грот. Небрежно рассыпанные камни нагревались солнцем и скатывались по огромным кривым валунам, образуя неприступную крепость. Внутри каменистой гряды зиял темный словно зловещая чудовищная пасть просвет. Величественная сформированная эрозией арка служила парадным входом то ли в подземный дворец, то ли в пустоту. Под аркой то и дело глухо плескалась черная от арочной тени вода, которая была довольно глубока. Скалы внутри грота пропитались запахом морской соли и бурым мхом, кое где покрывающим стены, словно роскошная обивка из бархата. Этот огромный винный кубок – грот. Соль на кончике морского языка жадно разъедает камень и тем самым довершает свое творение изнутри. Теперь, стены пещеры покрывает тонкий искусный узор, подсвеченный золотистыми лучами в солнечные дни. В иные дни штиля, во внутренних покоях грота, сохраняется могильная тишина, и ничто не нарушает сна древнего чудовища, спящего на глубине. Таковым грот стоит веками с самой древности. С тех пор, как бушующие волны Понта Эвскинского со страстным рвением взялись за свое архитектурное творение и размыли рельефную выбоину внутри скал. Однако в другие дни, когда настроение Черного моря подвергается переменам, бросаясь шипящими злобой волнами, ветряной бог Эол начинает с тревогой парить над ним гигантской птицей, выискивающей захлебнувшихся жертв морской ярости. Когда порывы ветра проникают в пещеру грота, рождается тонкий как свисток звук. От него разбегаются скачущие на копытцах горные звери, от него разлетаются вьющие свои гнезда пернатые птицы. Поначалу слышится всхлип, будто тихий плач, а после он становится все сильнее и уже можно различить, что плачет принадлежит женщине. Всхлипывания понемногу стихают, словно женщина тихо подрагивает тонким телом, утирая слезы на мокрых щеках. Но уже вскоре из грота начинает доноситься высокий пронзительный вопль, заглушающий бой волн. Это ему, скорбному воплю, что срывается на безутешный плач, покоряется Черное море и усмиряет свой яростный пыл. Потому что так может плакать только женщина, потерявшая свое дитя.

Грот нарекли именем Скорбной Девы. Легенда гласит, что в древние временя, когда земля Тавриды была дика и почти невинна, то и дело терпеливо сносила набеги кочевников, древние греки поклонялись здесь богине Артемиде. Говорят, именно сюда юная богиня охотница унесла царскую дочь Ифигению, укрыв ее от разящего отцовского меча. И спрятала в своем храме среди раскинувшихся на горных вершинах лесов. А быть может, она обратила ее в лань, и они стали неразлучны также, как дружна была Артемида со своим луком и колчаном стрел.

Как бы там ни было, но именно Девой Артемида и была. Если брести вдоль обрыва, любопытно раздвигая цепляющиеся друг за друга завитками растения, где-то в лесу, можно обнаружить древнюю скульптуру. Очертания уродливого и посеревшего от времени камня, образующего складки греческого платья выдавали, что это была скульптура Девы. Ее лик, будто покрытый шрамами тяжелой болезни, был наполовину испорчен. Нельзя угадать была ли дева красива. Тонко сжатые губы говорили о том, что дева дала обет молчания и уже никогда не выдаст своей тайны, камнем лежащим в груди. Ее полузакрытые глаза, говорили об отстраненности. Дева была глубоко погружена в свои мысли и не было ни малейшей эмоции в ее каменном холодном лице. И только в часы рассвета, в каждый земной день, случайно проходящий мимо путник останавливался и застывал перед ничем не примечательной статуей. А особенно верующий опускался перед сияющей солнечной девой на колени. Серое вечно скорбное лицо алело в румяном рассветном пламени. С глаз срывалась таинственная слеза. Капля блестящей росы скользила по ее лицу прямо из-под полузакрытых глаз. Отблеск крошечного водопада играл в складках ее платья, а тень тонкой ветви дотрагивалась до ее губ, и она что-то шептала увидавшему ее счастливцу. Легенда гласит, что в каждый час рассвета Дева плачет…

Глава 1.

Мрачный скульптор

Мастерская скульптора Александра Феодороса была насквозь пропитана южным солнцем и воздухом. Сложная композиция из морских волн, сладкой акации, полевых цветов, разбросанных по самому засушливому склону и хвойных кипарисов.

Она находилась в самом сердце традиционного греческого поместья, что словно птичье гнездо раскинулось на вершине склона и могла вместить в себя целый тронный зал. Однако была наполовину пуста. Лишь только увесистая глыба неотесанного камня, поджидающая своего часа и софа, на которой застыла в неестественной позе юная натурщица. Кусок угля крошился в больших пальцах скульптора. Он скрипел по холсту, когда художник быстро наносил на него отдаленно напоминающие девичью фигуру контуры. Художник сопел и хмурил на переносице густые взъерошенные брови. Его глаза цвета Черного моря мрачнели будто на них легла тень грозовой тучи, подчеркивая глубинное состояние их обладателя. Прямо сейчас он был погружающимся на глубины пловцом.

Юная натурщица не шевелилась и ни единый мускул ее правильного лица не выдавал боли затекших мышц ее точеного тела. Со стороны казалось, что ей еще не приходилось позировать художнику. На деле же, она не впервые принимала неестественные и сложные позы, в которые выставлял ее скульптор. Сгибал и разгибал, словно неживую высокую куклу. Каждое утро девушка стоически и бездыханно часами ждала часами, пока он наносил на холст условные пропорции ее тела. После чего он, высокий и тяжелый, как дремучий дуб, стоял, отвернувшись от нее, лицом к окну. Но она утешала себя тем, что бедной каменной глыбе приходилось ожидать гораздо дольше.

Скульптор горбился. На позвонках его необъятной и сильной шеи образовался шишкообразный вырост. Девушка знала, что перед тем, как лечь в постель и провалиться в сон его мучит боль. Мучила прямо сейчас, но он не позволял ей прикоснуться к нему, чтобы унять его боль нежными женскими руками. Его темные волосы с серебром проседи уже сильно отросли и беспорядочно торчали. Также, как и борода на его суровом лице с сильно скошенным тяжелым подбородком. Но он не позволял ей взяв ножницы и лезвие, привезти его в порядок. А все потому, что вместе с орлиным носом и высоким ростом, он унаследовал от своего отца — Константина Феодороса — упрямый нрав и мрачную угрюмость.

София внимательно следила за ним и Александр чувствовал, как его руки начинают подрагивать, а вместе с тем внутри силится желание выпить. Но он не мог позволить себе отдаться слабости в ее присутствие, ведь таковым было единственное условие, которое дочь поставила ему, соглашаясь стать для него натурщицей.

На самом деле, ему не нужно было видеть ее. Он наизусть знал каждую черточку ее лица и тела. Закрыв глаза, Александр мог начать ваять ее сразу — в скульптуре.  Нет, все дело в том, что сильнее алкоголя ему было необходимо ее присутствие рядом с ним. Ощущать близость ее тела, миндальный запах ее сладких медовых волос и солоноватой кожи с бисерными капельками пота на груди и подмышками, которые он ловил ртом, когда его случайно приносил морской бриз внутри композиции сложного южно-морского аромата. Но она смотрела на него так внимательно, что он был готов пасть под ее тяжелым и не по годам умудренным взглядом темно-синих миндалевидных глаз. Взгляд опытной и зрелой женщины в юном едва успевшим оформиться теле. Не в силах скрыть нарастающее волнение и желание осушить хрустальный стакан старого сухого вина, он отворачивался к окну, тем самым давая ей понять, что она может уйти. А после, когда она уйдет тихой поступью босых ног, он доверху наполнит звонкий хрусталь и, вдыхая испарение забродившего винограда, опустит свою огромную ладонь с темнеющими завитками волос на каменную глыбищу, и огладит ее так, словно касается женского тела. Он сделает ее из мрамора — свое прекраснейшее создание из плоти и крови. Ее голубоватые вены, несущие в себе кровь старейшего греческого рода, навсегда застынут в дивном каменном изваянии.

София знала, что сейчас кое-кто подсматривает за ними, укрывшись под аркой в дневной тени большого вазона из каменных черепиц. Морские волны ее глаз потеплели, словно блаженно раскатывались под искрящимся солнцем безоблачного неба. Она просто чувствовала ее безмолвное присутствие. И ей не терпелось схватить ее и начать щекотать, слушая как она заливается звонким и по мальчишески сипловатым смехом.

А тем временем, с портрета на стене в полный рост на нее сурово и осуждающе взирала гордая мифическая царица Клитемнестра. В золотой короне и с мечом в руках, она была совершенно обнажена и только капли брызги крови покрывали ее безупречное тело с золотистой кожей.

«Разумеется ты похожа на меня… — вдруг прозвучал ее тягучий женский тембр, словно проскользнувшая в горло мякоть спелой хурмы. — У тебя моя фигура и стать, мои упругие груди и стройные ноги; оливковая кожа, мои волосы из жидкого золота; прямой нос и безупречные жемчужные зубы. Даже ямочка на левой щеке от меня. Можно подумать, что ты украла у меня все, маленькая воровка! Но только эти страшные глаза… Эта пугающая морская бездна глаз у тебя от него! О, не смотри же на меня так!»

А сейчас сама Ида смотрела на продолжение своей плоти, сияя искрящимися злыми глазами женщины, только что умертвившей своего царя и мужа мечом. В контурах надтреснутой от яркого солнца краски было еще возможно рассмотреть за ее спиной обескровленного и никогда прежде не знающего пощады великого царя Агамемнона, что ныне спал в ванне из морской воды и собственной крови.

На противоположной стене возвеличивался портрет другой женщины – ее диаметральной личности. Возлежавшая в истоме на огромном алом ложе она была также обнажена, однако ее фигура была не телом воинственной царицы, но сосудом. Пышные белые груди, украшенные золотом, уже налились от молока, одна из ее рук покоилась на животе, что сильно округлялся над густо темнеющим лоном. Другой она держала пунцовую гроздь с крупными блестящими ягодами винограда, сладострастно опуская ее в свой такой же алый рот. Темные и длинные волосы Талиссы были взмокшими. Небрежно разметавшиеся, они прилипали к ее лицу. Можно было предположить, что ей вот-вот предстояли роды, и женщина желала вкусить сладость ягоды прежде, чем родовые муки обезобразят ее роскошное тело.

Всегда безупречно тихая словно дикая кошка на охоте, Даная нечаянно оступилась и серебро браслетов на ее щиколотке тихонько звякнуло. Александр, казалось бы, не повел и бровью, однако уголь все же выпал из его нервно дрожащих пальцев.

— Можешь идти. – сухо процедил художник на охрипших связках и отвернулся от холста с гримасой, ложно выражавшей презрение.

Глава 2

Его дочери

Юная дева, чье имя на греческом означало мудрость, запустила пальцы ног в горячий песок. Приподнявшись на носки, она изогнула спину и откинулась назад вслед за длинными руками. Каждая мышца ее ровной загорелой спины изнывала от боли и только море с его мягким и одновременно крепким объятием было способно исцелить ее. Внезапный порыв чуть прохладного вихря повеял ей в лицо, и темная прядь спутанных волос Данаи угодила в ее чуть приоткрытый рот. Смеясь, словно ребенок, радующийся волнам, Даная развязывала на спине шнурки легкого льняного платья своими ловкими и по-обезьяньи проворными пальцами.

— Ну же, белая чайка — вперед! — закричала она, прыгая в волну.

София всегда застывала перед младшей сестрой, восхищаясь ее врожденным бесстрашием и русалочьей грацией, с какой она, нагая, скользила сквозь неспокойные волны. Она казалась самой себе безликой тенью, отброшенной на желтый песок в полдень, или белой чайкой, как звала ее Даная. Потянувшись пальцами к шнуркам на скромной груди, София оглянулась на окружавшие ее горные склоны. Местами густо поросшие, бледно-выгоревшие или вовсе каменисто голые. Жидкие пряди ее тепло-лучистых волос колыхнулись. Ей вдруг показалось, что кто-то, затаившись рассматривает ее, и она неуверенно застыла в намерении скинуть с себя платье. Однако Даная тотчас же обдала ее сильными больно бьющими брызгами, изгоняя из нее застенчивость.

София легла на воду и наконец позволила своему телу расслабиться, глубже набрав воздух в грудь. Небо слабо покрылось облачной периной, словно оперение птицы, угодившей в острую хищную пасть. Они быстро скользили по небу, скрываясь за греческой колоннадой их одного поместья на скале. Сапсан кружил над ее вершиной в одиноком вальсе.

— Сегодня может случится нечто… другое. — Задумчиво сказала Даная, проплывая рядом.

— Другое? — Переспросила София, разлепляя чуть склеенные губы.

— Не такое как обычно, что происходит каждый день. А что-то… другое. — Туманно объяснила Даная, приложив руку к своей пышной груди, что могла бы восхитить мужские взгляды, окажись они где-нибудь неподалеку. — Я это чувствую.

Она раскинула руки и легла на волну рядом с Софией, бесстыдно раздвинув колени, чтобы позволить соленому языку волны ласкать себя в местах нежной плоти.

— Как ты думаешь, София? – Спросила она снова едва погрузившуюся в мысли сестру. — Почему он никогда не просил меня позировать для него?

— Думаю, это потому, что я старшая. Как только он закончит мою скульптуру, он начнет создавать твою. — Солгала София и для достоверности добавила. — Не думаю, что он писал портреты своих женщин одновременно.

Теперь ей захотелось уйти под воду. Ведь, по правде говоря, она не знала причины, по которой Александр был так одержим ею. Но порой, когда он выстраивал ее тело в странные неудобные позы, она чувствовала, как вздрагивали мускулы на его твердых руках.

Даная знала, что сестра лжет ей, но она не страшилась этой липкой паутины, как не страшилась и самих пауков — больших и щетинистых. Она улыбнулась в ответ, сощурив черные маслины жгучих глаз.

— Ты помнишь Талиссу? Какой она была?

София помнила, что от ее груди всегда пахло молоком и веяло теплом, ее ладони были мягкими и горячими, а от ее шеи пахло миндальным маслом.

— Помню, как скатившись с обрыва, сбила ноги об острые мелкие камешки. Она дула на мои содранные раны и прикладывала холодную пасту с сильным запахом хвойной смолы и душистой мяты. Талисса была хорошей матерью.

— А еще она красиво двигалась. – Подумав, добавила Даная.

— Она очень красиво двигалась. — Повторила София, вспоминая как ритмично двигались в такт бедра Талиссы, различимые под складками юбки цветов сирени, когда она качала на руках крохотную и необычайно тихую Данаю.

— Я очень сильно по ней скучаю… — Сказала София низким голосом и ушла под воду. Мир вокруг исказился, словно в мутном зеркале, которое чистили мыльной водой. Вода в этом потоке была болотистого темного цвета, и можно было легко спутать ноги Данаи, которые казались здесь бурыми от ее глубокого загара, с щупальцами большого осьминога. София коснулась морского дна, что состояло из песка вперемешку с пористыми губчатыми камнями и прошагала по нему словно краб. Даная проплыла над ней, превратившись в длинного черного угря, а мокрые пряди ее волос показались крыльями ската.  Сестры коснулись друг друга ладонями. Выполнили несколько вращений по кругу и сцепивши пальцы, вынырнули на поверхность, подставив солнцу гладкие юные лица.

Даная упала на песок, не обращая внимания на камни, кое вдавившиеся ей в кожу, как будто ее спина была черепашьим панцирем, и стала сыпать на живот и грудь песок.

— Знаешь, по-моему, Талисса была гораздо красивее Иды. – Зачем то, сказала она, зевнув.

София сидела рядом с ней, выжимая из тонких волос иссушившую их морскую воду. Было похоже, что волны невинно играющие с ее прядями там под водой, коварно выхватывали по одной ниточке волос и грубо дергая их, нарочно спутывали, чтобы не выпускать ее на берег. Она почувствовала укол шипом от хвоста Данаи-ската. Не потому, что сомневалась в красоте нежной Талиссы. Вовсе нет. Красота Талиссы была чувственной и нежной, не классически греческой, ведь в ней были намешаны и итальянские и франко-португальские корни. Скорее это был укол ревности. София представила строгие глаза Иды, что были серыми, словно дымчатое стекло или грязновато-синие сталактиты.

«Разумеется, ты похожа на меня! Ты украла у меня почти все!»

— Каждая из них была красива по-своему, этим они и привлекали нашего отца. — Нашлась София, пытаясь не выдавать внутренней нервозности подчеркнуто ровным тоном.

«Проучи эту дерзкую девчонку! — приказывала Ида в золотой короне царицы Клитемнестры. — Она сказала, что мы менее красивы, чем эта деревенская простушка Талисса!»

Холодные капли воды с волос скатывались по нагретому от солнца бедру Софии и скрывались у нее между ног. Она услышала, как хрустнули костяшки ее пальцев, когда она сжала волосы в кулак.

— Но я всегда восхищалась Идой. – Раздался голос Дана, сквозь шум волн.

Ленно растянувшись на пшеничном песке, она сбивала мизинцем капли с покрывшейся гусиной кожей спины своей единокровной сестры.

София чувствовала, что напряжение по-прежнему не проходит. Она все еще была ракообразным под алым панцирем и шагала по морскому дну.

— Ида была жестокой. Настоящая львица. Она умела рычать и всегда получала желаемое. Она пожелала Александра, и первая легла с ним в постель. А Талисса… — Даная глубоко вздохнула, и София услышала в этом вздохе глубочайшее разочарование дочери в своей матери. — Она всегда была той, кто подает кувшин с вином.

София представила рельефное умасленное тело Иды при свечах — в их золотом ареоле, где она вращалась на рычащем под ней поросшем мохнатой смоляной гривой львином туловище скульптора. Возможно, Даная права. И быть может, раздевая Софию, Александр до сих по видит другую женщину — Иду. Стоя позади и выставляя фигуру из ее негнущихся твердых мышц, он никогда не смотрит ей в глаза. Больше всего на свете Александр Феодорос страшился смотреть в свои собственные глаза цвета глубин Черного моря.

Глава 3

Поместье на вершине скалы

Сапсан, что парил над поместьем старого греческого рода, находил жертву своим острым тренированным глазом и, натягивая тетиву своего лука — никогда не промахивался. Его звали Гектор Маниатис и все последние дни своей праздной поездки по побережью Черного моря (которое до сих пор было гостеприимным к молодому греку), имя его произносил только верный друг и нанятый отцом репетитор с тихим голосом — Леандр. Несмелый и робкий, светлокудрый Леандр казался самому себе тенью на фоне решительного и во всем удачливого баловня Гектора. Красивый лицом и крепкий телом, черноволосый Гектор, с крупноватым носом хищной птицы, являлся классическим эллинским типом, который притягивал всех девушек вокруг. Испытывая недостаток знаний, он жадно впитывал все то, что рассказывал ему стеснительный друг, и расширял кругозор бесконечными поездками, в которые бросался без лишних сборов и раздумий. Он с легкостью пользовался знатностью своего рода и владениями; следил за чистотой имени и репутации. Старался не запятнать, но и не слишком задумывался над тем, как его возвеличить. Будущее не волновало Гектора Маниатиса. Он говорил «сагапо», что по-гречески значит «люблю» десяткам девушек, которые являли собой таких же классически наделенных красотой пропорций гречанок и иностранок. С жаром на щеках он любил повторять спящему Леандру, что «она» — та самая женщина, с кем он проведет остаток жизни. Жар и жажда любви охватывали его ночами, когда он часто не спал мучимый бессонницей с гулко колотящимся сердцем, А на утро он словно забывал обо всем и без раздумий мчался дальше, забыв о «той самой». Девушка оставалась призрачным полуночным маревом.

Мысль о Черном море захватила его внезапно, после рассказов Леандра о спуске мифических героев в Аид.

«Если предположить, что этот спуск в Аид действительно существует, — громким шепотом однажды спросил Гектор своего друга, как и прежде в ночи, — где конкретно он мог бы находиться?»

«Возможно где-нибудь под пещерами грота, в расщелине скал…» – Рассуждал Леандр, рисуя предполагаемый пейзаж изрезанных скал, каменистых гротов, со всех сторон обмываемых бурными зловещими волнами.

«Да…Но где именно?» — Не сдаваясь, допытывался Гектор, сверкая чернотой обсидиановых глаз.

«Никто не знает наверняка. И не может знать, ведь это всего лишь миф. Но многие записи из летописей указывают на Понт Аксинский…»

«Негостеприимное море? Черное море?» — Гектор тряс Леандра за плечи.

«Понт Эвксинский, то есть гостеприимное море, уже много веков. – Осторожно поправляет его Леандр, одернув рубашку на плечах. — Черное море уже множество веков как перестало быть негостеприимным. Но да, полагаю, что море окружающее спуск в Аид не может быть гостеприимным».

С того дня Черное море захлестнуло молодого беспокойного грека. Он забыл о спокойном сне. Ему виделись кошмары. Он захлебывался и тонул. Вода была такой темной, что он ничего не видел вокруг. Иногда ему слышались пения русалок, и в этот миг он переставал биться во сне, застыв с блаженной улыбкой. Гектору снилось как плыл он туда, где высоким голосом звала его русалка. Темнота воды прояснялась и видел он переливающиеся камни подводной пещеры. Она пела все выше и заливистее, и вот он был уже готов коснуться подводных гранитов рукой, как вдруг своды пещеры оживали. Ее черные искрящиеся узорами гранитовые выступы становились кожей, покрывавшей тело гигантского змея. И теперь этот спящий вековым сном змей был пробужден ото сна, чтобы насытится…

Гектор часто просыпался в холодном поту, как будто он и в самом деле едва вынырнул из бурной морской воды, что бросала его из стороны в сторону. Днями он был непривычно тих и не весел, чем вызывал беспокойство у своей матери. На ее попытки вызвать врача, он реагировал бурно и с агрессией. И только Леандр был единственным, кого он подпускал к себе и все пытал о Черном море.

«Леандр, не раз ты мне рассказывал истории людей, которые пострадали от фатальных предчувствий. И всегда их фатум был неизбежен. Сейчас я предчувствую его, друг мой».

«Это все ложные идеи… По-дружески прошу тебя — оставь это! Спуск в Аид — это шаг в сторону безумия».

«Меня не волнует спуск в Аид! Но что-то должно произойти со мной там. Возможно, не менее опасное, чем спуск в Аид. Я уже все подготовил к дороге, мне нужно лишь согласие моего друга, быть рядом со мной, — там — на спуске в самую адскую бездну!»

Его всегда лихорадочные глаза вернули свой былой блеск; дрожь тоже исчезла из тела и голоса Гектора. Кажется, он был в здравом уме и Леандру ничего не оставалось делать как кивнуть головой. В конце концов, там на побережье бывшей колонии древних греков, он мог изучить множество редких эндемиков среди растений и деревьев, а выступы скал представляли собой необычайные творения и были похожи на самых разных зверей и существ.

Вот уже несколько дней как они остановились в гостевом доме на тихом побережье Тавриды из серовато-синей гальки и дробленной ракушки и пили молодые вина, сделанные гостеприимными хозяевами из раскидистых виноградников, что были усыпанны гроздьями ягод с кожурой из зеленого стекла. Днями, привычно пробуждаясь к полудню, они бродили по горным тропам, взбираясь ближе туда, где начинались лесные заросли, здесь они, изморившись жарой, с жадностью пили охлаждающую чистейшую воду, что сбегала с пятнистых камней. Напитавшись особым воздухом Тавриды, Гектор вспомнил о забытом детском увлечении и взялся за лук. Любуясь взмахами пегих крыльев сапсана и той молниеносностью, с которой жертва исчезала в заточенном изгибе его черно-желтеющего клюва, Гектор жаждал поразить стрелой живое бьющееся сердце. Слившись с природой, он шел, выдавая себя едва заметным шелестом листьев на кустарниках.

Равнодушный к охоте Леандр, следовал позади и с радостью для своей тихой любознательной ученой души, наслаждался мигами своего единения с природой, когда присаживался на случайный камень чтобы сделать в блокнот зарисовки какого-нибудь необычного растения; или закрыть глаз, молча слушая стрекотание птиц.

Так, тонкий слух и быстрое биение крыльев испуганно взлетевших певчих птиц, выдал ему, что он был не один: сердце учащенно забилось, рисуя столкновение с хищником. Однако он очень хорошо знал, что здесь ему могла грозить лишь встреча с диким кабаном, но это было исключено, они передвигаются не так. Тогда он подумал, что возможно это охотилась лисица, настолько хитроумной и одновременно простой показалась ему это таинственная слежка. Стараясь избегать резких движений, Леандр стал вглядываться. Но вместо ожидаемого хищника, молодой грек встретился с настоящей лесной наядой. Темноволосая девушка в греческом хитоне, слишком тесном для ее цветущей груди, практически сливалась с темнеющей гладкой вязовой корой оттенком своей кожи. Она вдруг улыбнулась ему и прижала палец к губам.

Тем временем и Гектор предчувствовал поцелуй удачи и, встретившись с удивительно редкой Таврической ланью, что была чуть меньше оленя и немногим больше косули, прислушивался к тончайшему писку туго натянутой тетивы своего лука.

Прелестная грация лани, навевала воспоминания о третьем удивительном подвиге Геракла, сумевшем поймать мифическую керинийскую лань на бронзовых копытах за ее золотые оленьи рога. Песочная словно южное побережье под рассветным солнцем с белой россыпью пятен она неподвижно замерла на своих высоких и стройных ногах. Ее розоватые, как внутренность морской раковины, покрытые пухом уши слабо подрагивали — она прислушивалась. Черные бусины миндалевидных невинных глаз двигались — она высматривала того, кто мог излучать для нее угрозу.

Выпущенная стрела свистнула. И одновременно с ней раздался высокий женский вопль, словно бьющий о тревоге медный колокол. Лань встрепенулась и умчалась прочь. Стрела угодила в дерево, стоящее позади парнокопытного, сбив листву с ветви над которой она пролетела.

Гектор почти кричал от досады, однако был вынужден опустить лук перед девой, что возникла перед ним лицом к лицу. Светлая юбка ее хитона колыхнулась от ветра, когда она приблизилась к нему, обнажая красоту своих стройных длинных ног. Она держала спину прямо и гордо словно вырастающее к небу тонкое дерево. Солнечные лучи проникали сквозь древесные кроны, высвечивая правильные черты ее лица. Тень от длинных ресниц падала под ее строгими потемневшими глазами, напоминавшими морские волны, в которых опасливо нырял он ночами под звездным небом.

— Вы не можете охотится здесь! — Властно, словно царица произнесла юная девушка зрелым женским голосом. — Все животные здесь охраняемы Артемидой! Она и только она решает жизни каких животных отнять!

— Не знал, что на берегах Тавриды до сих пор поклоняются древним богам! — Выдохнул Гектор минуту спустя, обезоруженный этой высокой девой необычной красоты.

— Хотите сказать, вы прибыли из самой Греции? — Вдруг опустив голос, как-то невнятно пробормотала девушка.

— А разве вы не гречанка? — Поняв, что перед ним вовсе не богиня, а простая девушка из плоти, Гектор осмелел.

— Гречанка. И здесь в горах вы встретите много православных храмов, где надеюсь вы очиститесь и вымолите прощения за то, что едва не убили единственную здесь священную лань.

— Простите меня за это, прекрасная, я вовсе не знал… — Гектор попытался поймать изящную кисть ее руки, — с этого жеста он начинал обольщение женских сердец, — но она уже отдалилась от него и была готова исчезнуть также внезапно, как и появилась.

«Позволь мне узнать хотя бы твое имя, прекрасная жрица охотницы Артемиды!» — Готовые слова обольстителя уже почти сорвались с его губ, но нежданно, она оглянулась на него напоследок, и Гектор почувствовал себя так, будто его со всей мочью сбила с ног ледяная, жгуче-соленая волна. Он проглотил слова и остался растерянно смотреть, как девушка, касаясь пальцами колючих веток дикого шиповника, убегает вверх по узкой наскальной тропе, ведущей в сторону белеющего за холмом поместья на отвесной скале с массивной греческой колоннадой. Сапсан в его душе уже потерял интерес к упущенной жертве и прицелился к новой, что обещала ему быть сочнее и желаннее. Он улыбнулся той самой обаятельной улыбкой, которой всегда очаровывал девушек, но вдруг почувствовал, как что-то кольнуло внутри. Фатум. Его спуск в Аид начинался где-то по близости.

Глава 4

Утопающая русалка

Той ночью, Леандр устроил свое ложе прямо под звездами на мягкой траве, потому что именно так решил превосходящий его двумя годами рождения ученик, также бывший тем, кто одарял его средствами к существованию — господский сын и его друг Гектор. Было довольно тепло и легкой накидки в роли одеяла было вполне достаточно, чтобы не замерзнуть ранним прохладным утром, когда небо над морем станет прозрачно-кварцевым, словно хрупкое стекло. Он подложил под голову сумку с уже съеденным провиантом в виде любезно испеченного поутру хозяевами гостевого домика румяного хлеба и домашнего уютно пахнущего молоком козьего сыра и обратил взор на ночное небо. Сегодня звезд было гораздо меньше и кое-где его затянуло туманной поволокой. Должно быть через несколько дней намечается сильный шторм. Однако сегодня волны лишь тихо и убаюкивающе шептали, бросая на берег перламутровый жемчуг. Прежде чем смежить веки и отдаться приятному сну в гигантской колыбели самой природы, вдыхая необычайный воздух, так преображающийся от утра к ночи, своим шлейфом, стойкостью и букетом, Леандр проверил рукой надежно ли упрятал в сумку свою книжку. Переплетенная тонкой телячьей кожей, книжка для зарисовок хранила на своих хрустящих страницах пылающий стыдом секрет. Лицо и тело темноволосой нимфы с заговорчески прижатым пальцем к пухлой нижней губе. Появившись там, на древесном лугу, где царит бог Пан, она не исчезала еще некоторое время, и поглаживая гладкую кору вязового ствола чашечками колен, будто позволяла ему — взволнованно сжимающему карандаш, — нарисовать себя. Он спешно переносил ее на небольшой бумажный лист, боясь упустить детали. Леандр не произносил ни слова, и даже не смел сделать и попытки заговорить с ней, словно и в самом деле верил в ее мифическое происхождение. Нимфы были пугливы и прятались за деревьями. Его темноволосая нимфа, казалось, напротив — наслаждалась тем, что он обнаружил ее. Она что-то тихо напевала себе под нос и ритмично взмахивала копной вьющихся волос.

Вернувшийся с охоты Гектор был возбужден и взволнован, однако добычи он не принес. Он долго расхаживал по лесу прежде, чем предложил ночевать под открытым небом. Гектор был немногословен и все смотрел куда-то вдаль, где начинает рябеть перед глазами синева волнообразных холмов. Леандр хотел было поинтересоваться у друга, не собирается ли он устроить ночную охоту, однако заметил, что вернувшийся с охоты Гектор, напротив, первым же делом отбросил лук и стрелы. Теперь, когда он уже крепко спал, они так и лежали вдалеке от него, будто были заброшены им навсегда.

«Должно быть, и он встретил свою нимфу…» – Подумал, улыбнувшись про себя Леандр, зная, что эти мифические девы были ревностными хранительницами леса и той среды, где они обитали.

Когда он наконец закрыл глаза, ему сразу же приснился сон. Темноволосая русалка кружила в мутной грязно-болотистой воде, что было невозможно различить очертаний ее лица или тела. Пара плавников вырастали из неестественно длинных рук с перепонками между пальцев. От ее слишком длинной шеи начинались округлые очертания облепленных алыми кораллами грудей словно в засосах. Очертания груди опускались в живот без пупка, плавно перетекающий в серебристую и мерцающую в этой мутной воде, чешую рыбьего хвоста. Русалка что-то тихо напевала. Но подводное пространство все искажало и было практически невозможно разобрать слов.

«Помогите мне! Я тону!»

Со стороны морского берега раздался всплеск воды. Так ныряли дельфины. Вскоре он повторился и теперь уже Леандр явственно различал женский голос, зовущий на помощь. Волны гремели все громче, пытаясь заглушить его, колючие ветки оцарапывали руки и туловище Леандра, продирая тонкий лен рубашки. Мелкие заостренные камни сыпались ему в ботинок, когда он скатывался с холмистой равнины, цепляясь за ветки, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу.

Русалка была настоящей живой девушкой, и прямо сейчас она тонула и звала на помощь, сражаясь с похотливым Посейдоном, который не желал отпускать девицу, в твердом намерении сделать ее еще одной дочерью моря.

Леандр был уже совершенно близок к краю берега, низкие вихрастые волны с вызовом покрывали его ступни по щиколотку, пытались, схватив за ноги, затянуть его в воду своими темно-синими закоченевшими пальцами. Но неожиданно, он отчего то медлил. Сердце яростно перекачивало адреналиновую кровь, его слух исказился и женский крик глухо зазвучал в голове. Так происходит, когда человек оказывается под водой, однако он все так же стоял на берегу, и его отяжелевшие ступни по щиколотку вошли в холодный тягучий песок.

Он даже не услышал, когда кто-то стремглав пробежал мимо, и прыгнув воду, поплыл. Леандр продолжал оцепенело стоять, сохраняя полоумное безразличие человека, который безучастно смотрит на утопающую. И даже когда Гектор вырастал среди волн, героически вынося на берег совершенно нагую девушку, Леандр не шелохнулся.

«Да, что с тобой, друг? Не стой же столбом! Нужно укрыть ее! Немедленно принеси накидку! И что-нибудь из сухой одежды! Что угодно!» — Гневно кричал Гектор, и его голос отзвуками эхо гудел в голове Леандра.

Наконец, заметив, как смуглая кожа девушки покрылась гусиной кожей, он очнулся от наваждения. Кровь застучала в его висках, от сердечной мышцы, что перекачивала стыд, и Леандр, спотыкаясь поспешил к месту их ночного пристанища, чтобы принести все сухие вещи, какие есть. Когда Гектор укутал девушку и обняв за плечи повел ее по дороге, которую она указала, Леандр наконец сумел узнать в ней свою утреннюю лесную нимфу. Бесстыдная в лесу, одетая в практически иллюзорную ткань льняного платья, она стояла, согбенная, в неловкой попытке прикрыть пышность своих прелестей.

«Она могла утонуть! Если ты не мог плыть сам, ты должен был позвать меня на помощь!» — Гектор обрушил на друга гневный поток, так, чтобы он мог почувствовать себя потерянной и сбившейся с пути волной, которую вдребезги разбивает волнорез. Девушка, чьи волосы чернели от влаги, наконец подняла свои стыдливо опущенные глаза и посмотрела на него таинственно и чуть лукаво. Он снова представил как она заговорчески прикладывает палец к полным губам.

«Русалки не тонут». — Прозвучал неизвестный голос в его голове.

Вслух Леандр не осмелился произнести ни слова. Он не мог признать, что испытал непреодолимый страх глубины, что вызвал оцепенение его каждого нерва.

Всю дорогу к поместью, на которое указала тонущая русалка, Гектор выглядел так, словно возвратился с охоты. Его глаза снова сияли, как у заприметившего цель сапсана; фамильный выдающийся нос важно воздавался вперед, будто у рыбака, выудившего целую сеть форели. Наконец он был на пути к логову, где скрывалась его желанная дичь — поместье на отвесной скале, что прозвали Грот Скорбной Девы. И вела его туда наивная, едва утонувшая, и ни о чем не подозревающая девушка, которая назвалась именем Даная.

Глава 5

Жрицы Диониса

Заслышав шум, София спустилась по ступеням мраморной лестницы и не ожидая увидеть под аркой вестибюля сразу двух молодых мужчин, живо захлестнула складки ночной сорочки, нечаянно обнажившей скромные холмы ее упругой груди с сосками, подобных распустившимся бутонам бледно-розовых тюльпанов.

Она обняла непривычно ранимую, подрагивающую от холода сестру, которая покорно пошла за ней, низко опустив голову и плечи. В то время, как София вела ее наверх, Даная часто спотыкалась на ступенях, что было поразительно для той, которая обычно взбиралась по ней полу-прыжками в кромешной темноте. Удивляясь этому, София невольно подумала о своей матери. Тогда, еще при жизни, пытаясь погубить темнокудрую малышку, могла ли Ида — эта талантливая актриса, жрица бога зрелищ Диониса, — знать, что из этой девочки однажды вырастет достойная ее конкурентка. Ида презрела талантливых женщин – они восхищали ее.

Не только София заподозрила обман и раскрыла первые ростки актерского дарования единокровной сестры, был еще кое-кто, чьи глаза были такими же темными волнами, и смотрели глубоко.

Выслушав рассказ молодых греков о несчастном происшествии в море и героическом спасении, Александр Феодорос не поверил ни единому слову. Он не поверил ни в то, что могла утонуть та, что была рождена в морской воде у него на глазах, ни в самохвальные речи надменного грека, что рисовал себя героем. Даная слишком хорошо плавала и слишком надолго задерживала дыхание под водой. Каждую ночь в одно и тоже время он спускался в Зимний сад, ставил подсвечник с горящей свечой на стеклянный стол у высокого панорамного окна, позволявшего ему охватить взглядом все Черное море, как будто оно могло вместиться в него. И каждую ночь видел он, как рассекает она волны, словно шхуна, при любой погоде. Особенно она любила плавать в шторм. Ее ноги порой шутливо долго торчат из волны, будто она пыталась помахать отцу ступней. В такие моменты Александр думал о том, что единственной ошибкой, которую он допустил в сотворении этого дитя, было создать ее с ногами, вместо хвоста. И тогда он решил исправить эту ошибку и воплотить ее в камне.

Александр начал трудится над скульптурой девы-русалки, не прибегая к тому, чтобы привлечь дочь в качестве натурщицы. В его голове еще слишком хорошо и явственно жил образ той, что родила ее для него. Ее едва расцветшее тело бесстыдно раскрывалось женственностью форм, доставшихся ей от Талиссы, что была создана для материнства. Ее темные завитки тяжелых волос так часто ударяли его по груди, когда Талисса опускалась на его мужество.

Но во всем остальном — Даная была другой. Девочка со слишком большими зубами, что торчали из вечно полураскрытого пухлого рта. Нижняя губа обиженно выступала вперед. Ее слишком густые брови были низко опущены над глазами, как у самки гориллы, в миг защиты детеныша. Нос Данаи был слишком тонок от переносицы, а к самой ложбинке над верхней губой расширялся и вырастал словно фасоль. Руки Данаи, похожие на садовые лопатки, могли скорее принадлежать мужчине, чем женщине. Икры ее ног, слишком выпуклые, могли принадлежать Олимпийской атлетке. Такова была Даная глазами ее создателя, от которого не ускользал ни малейший эстетический изъян и асимметричность. Однако он также прекрасно знал, что для других мужчин нет никого желаннее Данаи, чье тело и вся сущность были воплощением животной похоти: от крупной родинки между ее грудей до кончиков ее коротких розовых ногтей.

Александр создал ее по памяти, сидящей на камне с откинутой назад головой. С одной стороны, она олицетворяла блаженство, и смежив веки, подставляла солнцу лицо. Но стоит лишь взглянуть на нее иначе, как она начинает искажаться. Мышцы ее рук, схваченные судорогой, с силой вдавливаются в скользкий, облизанный волнами, камень. Твердый живот напряжен так сильно, что вычерчивается мельчайшая черта его рельефа. Надежно укрытая крепко сомкнутыми ногами, дельта любви, — с силой выдается вперед — в сопротивлении тому чудовищному превращению, которое застигло ее в миг блаженного расслабления. Ее бедра внезапно и странно покрывались мерцающей зелёной чешуей. Дева превращалась в русалку. Внутри вырастают жабры, а ноги спазматически выгибает в дугу бьющегося хвоста. Больше она не сможет лазить по скалистым камням, вдыхая чистый горный воздух – так решил ее создатель и скульптор.

И теперь она сидит в Саду химер, в вечной тени балконных лоджий. Изредка луч солнца падал и освещал грязно-темную зелень ее базальтового хвоста, покрытого чешуйчатым узором трещин.

Александр также очень хорошо знал, для чего она выходила в море каждую ночь. Он чувствовал, как она меняется в его присутствии, когда трется рядом с ним, словно кошка. От нее пахнет водяными лилиями, когда она будто ненароком раздвигает свои загорелые почти до черна колени. От блестящих корней ее волос пахнет маслом миндального ореха, когда она подкрадывается к нему на цыпочках сзади и обнимает, уронив тяжелую копну на его лицо. Голос Данаи звучит елейно-сладко, она едва дышит и от каждого вздоха, грудь ее медленно и томно вздымается, ниспадая тонкими складками платья. Вся ее сущность с первого крика рождения требует его внимания – Александра. Она знает, что в этот час его свеча горит, заплывая многочисленными слезами воска, и он смотрит на Черное море, изучая его сгущенные краски. Он видит его, видит Данаю — теперь она неразрывно связана для него с его морем. Такая же темная, такая глубокая и неспокойная — его Даная.

Гектор смотрит на море, расправив плечи, словно крылья. Его взгляд направлен в ту же точку, где бродит взгляд Александра. Но юноше не дано видеть то, что видел скульптор. Тяжелый и грузный. Заросшее лицо скрыто густой бородой – не разобрать его черт, и глаза неразличимы под густотой соболиных бровей. Восседает на своем массивном кресле среди мраморной колоннады, укрытый узорным покрывалом из шерсти горных баранов – Зевс.

— Должно быть чувствуете себя орлом, глядя на море с высоты этой скалы. – Гектор решил нарушить царящую тишину, что понемногу начинала давить, первым. Скульптор предпочел проигнорировать сказанное, раздраженно мотнув головой.

Гектор настойчиво повторил попытку разговорить хозяина поместья, перейдя от пространственной речи в никуда к прямому вопросу.

— По дороге ведущей к «Гроту» я заметил, что лоджия одной из комнат нависает прямо над скалой. Не опасаетесь, что однажды она может обвалится?

Леандр заметил, как шелохнулось покрывало, когда скульптор ожил, чуть поведя плечом. Его брови еще гуще сдвинулись на переносице, сильнее застелив глаза.

— Грот Скорбной Девы однажды падет. Что же мне опасаться того, чего не миновать?

Зайдя в тупик в попытках разговора, Гектор начал заметно нервничать. И он снова уставился в панорамное окно, притворившись, что заинтересованно изучает движение волн. Леандр решил прийти на помощь другу и с неподдельным интересом обратил внимание на ту единственную небольшую скульптуру из мрамора, что украшала Зимний сад. Ростом с ребенком и цветом с жилистыми плитами мрамора, что выстилали пол, она легко терялась среди папоротниковых зарослей растений, что вились под потолком зелеными змеями. Собственно, статуя и являла собой скульптуру ребенка. Невысокого, но крепкого мальчика лет десяти, босого в одной лишь набедренной подвязке, с густой шапкой волос, он напоминал самого Купидона, потерявшего свой лук с любовными стрелами. Лицо мальчика, все еще по-детски очаровательно пухлого, казалось обиженным и немного грустным. Он как-то неуверенно стоял и потерянно глядел на панораму Черного моря, нахмурив густые белые брови.

— Эта скульптура… — заговорил Леандр, обращая на себя внимание. — Мне до боли знаком этот стиль… Это же вы!

Александр неожиданно повернул голову в его сторону, и чуть приподнял лохматость бровей над глазами до сих пор таинственного оттенка. Леандр снова испытал страх глубины от его глаз, как будто его подбило злющей волной.

— В скульптуре изображен не я, если вы об этом.

— Чертами быть может и нет, хотя сходство безусловно очевидно… – С запинкой продолжил Леандр, заметив, как внезапно осветилось лицо кивающего ему Гектора. — Быть может я ошибся в этом, но в одном я убежден наверняка. Скульптор — вы.

— Александр Феодорос! — Торжественно всплеснул в ладони Гектор, с показным интересом шагнув в сторону скульптуры. Он был счастлив, что наконец его робкий друг послужил ему полезную службу и словно на блюде из роскошных яств преподнес ему тему, которая заинтересует тяжелого владельца именитого поместья. — Поэтому мне и показалось знакомым ваше имя! Тот самый скульптор и художник, которым так восхищен мой отец. Ваши работы украшают гостевой зал нашего фамильного дома. Моя фамилия Маниатис должна быть знакома вам. Отец мечтал познакомиться с вами лично и был бы чрезвычайно огорчен, узнай, что эта честь выпала мне раньше.

Но неожиданно, скульптор оказался не так впечатлен тем, как превозносятся его работы. Он не зарделся от гордости и даже наоборот. Леандру показалось, что он услышал нечто вроде низкого смешка, раздавшегося из его гортани, будто из страшной пещеры. Гектор распрямил плечи еще сильнее, словно готовился к поединку. Теперь он пытался смотреть скульптору прямо в глаза, будто готовился заклевать, не учитывая, что он являлся довольно крупной добычей.

— Сожалеем, что пришлось нанести поздний визит. Не хотелось бы разбудить вашу супругу. Она будет обеспокоена, узнай, что ее дочь едва не утонула этой ночью. – Довольно грубо бросил Гектор. Но все же он сжался изнутри, чем его выдало дрогнувшее адамово яблоко. На мгновение он представил будто белокурая желанная им девушка, сбегающая с лестницы, чтобы увести Данаю, и есть молодая жена этого сгорбленного и замкнутого человека средних лет.

Крупная бизонообразная добыча поддалась всем телом вперед, ударившись руками в резные подлокотники деревянного кресла.

— Ее матери нет в живых. – Громыхнул низким басом Александр.

Сомнительные домысли пульсацией застучали в голове Гектора. «Разумеется, я и не подумал, что моя белокурая лесная нимфа может быть матерью Данаи. На вид они ровесницы. Обе довольно юны. Возможно, моя нимфа даже несколько старше темноволосой русалки. Ее взгляд разит насквозь. Если она и юна, то не по годам опытна. Допускаю, что она все же может быть супругой старого буйвола. Но как же будет велико мое разочарование, если это так!»

— Моя старшая дочь София — хозяйка Грота. — Внезапно добавил скульптор.

«Старшая дочь!» — Выдохнул Гектор и невидимый сдавливающий его сердце камень – рухнул.

«София… — Приятным отголоском раздалось в голове у его друга, притаившегося в зеленом папоротнике. — София».

— В качестве благодарности за спасение ее обожаемой сестры, она просила меня позволить вам остаться провести ночь в поместье. И хоть я ни сколько ни рад этому, как не рад ни единой душе, ступившей на мою землю. Ее границы простираются туда, где вы пребывали, когда, якобы оказались неподалеку от моей тонувшей дочки. Отказать Софии я не в силах. — Голос творца резко упал в шепот, как у обессиленного человека после тяжелой болезни. Выдержав паузу, он снова заговорил тем же ровным голосом с тенью раздражения, что и прежде. — Что же, пожалуй, было бы слишком грубо прогнать вас сейчас, когда луны почти не видно. Спуск со скалы может быть опасен. Нам ни к чему новые тела среди камней. Падалицам и без того есть чем поживится. Поэтому вы останетесь и позже я лично покажу вам ваши спальни. Ни к чему беспокоить девочек в этот час.

— Мы премного благодарны за этот гостеприимный жест вашей прекрасной хозяйке. — Воскликнул Гектор, уже предвкушая, что на сей раз он коснется губами ее маленькой тонкой руки. — Надеюсь утром поблагодарить Софию лично.

— Боюсь, что это исключено! Я пошел на встречу дочери в ее просьбе, но с единственным условием. Вы самостоятельно покинете поместье утром. В это время София будет занята. Младшая оставит для вас завтрак.

«Старый мерзавец забывается. Я из рода Маниатис! А он смеет гнать меня в шею, словно какого-нибудь проходимца и это после того, как я вытащил из воды его дочь!  — Негодовал в мыслях Гектор, силясь сохранять наружную сдержанность. — Наверняка он из тех одиноких отцов, удушающих своих дочерей безмерным надзором!»

— Полагаю, вы как отец опасаетесь оставлять дочерей наедине с мужчинами. Я понимаю вас и безусловно вы поступаете — верно. Но могу уверить вас, что ни я, ни мой друг не имеем ни малейших низких намерений касательно ваших дочерей! Моя фамилия должна служить доказательством тому!

— Думаю, в моих словах осталась неясность. — Почти зловеще перебил скульптор. — Будь вы хоть английским принцем, юноша — мое решение окончательное.

Тихо наблюдающий за всем Леандр, сдавил рукой плечо почти разбушевавшегося друга. Александр Феодорос тем временем продолжал восседать на своем олимпийском троне отвернутый к молодым мужчинам спиной. Леандр заметил, что он испытывает физический дискомфорт в области шеи и, вероятно, терпит сильную боль. Он живо постарался обратить на это внимание разгорячившегося Гектора и тот немного остудил свой пыл. Все же Феодорос годился ему в отцы.

— Боюсь коснуться деликатной темы, но думаю это непросто растить двух дочерей без женской поддержки. — Уверенный, что нащупал слабое место одичавшего скульптора, Гектор без угрызения совести наступил на него. — Что случилось с их матерью? Если это конечно не темная тайна «Грота» о которой нам не следует знать.

Неожиданно для обоих, Александр посмотрел на них долгим спокойным взглядом. Пламя медленно догорающей свечи осветило его лицо, так что они наконец сумели рассмотреть его. К их удивлению, он оказался гораздо моложе. Лишь только две глубокие морщины пролегали вдоль его высокого покатого лба, из-за привычки хмурить густые брови. Его довольно крупный нос с горбиной напоминал клюв орла, царствующего в своем свитом на скалистом обрыве гнезде, откуда он мог выглядывать добычу, своими темными глазами со стеклянным блеском. Крупные ноздри свирепо раздувались словно у разъяренного быка.

— Темным тайнам лучше оставаться в темноте, юноша. Но нет, это совсем не темная тайна «Грота». Женщины, которых я любил, и которые подарили мне дочерей – светлая тайна «Грота», которая омрачается лишь одним. Они обе решили уйти из жизни добровольно, предпочитая навеки оставаться прекрасными и молодыми.

«Значит, София и Даная рождены от разных женщин… — подумал Гектор, получая разгадку на мучивший его вопрос. — Потому они так не похожи друг на друга!»

— Вы хотите сказать, что любили двух женщин одновременно?

— Любил. — Ответил Феодорос без колебаний. — Но любовь моя к ним была разной.

— И как же две женщины уживались под одной крышей? Полагаю они не слишком то любили друг друга.

— Они обе служили Дионису. И если они умели уживаться под крышей одного храма, служа одному богу, значит могли ужиться под одной крышей, отдавая себя одному мужчине.

— Служили Дионису… – Тихо заговорил Леандр. — Вы имеете в виду, что они были актрисами, ведь он бог театра, или, быть может, они были просто язычницами?

Александр окинул его своим цепким к деталям взглядом художника и Леандр увидел, как синее пламя полыхнуло в его глазах.

— Весьма наблюдательный и тихий юноша, будто тень своего так называемого друга, брошенная на песок в солнечный день. Отвечая на ваш вопрос, юноша, и то и другое.

Молодые люди услышали, как хрустнули позвонки в массивной шее Александра, когда он начал медленно вставать со своего деревянного трона. Твердой, но чуть покачивающейся походкой, Александр шагнул ближе к стеклянной стене, и море оказалось прямо под его ногами.

— Ида была властолюбивой и любила главенствовать. Она считала себя единственной коронованной львицей и не терпела ни единой женщины подле себя, разве что в роли служанки. Впервые, я увидел ее в театре. Играли «Ифигению в Тавриде». Ида в одной из главных ролей. Гордая царица Клитемнестра. Кровавым мечом и предательством на брачном ложе, она сгубила своего царя и своего истинного мужа. В той же сцене, она и сразила мое сердце. Обнаженная. Ее кожа была гладкой и сияла блеском насыпной золотой пудры. Покрытая мельчайшими каплями крови. Перед тем как сыграть эту сцену, она разрезала гранат и разломила сильными пальцами его части. Его алый кисло-сладкий сок окропил ее шею, грудь и живот. Я помню этот вкус, когда слизывал кровавые капли вокруг ореолов ее сосков. Гранатовый сок, миндаль и мускус. С мечом в руке и с короной на голове, она шагнула к самому краю сцены и посмотрела прямо в мои глаза. Серые глаза с металлическим блеском пронзили меня словно мечом. Ее тело было гибким и упругим. Помню с какой силой она обхватывала мои бедра и вжимала в постель. Настоящая амазонка. Мы провели множество неистовых ночей на моем ложе и там на побережье, на остывшем песке и отполированной языками волн гальке у самого подножия Грота. Она смазывала свое тело и бедра между ног миндальным маслом и заставляла слизывать его с ее упругих холмов, скользила по мне ароматным и гладким телом, пыталась проникнуть в мой рот длинными пальцами. Она кусала меня в паху и оцарапывала мою спину будто разъяренная дикая кошка, лила мне на грудь горячий воск, рычала и низким глубоким голосом театральной актрисы приказывала называть ее своей царицей. Как сумасшедший я ваял женскую фигуру в камне — ее фигуру. Ида по локоть запускала руки в жидкий гипс и размазывая его по плечам и груди страдальчески кричала: «Такой ты меня видишь? Ведь это же не я! Это не я! А я считала, что богиня для тебя!»

Она билась в истерике и разливала краску на почти готовую скульптуру в ее честь. Я жаждал покорить себе капризный и непокорный мрамор, чтобы он запомнил женщину, которая лишила меня рассудка. Но я не мог… Я был юн, еще более юн нежели вы оба. И я был слишком пресыщен жизнью. Опиум и страсть, которая не угасала в моем неутомимом молодом теле. Кровь была средоточена в моих чреслах, и я жаждал искушений плоти. Слишком горяч чтобы желать искушений для ума.

Ида требовала, чтобы я создал ее. Как и всякая женщина, она была склонна к страху перед угасанием и старостью, что было для нее равносильно смерти. Спасение она видела только в моих руках — навеки остаться в мраморной скульптуре, такой же сильной, гибкой и молодой, с гладкой отполированной кожей.

Он замолчал и когда басистое эхо вторило его последним словам, уставился во внезапно разбушевавшееся море, там далеко внизу.

«И вы…все же создали ее?» — Нежный юношеский голос Леандра был словно соловьиная трель посреди шторма.

— Не такой какой Ида желала быть. Вылепить ее фигуру? Я мог сделать это по памяти что и по сей день хранится в кончиках моих пальцев. Мог создать ее в десятках поз, в каких оно представало моему взору, когда она была завораживающе великолепна. Но нет. Афродита слишком ревнива и не станет терпеть соперниц. А Ида… она не просто очередная молодая гречанка в расцвете своей красы с чувственной страстью на возбужденных бутонах груди. Ида — это нечто большее. Ее сущность страшнее, и она отражалась в ее гневных глазах, что отлил и прокалил словно меч для жестокого воина в своих подземельях хромой Гефест.

Однажды, пробудившись ночью на бархатной софе после хмельного объятия я поднялся, чтобы покурить немного опиума в надежде, что он поможет мне прояснить рассудок. Покачиваясь, я направился в сторону Сада химер, откуда доносились низкие женские вздохи. Так я желал убедиться, что мои уши не подводят меня и то, что я слышал, не было призрачным стоном. Сад химер находится сразу позади зимнего сада, за витражной двустворчатой дверью. Большинство скульптур в нем — уродливые химеры. В тени высоких пирамидальных тисов за коринфской колоннадой с пышными гроздями каменного винограда на антаблементе, разбросаны химерные чудовища, созданные воспаленной фантазией наших древних предков. Там, на скошенной садовником зеленой и мокрой траве раскинула ноги моя Ида. Боров с мускулистой спиной с черными завитками волос, что был принят мною за сатира, ритмично двигался над ней и шумно дышал. Пальцы Иды шевелились будто у кошки, что перебирает лапками, лежа на траве животом к солнцу. То и дело она вонзала свои острые коготки в почти черную и стальную кожу того, кто был создан играть царей и богов — не иначе. Она подстегивала его будто коня, чтобы он гнал быстрее. Ее глаза были закрыты, и я видел, как дрожали ее веки, а ее рот приоткрытый, обнажал мелкие зазубрины клыков. На моих глазах женщина, к которой я пылал страстью отдавалась другому мужчине. Она стонала также как стонала подо мной и сильнее прижимала к груди его голову с длинными темными прядями, как прижимала мою голову с такими же волосами. Я словно видел нас со стороны. И я знал, что он был слишком сосредоточен на ощущениях, что испытывал в ее глубинах, чтобы заметить мое присутствие, а она была слишком возбуждена от пронзавших ее волн наслаждения, чтобы увидеть меня. Так что я остался там и бездыханно смотрел на них, мысленно бросая углем контуры их тел на незримый огромный холст, который вскоре оживет в сложной ящерообразной скульптуре и будет стоять там — в Химерном саду. Единое существо, созданное из слитых воедино тел — мужского и женского.

— Вы… вы безумец! — С трудом выдохнул Гектор, все еще находясь под чарами откровенного излияния скульптора. — Вы нашли вдохновение в том, что ваша женщина отдалась другому!

— Да, вы правы, юноша. Мы — ненормальны. И потому мы способны прикасаться к богам, чего не могут другие. В ту ночь, в саду, я видел себя и свою любовницу со стороны. Эта скульптура, где любовник Иды не имеет значения, ведь его лицо укрыто ниспадающими волосами и лежит на ее груди, лобызая соски, сохранит Иду в памяти такой, какой она была – неистовой и страстной вакханкой.

Воцарилась тишина. Молодые люди рисовали в своем бурном юношеском воображении описанную скульптуру, что стояла где-то здесь прямо за витражной двустворчатой дверью среди прочих химерных статуй. Внезапно Гектору показалось, что он услышал шелест листьев прямо за витражной дверью, ведущей в Сад Химер. Пожалуй, это всего лишь ветер, но им все же овладело любопытство увидеть ту, кто возможно являла собой мать Софии…

— Мать Данаи была полной противоположностью Иды. Ее тело было создано для материнства, а не для страсти. Талисса была нежной, мягкой и кроткой словно овечка. Мне хотелось ласкать ее и путаться в густых вьющихся волосах. До боли сжимать ее мягкие округлости и облизывать ее спелые губы, сладкие словно разрезанный пополам абрикос. Талисса любила добавлять молоко в свою ванну и посыпать воду свежими лепестками роз. Ее кожа всегда таила тонкий запах молока и медовых роз, была настолько нежной, что ее хотелось беспрестанно трогать. Талисса танцевала в театре Диониса. Ее бедра плавно рисовали восьмерки и сводили с ума всех мужчин. Но она избрала меня. Если такая женщина выбирает мужчину, это высокий жест. Так словно Гера избрала на свое ложе Зевса, сделав его царем Олимпа. Она то опускала нежные руки на мои плечи, массируя их, то лила на них теплую воду, когда мы вместе принимали ванну, но всегда забирала мою боль и приносила мне успокоение. Ида волновала меня и будила во мне ярость, Талисса успокаивала. Ида великолепно играла царицу, надевая корону из искусственной позолоты, Талисса — царицей была. Огонь, быстрый и порывистый и вода — тяжелая и текучая. Если бы их обеих не было в моей жизни, я не мог бы творить. Одна из них грозила сжечь меня дотла, другая легко утопить. Да, пожалуй, они ненавидели друг друга, но и любили как сестры. Они были друг у друга задолго до того, как появились в моей жизни. Они делили одну постель в храме Диониса и одну сцену. Натирали друг друга маслами и укладывали волосы. Вместе пережили первое лунное менархе и потеряли невинность. Эти скудные капли священной крови слишком прочно связали их друг с другом, чтобы было так просто разорвать их.

Александр замолк неожиданно и повернул голову, прислушиваясь. Он хотел продолжить свой рассказ, но шаги, которые донеслись с лестницы заставили его передумать, и он взялся за подсвечник с догорающей свечой.

— Я мог бы бесконечно говорить о женщинах, ведь они неисчерпаемый источник вдохновения, но уже слишком поздно, а на рассвете меня еще ждут дела. Следуйте за мной, молодые люди и я покажу вам комнаты, которые станут для вас приютом на эту ночь.

Леандр покорно зашагал следом за высокой и сгорбленной тенью. Гектор замешкался, озираясь на витражную дверь. Инстинкт охотника подсказывал ему, что он еще мог застать свою добычу в этот час, и выследить место ее тайной норы. По дороге к поместью он успел заметить, узкую тропу вдоль обрыва, что должна была начинаться как раз из Сада Химер. И если он не ошибался, то следуя по этой тропе он выйдет прямиком к тому балкону, что нависал прямо над обрывом. За его дверью горели танцующие свечи и именно там, подсказывало чутье, жила его дышащая жизнью и необычной красотой цель, что звалась Софией.

— Пожалуй, я еще немного прогуляюсь по саду. — Сказал Гектор, потирая затылок. — Люблю подышать свежим горным воздухом перед сном.

Александр хмуро глянул на него – коротко и недоверчиво.

— Как вам угодно, юноша. Ступайте, если не опасаетесь, что какая-нибудь проказливая нимфа заведет вас туда, откуда вы не сумеете найти дорогу назад или еще хуже — подведет вас к обрыву.

«Этого я и желаю». – Облизнулся про себя Гектор, провожая их тени.

Витражная двустворчатая дверь скрипнула и отворилась. Очутившись в саду, Гектор безошибочно вышел на узкую тропу вдоль самого обрыва и осторожным шагом последовал туда, откуда свисал длинный мраморный балкон. Широкий, украшенный огромными вазонами и охраняемый двумя скульптурами мифических существ, он был виден с той самой горы, где впервые повстречал свою белокурую нимфу Гектор. И сейчас он был совершенно близок к нему. Крылатые львы с головами и загнутыми когтями хищных птиц уже почуяли его и зорким глазом следили за каждым его шагом. Море сладко пело под ним маня, там внизу, высокими волнами вытягивая свои руки, словно могло дотянуться до него. Свет лился из окон плавящимся золотом, словно маяк для потерявших надежду моряков. Тусклая тень девичьей фигуры призрачно маячила по комнате. Она то и дело застывала на месте, обратив лицо к балкону. В какой-то миг она даже шагнула прямо к балконной двери.

«Ну же, София… Ты чувствуешь, что я здесь также сильно, как я чувствовал, где искать тебя…» — Негромко бормотал Гектор, чувствуя, как нарастает волнение в его груди.

София подошла к двери, протянула руку, чтобы отворить ее, но внезапно замерла, и резко развернувшись назад, растаяла.

Гектор ощутил, как комок разочарования застрял в его горле и ноги, вмиг ставшие ватными, покачнулись. Едва удержавшись, он схватился цепкими пальцами за рельефные перекладины на стенах поместья. Некоторое время спустя, он все еще жадно дожидался появления ее силуэта и не смел уходить с места, потому что верил — стоит ему сделать хоть шаг, как она выйдет на балкон. И тогда он не сможет передать ей приглашение на свидание вдали от посторонних глаз. Но она все еще не появлялась и свет из ее окна стал более тусклым, будто таяла свеча. Чуть зазвенели витражи на двустворчатых дверях в саду химер. Мягкий и ласковый горный ветер дунул в его лицо и, коснувшись обратил голову в сторону сада.

«Ну, разумеется. – Заликовал Гектор. — Это София! Она давно покинула свою спальню и спустилась в сад. Значит, она почувствовала меня и теперь ждет в саду, чтобы появиться также внезапно, как возникла передо мной в лесу».

По периметру сад химер был обрамлен колоннадой и пирамидальными тисами, как и описывал его Александр. Некогда стриженый газон порос зелеными колосьями травы настолько, что нога тонула в ней по щиколотку и оцарапывала зазубринами самосеющегося сорняка. В шахматном порядке были разбросаны неухоженные кустарники самшитов и можно было предположить, что ранее их выстригали в замысловатую форму. Теперь же они, густо заросшие, только заслоняли собой разбросанные скульптуры. В месть за свою покинутость садовником, теперь они мешали рассмотреть каменные изваяния. Их листва приятно шелестела от ветра, и казалось, что внутри, надежно объятый ветвями, притаился некто и сейчас следит за каждым шагом Гектора. Ночь и обиженно отвернувшаяся луна тоже мешали рассмотреть скульптуры. Гектор облокотился на одну из них и начал ждать. Теперь, когда София наверняка здесь, они точно встретятся. Спустя мгновение его слух обострился. Раздался слабый женский стон. В голове нарисовалась Ида, такой, какой описал ее безумный скульптор. Она лежала на траве, широко раскинув ноги и стонала, веки ее закрытых глаз подрагивали от наслаждения. Но это не мог быть ее призрак. Гектор снова почувствовал горечь во рту, когда в его воображении на месте матери возникла сама София. С фигурой и волосами своей матери она лежала сейчас на высокой траве и прямо за этой жуткой несуразной скульптурой, которой он касался спиной, отдавалась… своему отцу? Нет, это совершенно ненормально. Горный воздух с примесью странных эндемических трав, которые растут только на этой скале (если верить Леандру); вибрирующие камни под ногами; завывание ветра в низине грота, похожее на стон и слишком глубокая чернота моря, которое покидали даже морские обитатели — словно на его дне обитало нечто древнее и опасное. Девушка застонала сильнее. Она не призрачна. Она реальна, и Гектор может явственно увидеть ее, стоит только отодвинуть эту мешающую ветвь самшита, но он медлит. Гнев, ревность, возбуждение и любопытство — эмоции смешиваются внутри него, он незаметно для себя начинает громко дышать, глотая воздух ртом. Она лежала на камне, головой, запрокинутой к морю. Камень был слишком светлым и высвечивался даже при тусклой луне, а ее кожа и волосы были слишком темны. Знакомые очертания соблазнительного женского тела, которые он уже видел этой ночью, когда с ее кожи стекала морская вода, но которые он не сумел как следует рассмотреть. И сейчас она была также обнажена, словно нагота была ее естественным одеянием. Темные волосы разметались по ее лицу, одна из прядей даже угодила в ее полураскрытый рот, из которого вырывался стон, но она не обращала на это внимания. Ее руки были заняты, одной из них она мяла едва вмещающуюся в ладонь грудь, а другая быстро двигалась между ее пухлых бедер. Даная ласкала себя на камне, не замечая ничего вокруг и было в этом акте столько первозданной дикости и красоты, что Гектор не мог отвести взгляд. Ему следовало тотчас же отпустить ветвь и немедленно покинуть сад, но что-то, казалось, удерживало его на месте силой. Даже луна из любопытства выглянула из-под туманной занавеси, чтобы подсмотреть то, что должно быть сокрыто за четырьмя стенами спальни. Он случайно коснулся рукой скульптуры, силясь уйти и почувствовав под пальцами каменный холм груди, отшатнулся. Луна на миг высветила контуры скульптуры, за которой он укрывался все это время. Даная(он отчего был уверен, что это была она!) смотрела на него и ее рот был искажен в некоем соединении боли и ехидной улыбки. Змееобразное туловище было готово оплести его и удушить. Мифическая каменная ехидна, что представляла собой полудеву и полузмею, все знала и все видела. Даная из плоти замерла и повернула голову в его сторону. Видит ли она его? Так или иначе ему не укрыться от увиденного. Гектор поспешил вернуться в выданную ему на ночь спальню, чтобы закрыть глаза и укрыв руку под одеялом, быстрым движением покончить со сладостным видением…

Глава 6

Разрисованная келья

Тем временем послушно последовавший за хозяином поместья Леандр, молча получил от него ключ от спальни на втором этаже, но не получив ответа на благодарность за комнату, решил выглянуть в коридор. Он только хотел убедиться, что его друг уже вдоволь насладился горным воздухом и ночным созерцанием морского пейзажа, а заодно умерить свое любопытство и воспользовавшись удобным случаем, побродить по загадочному поместью на скале. Едва он покинул спальню, как его внимание тут же привлек льющийся свет из полуоткрытой двери в спальне напротив. Возможно, это обустраивался на ночь Гектор, но что-то подсказывало ему, что это был не он. Судя по расположению спальни, она как раз выходила на балкон над самым обрывом, и вряд ли случайный ночной гость, пусть даже в некотором роде оказавшийся героем, получил бы привилегию провести ночь в подобных покоях. Леандр решил, что непременно заглянет в спальню, как бы ненароком проходя мимо нее. Его внимание тут же привлекло множество белых свечей, расставленных повсюду и красочные рисунки полностью покрывавшие стены и потолки. Он осторожно приоткрыл дверь шире, и она скрипнула, заставив сидящую на полу возле большой, застеленной в сливочное одеяние, кровати девушку встрепенуться.

— Пожалуйста, прошу вас, простите меня, госпожа! — Запинаясь заговорил Леандр, зажмурив глаза и ярко покраснев. — Я немного… я искал…

— Все хорошо, Леандр, войди. – Сказала София низким полушепотом, от которого молодой человек сразу же почувствовал себя удивительно спокойно и, немедленно повинуясь ей, шагнул за порог ее спальни.

— Мы будем рады тебе. — Добавила она с улыбкой, и как ни в чем ни бывало, распрямила тонкую светящуюся юбку ночной сорочки и опустившись на пол, спрятала ноги под ягодицами.

— М-мы? — переспросил Леандр, оглянувшись по сторонам и отчего то рефлекторно сел на пол следом за ней.

София улыбнулась и Леандр стал гадать отчего именно он чувствует себя так спокойно находясь рядом с ней: то ли от ее глубокого голоса, то ли от ее обаятельной улыбки, от которой так свежеет ее лицо и вокруг глаз появляются тонкие лучики.

— Я и моя бабушка. До того, как я стала жить в этой спальне, она принадлежала только ей. Я все еще верю, что ее дух по-прежнему живет здесь, ведь она никогда не покидала этой комнаты. Иногда я зажигаю свечи и разговариваю с ней. От этого мне на душе становится спокойнее.

Леандр не нашелся, что сказать ей в ответ. Обращаясь к нему, она смотрела ему прямо в глаза, но от глубины ее взгляда он не знал куда скрыться. Глаза Софии были одновременно синими и темными. Они напоминали Черное море, которое страшило его по необъяснимой причине. Леандр отвел глаза и уставился сначала на белую свечу, а после на плотно расписанную картину на стене перед собой. Танцующие нимфы в цветочных венках на берегу реки скрывались за деревьями от козлоногих сатиров.

— Бабушка сказала мне, что ты очень хороший человек, Леандр, и я могу доверять тебе.

Леандр почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не был суеверен и мог бы легко воспринять все сказанное за обыкновенное чудачество девушки. Женщины склонны к суеверию. Разумеется, ее покойная бабушка не могла сказать ей ничего. София говорила это исходя из своих личных чувств. К тому же, как он мог судить, общество этой милой девушки состояло только из младшей сестры и несколько одичавшего отца. София была очень одинокой. Но, все же он не припоминал, чтобы называл свое имя ей или ее сестре, разве что ее отцу, но она была наверху и не могла его слышать. Или могла?

— Полагаю, что вы можете… Я хочу сказать, что не посмею выдать ваш секрет… то есть, если вы захотите рассказать мне…

Леандр слушал, как предательски заплетается его язык несмотря на то, что он чувствовал себя совершенно спокойно. София прикоснулась к его руке, и он вздрогнул. Она ласково погладила выступающую вену на его кисти.

— Все хорошо, Леандр. Тебе не нужно все время прятать свое лицо в пол. У тебя очень доброе и красивое лицо. Думаю, у Амура было такое же лицо, когда он скрывал его от своей возлюбленной Психеи.

Юноша почувствовал, как тело предает его с каждой минутой и сейчас кровь хлынула к его щекам и вискам. Никто никогда не говорил ему прежде, что он красив. Все эти годы, что он рос рядом с Гектором, как сын секретаря Маниатиса-старшего — Леандр был его светлой тенью. Прозрачной тенью. Все знатные девушки и их менее знатные подруги, даже их служанки, все обращали внимание только лишь на яркого черноволосого и крепкого Гектора. Эта загадочная гречанка, что жила в поместье на обрыве скалы и говорила с духами — была первой девушкой, которая обратила на него внимание и назвала по имени. По прежнему избегая смотреть в ее глаза, он ронял взгляд на ее бледно-розовые губы, изогнутые как лук Купидона, когда она говорила, он ощутив нарастающее желание поцеловать ее, вновь уставился в стену.

— Наверное, вы унаследовали талант вашего отца. Все эти рисунки просто удивительны. Как плавно один сюжет перетекает в другой. Я мог бы часами рассматривать их, разгадывая мифологические сюжеты!

Боковым зрением он уловил как уголки ее губ опустились, а глаза стали подобны волнующемуся морю.

— Все здесь создала моя бабушка. Ее звали Ливадия. Она была матерью моего отца, так что свой талант он, скорее, получил от нее.

— К сожалению, в поместье, мне довелось видеть только одну работу вашего уважаемого отца. Мальчик в Зимнем саду. Скажите, был ли я прав, решив, что в скульптуре изображен сам Александр в детстве?

— Этот мальчик в Зимнем саду — Леонидас. Старший брат моего отца. Он утонул.

После этой произнесенной ровным голосом фразы, Леандр почувствовал, как быстрее задвигались щепки огня на свечах. Пытаясь быстрее бежать от возникшей симпатии между ними, он неосторожно коснулся трагической гибели одного из семьи. Леандр снова строго выругал себя мысленно и стал гадать, как уйти от грустной темы.

— Несмотря на то, что Леонидас был рожден и вырос на морском берегу, он панически боялся глубины. Черное море необъяснимо вызывало в нем страх. — Спокойно продолжила рассказ София, тем самым напомнив своего отца, ранее беззастенчиво говоря с незнакомцами об интимном. — Мой отец, напротив, был бесстрашным пловцом с раннего детства и однажды, он решил помочь брату преодолеть свой страх. Если вы добирались до полуострова вплавь, то могли заметить, что ближе к скалистому гроту, прямо из глубины моря выглядывают два острых каменных зубца, которые тянутся друг к другу вершинами — это Орест и Пилад. Так их назвали, в честь крепкой дружбы, бывшей между двумя этими героями. Глубина под ними особенно большая, настолько, что опасна даже для отменного пловца. Александр заплыл туда, где начинались братские камни и притворился, что тонет.

Ее голос постепенно зазвучал в голове Леандра призрачным эхо. Он снова возвратился на песчаный морской берег, где раздался крик помощи, захлебывающейся в волнах Данаи.

«Помоги мне, Леандр!»

Нарисовал в воображении, как она появляется на пороге его спальни в насквозь мокрой сорочке, облепившей ее тело мелкими складками. Вода стекает с ее черных от влаги волос, с ее ног, и вот она босая и продрогшая стоит в образовавшейся луже, а ее посиневшие губы шевелятся: «Ты позволил утонуть мне, Леандр».

— И теперь мой отец винит себя в том, что его родной брат погиб по его вине. Леонидас стал его первой скульптурой. Искусство исцелило его и спасло. А я бы никогда не смогла пережить смерть Данаи. Ты в порядке, Леандр?

Леандр потряс светлыми кудрями, чувствуя, что его внимание рассредоточено. Его взгляд бегал в одной черной точке, где сгущались краски ночного кипящего штормом моря. Оно бросалось переливающимися валунами волн и можно было рассмотреть откуда вздымается золотой трезубец свирепого Посейдона. Человек выносит из бурлящего моря тело женщины. Ее голова запрокинута, лишенная сознания, свисают ее длинные руки и путанные пряди волос, подобных морской тине. По песку, вслед за шагами мужчины, волочится длинный шлейф белого платья, подобный русалочьему хвосту. Эта сцена безумно напоминала ту, что произошла сегодня, но разум все же подсказал Леандру, что это не могла быть она. Не было ни шторма, ни платья на девушке, решившей искупаться нагишом в ночи.

— Молодой человек, кажется, ошибся комнатой. – Сказал возникший в дверном проеме Александр.

Леандр подскочил на ноги, чувствуя, как вновь усилилось его волнение. Даже сгорбленным скульптор был гораздо крупнее и выше, и ему ничего не стоило поймать его своим огромным кулаком и раздавить как муравья. Но он даже не смотрел на Леандра, его тяжелый взгляд был нацелен на Софию. Девушка помрачнела. Выпрямив спину, она выдерживала отцовский взгляд даже, когда ей приходилось смотреть на него сверху вниз.

— Молодой человек уходит и исправляет свою ошибку. — холодно процедил скульптор и словно побежденный в негласном зрительном бою, покидает комнату.

Сделав извинительное лицо, Леандр попытался было проститься с девушкой, но это была уже не та милая София, которая пригласила его войти. Ее скрещенные на груди руки, выказывали нежелание продолжать разговор, а собранный взгляд был направлен на стену. Александр Феодорос и был Черным морем, грозящимся утопить невинных девушек — его собственных дочерей. Леандр сжался от мысли, что эти прекрасные девы могли сгинуть также, как их матери. На рассвете они с Гектором навсегда оставят Грот скорбной Девы, а вместе с тем, оставят на погибель их юных обитательниц…

Глава 7

Грот скорбной Девы

Лучи рассвета преобразили поместье, залив его белоснежные стены пурпуром. Затянувший поместье полупрозрачный и влажный туман сделал его призрачным и потусторонним. Замогильный холод пронзал до костей. Море устрашающе молчало, пережидая этот странный час между ночью и днем, и переливалось ярким сиянием от восходящего пылающего шара. Заунывно подвывал ветер в углублении грота, словно хор плакальщиц.

Пробудившись, словно в ином мире, Гектор обнаружил протиснутый под дверной проем, аккуратно сложенный лист бумаги. Это маленькое событие придало молодому человеку больше бодрости, чем крошечная фарфоровая чашка крепкого кофе, выпитая им позднее по возвращению в гостевой дом. Он поднял записку и вдохнул тонкий запах женских сладковатых цветочных духов и горящих свечей. Очевидно, что письмо было написано ночью. Изящный выведенный на греческом языке текст говорил ему слишком глубоким для юной девушки голосом:

«Вы надеялись увидеть меня в саду химер этой ночью. Если вы все еще намерены видеть меня, в вечерний час я буду ждать вас в том же саду. Будет лучше, если мой отец ничего не узнает об этой встрече. София.»

Покидая поместье, чтобы к вечеру возвратиться вновь, Гектор уже не чувствовал промозглого холода, как не слышал и свистящего воя плакальщиц, доносящегося из грота. Его глаза сияли тем же блеском, что и Черное море в огнях рассвета. Он увидит ее снова. И на сей раз он поцелует ее. Этот образ грел его настолько, словно близилась разгадка влекущей его тайны, что он мог получить лишь через бледные губы своей желанной девы.

Леандр, напротив, пробудился в смятении чувств. Он плохо спал. Ему то и дело слышался шум разбивающихся о скалы волн бурного моря, то завывания ветра, трезвонящего в окна, то шаги и слабое постукивание двери. В какой-то час среди ночи он пробудился оттого, что услышал тихий плач. Кажется, плакала женщина за стеной. Из всех сдавливающих чувств, что он испытывал, находясь на вершине обрывающейся в море скалы, сильнейшим было чувство безысходности. Отвесной кусок скалы с частью поместья должен неминуемо рухнуть и затонуть в Черном море. И в этом его рок. Покидая поместье Леандр испытывал облегчение с примесью горечи. Теперь и он не переставал думать о светловолосой девушке с глубокими морскими глазами, которая жила на той вершине, где по праву живут гордые и царственные орлы. Леандр заметил, что его друг вовсе не был печален и даже наоборот — весел и воодушевлен. К вечеру он решил было осмелится спросить его об этом лично, но Гектор опередил его.

— Буду просить тебя по-дружески разделить со мной мое счастье, друг мой Леандр. — Примеряя свежую рубашку, Гектор ударил его по плечу. — Она пригласила меня на тайное свидание. Оно состоится уже сегодня! Остались считанные часы… Не сделай она этого, я бы так просто не сдался. Каждую ночь я словно спятивший романтик ждал бы ее появления на балконе с грифонами. София не похожа ни на одну из девушек, что я прежде встречал! Какая удача, что ее прелестная сестренка решила заплыть так глубоко именно в ту ночь, когда мы с тобой были в пределах грота!

— Я очень рад за тебя, друг мой, — неумело скрывая горечь сказал Леандр. — но должен предупредить тебя, что возможно ее отец будет не слишком рад вашему свиданию…

— Ты совершенно прав, Леандр! — Взволнованный предстоящим свиданием Гектор, к счастью своего друга, не заметил его странной скрытности в голосе. — София тоже упоминала об этом. Именно поэтому я и буду просить тебя составить мне компанию этим вечером.

— На свидании для двоих?

— Разумеется на свидании будем только мы с Софией вдвоем, но я должен возложить на тебя очень важную миссию. Кто-то должен быть неподалеку, чтобы предупредить меня, если отец Софии заметит нас вместе.

— Выходит, я должен следить за Александром? — Упавшим голосом произнес Леандр, силясь сдержать нарастающее в груди негодование. Снова в тени. Снова подсобный мальчик, с которым удобно дружить. Но истина была слишком очевидна, чтобы не замечать ее. Молодой мужчина из благородной и знатной семьи и юная гречанка из не менее знатного и артистичного рода созданы друг для друга. Бедный ученый юноша испытал укол ревности и саднящую боль после него.

— Знаю, как грубо с моей стороны просить тебя об этом, словно простого слугу. — Прочел его мысли Гектор и приобняв за плечи, посмотрел Леандру прямо в глаза. — Но ты должен знать, что ты единственный во всем мире человек, которому я могу доверить сокровенную тайну, Леандр. И эта тайна в том, что я наконец нашел то, что искал во все свои долгие путешествия. Неспроста, Амур решил пронзить меня своей стрелой именно здесь на Черном море. Я хочу жениться на Софии с Грота Скорбной Девы. А тебе мой застенчивый друг я советую не робеть и присмотреться к ее младшей сестре. К этой темненькой кудрявой девице, кажется ее зовут Даная.

Добиваясь желаемого, Гектор с азартом прирожденного охотника смотрел прямо в цель. Взгляд его был острым и пронзающем словно у хищной птицы. И сейчас, добиваясь своего, он смотрел Леандру прямо в глаза, ни на миг не отводя взгляда. Леандр не мог не заметить, как незаметно попадает под его врожденное обаяние, которым Гектор так часто покорял людей, получая от них желаемое. Его голова отрицательно качнулась (что было жестом согласия у греков), еще до того, как сумел он что-либо произнести и вот он снова оказался там, где море чернеет и становится неистовее, чем где-либо. Там, где вечно воет ветер в скалистой пещере грота.

Гектор снова оказался в саду, где под наступающей тенью приближающейся ночи, чудовищные скульптуры вновь скрыли от него свое уродливое обличие. Но на сей раз не они страшили его, а то, что вдруг оживет какая-нибудь высокая сгорбленная скульптура и явит собой грозного отца Софии, прознавшего об их тайной встрече. Но слишком уверенный в себе юноша верил в то, что сумеет преодолеть это препятствие и вырвет свою прекрасную девушку из лап этого извращенного и забитого в себе чудища. На самом деле в глубине души он даже жаждал встретится с ним, ведь каждое препятствие лишь делало Софию еще более желанной добычей. Гектор успокоился и пристально вглядываясь в темноту, стал ждать. Она появилась позади него, ее руки оплели его туловище сзади, а губы коснулись его шеи и пылко обожгли поцелуем. Почувствовав накатившее удовольствие, Гектор крепко сжал ее руки и развернул к себе, оказавшись с ней лицом к лицу. Едва их губы слились в страстном поцелуе, он обнаружил, что на свидание пришла не та, кого он ждал — другая. Пухлые губы Данаи расползлись в улыбке.

— В чем дело, мой спаситель? — Глубоко дыша, она оглаживала полушария груди. — Разве ты пришел не за продолжением того, что увидел в саду прошлой ночью?

— Даная, я совсем не хочу вводить тебя в заблуждение, но я здесь совсем не из-за тебя! К тому же, я не понимаю о каком продолжении ты говоришь. – Уронив ненароком взгляд на грудь девушки, Гектор снова представил ее ласкающей себя на камне.

— Неужели? — Не прекращая улыбаться, лукаво спросила Даная и накрыв его шею ладонью, шепнула на ухо. — Я знаю, что ты подсматривал за мной прошлой ночью… Но я никому не скажу. Пусть это будет наш маленький секрет.

— С моей стороны было бы оскорбительно подсматривать за девушкой в ночи. Поэтому все, что ты говоришь, всего лишь плод твоего воображения, Даная. — Гектор ласково снял ее ладонь со своей шеи. — Ты еще слишком юна и вероятно не имела опыта с мужчинами. Но я совсем не подхожу тебе.

— И ты совсем не думал обо мне, когда остался там в спальне совсем один? — ее высокий голос лился так, словно смех лисицы. Очевидно, что она решила поиграть с ним в игру, но Гектор только оглядывался по сторонам и подавлял в себе раздражение. Он боялся, как бы София не застала его наедине со своей младшей сестрой. — Ничего. Будем считать это моей благодарностью своему спасителю, не давшему мне утонуть.

— Прошу тебя, Даная, если ты и правда благодарна мне, как говоришь, вернись в поместье и не поднимай лишнего шума… — Процедил громким шепотом Гектор и взяв Данаю за плечи, попытался мягко подтолкнуть ее к витражным дверям. Ее смуглая от сильного загара кожа была горячей наощупь, и он почувствовал страстный жар, исходящий от нее.

— Боюсь, отцу не понравится, что София останется ночью наедине с мужчиной. — Сказала Даная нарочито громко, и уголки ее губ опустились, делая черты лица грубее. — Но не бойся, я не выдам ее маленькой тайны.

Гектор уже слышал шелест, исходящий от раскиданных в шахматном порядке кустистых деревьев, и чувствовал себя героем-любовников заурядной театральной пьесы положений. Он спешил спровадить нерадивую девицу как можно скорее, но к его удивлению, Даная долго не противясь, быстро укрылась за массивной змееобразной скульптурой.

— Та, кого ты выбрал не будет принадлежать тебе. Как можно получить жрицу богини девственности? — Хмыкнула она напоследок, прежде чем исчезнуть.

Та, кого он выбрал, возникла перед ним также внезапно как впервые и прижав палец к губам, тут же увлекла его куда-то вглубь сада химерных чудищ.

— Ты специально уводишь меня так далеко? — Гектор снова понял, что присутствие Софии заставляет его нервничать. — Эти химеры вот-вот оживут и мне придется проявлять храбрость, чтобы заслужить честь быть твоим героем!

Напрасно он силился проявлять свой привычный красноречивый дар, бросая эти слова в затылок не замедляющей шагов девушки в платье с длинными рукавами и таким же длинным подолом шелестящей по высокой траве юбки.

— Я веду тебя туда, где никто не сможет увидеть нас. — Отвечала она бархатным и одновременно сжимающим нутро голосом. — У отца был сложный период, когда он создавал всех этих чудищ. Как раз скончалась Ида, моя мать, сразу следом за смертью Талиссы — матерью Данаи.

— Ты никогда не ревновала отца к другой женщине? — спросил Гектор, следуя за ней по путанному садовому лабиринту.

— Я любила Талиссу. Она была для меня большей матерью нежели та другая, что родила меня. — Свернув за нагромождением каменных валунов, София наконец остановилась. Здесь, в месте, где заканчивался Сад, начинался обрыв и уходящий вниз, извилистый спуск к каменному гроту, где свистел ветер заглушая их голоса и исчезали черные волны. София обратила свой таинственный взгляд к морю и поправив за ухо выбивающуюся ветром прядь волос, продолжила свой рассказ.

— Она дарила мне заботу, кормила грудью и целовала раны на сбитых камнями коленях. Ида… Я была нужна ей лишь для того, чтобы остаться в поместье, возле Александра. Думаю, она никогда не любила его на самом деле…. Моя мать, Гектор, вовсе не была благородной женщиной. Она была актрисой. Ее отец, мой дед Спирос, растил ее в одиночку, зарабатывая на жизнь тяжелым трудом. Каждый камень, заложенный в это поместье, он тащил на себе будучи уже в преклонных летах. Спирос работал на отца Александра — Константиноса. Вместе с другими бедными наемными рабочими строил для него поместье.

Ветер внутри грота завыл сильнее, силясь заглушить ее слова. Сосредоточенный Гектор напряженно молчал и вглядывался в поблескивающую под выступающей луной черноту моря.

Тем временем, его верный друг Леандр, был неподалеку и сбегал по камням к подножию грота, словно любопытный светлокудрый пес, чтобы рассмотреть его чуть ближе, пока ночь не скрыла все под черным крылом и море с растущими волнами не приняло свой враждебный облик. Чем ближе он приближался к огромным арочным сводам мрачного грота, тем отчетливее доносился до него печальный стон, переходящий в заунывный долгий плач.

— Это плачет она… — раздался за спиной девичий голос.

Леандр опешил и решив не оборачиваться, громко спросил то, на что знал ответ уже заведомо:

— Кто она?

Даная обогнула его и изящным шагом, словно ступающая по каменистым склонам рысь, оказалась впереди, позволяя ему любоваться своей обнаженной спиной.

— Скорбная дева, разумеется. Это ее грот. Она безутешна. Ее сын утонул.

Леандр уже знал эту историю. Ему поведала ее бархатным голосом красивая гречанка с морскими глазами под тенью пушистых ресниц. Она также назвала имена. Девой была Ливадия, а ее несчастно утонувшим сыном — Леонидас.

— А что потом случилось с девой? Она погибла в ущелье грота, полагаю…

Даная улыбнулась, обнажая зубы ровные и крепкие, словно жемчуг, сокрытый в раковине.

— Хочешь увидеть ее? Она все еще здесь…

Леандр глянул наверх, туда, где заслоненные скалистыми выступами и древесными зарослями, гуляли София и Гектор. Эта темноволосая густо загорелая девица уже однажды привела его в запустелое гнездо одичавшего орла, жившего на вершине скалы — завлекла на глубину таящего опасности Черного моря. Манила его и теперь, когда снова наступала ночь, время хищников, выходящих на охоту. Сопротивляясь в глубине души, Леандр снова отверг свой внутренний голос и кивнул головой.

Даная шла впереди, то и дело спускаясь и поднимаясь вдоль покатых склонов, уверенно ступая по камням и удерживаясь за землю кончиками пальцев. С восхищением любуясь тем, насколько гармонична эта девушка с дикой природой, Леандр ни на миг не мог поверить, что именно эта она нуждалась в спасении, захлебываясь в волнах.

— Строительство поместья было довольно опасным и многие гибли срываясь с обрыва в море. — Рассказывала тем временем София. — Разбивались о камни. В том числе и мой несчастный дед Спирос. Когда Ида переехала в поместье и стала жить с моим отцом, Константинос уже был прикован к постели из-за сердечного удара. Моя мать лично взялась выхаживать его и готовила целебные настойки. И совсем скоро Константиноса не стало. Ида осуществила свою месть.

В этот миг, на самом побережье, огромный валун волны вздыбился и с силой ударил о скалистый выступ грота. Волна с шипением разбилась и принялась отступать. Гектору почудилось, будто темнеющие воды окрасились густым красным цветом. Это пятно стало все сильнее и отчетливее расползаться по воде. Так разбивались тела несчастных строителей и закручивались в спиральных вихрях бессердечных морских убийц.

Когда Даная привела Леандра к высокой голой скале, шум ветра и волн резко стих. Молодой ученый понял, что они подошли к гроту с той обратной стороны, где его защищали крутые скалы. Здесь на узком подъеме, прямо вдоль неровных стен скалы, возвышалась удивительная скульптура. Даная быстро вскарабкалась наверх и подала руку Леандру. Молодой человек был вновь удивлен, обнаружив то, насколько сильной была эта на вид маленькая и слабая женская ручка. Мрамор статуи был посеревшим от времени и содержал в себе множество сколов и трещин, что придавало скульптуре древний вид. Это была женщина, одетая в длинный греческий хитон. Ее волосы были убраны и покрыты капюшоном накинутого поверх платья плаща. Она прижимала к груди ладони с изящно вылепленными пальцами, некоторые из которых уже были утрачены. Под мраморными тончайшими складками капюшона едва мог укрыться ее идеальный овал лица. Опущенные вниз полузакрытые глаза, тонкая спинка идеально ровного носа гречанки и плотно сжатые тонкие губы, словно женщина пыталась сдержать рыдания. Над полуопущенными веками глаз пролегали трагично сложенные дуги бровей. Сомнений не было. Это и в самом деле была она, хранительница грота — Скорбная Дева.

— Говорят, она стоит здесь уже много лет! — мечтательно протянула Даная, в подражающей статуе манере, сложив руки на груди. — Наверное, она очень древняя…

— Не думаю… – кивнул головой Леандр, осознав, что еще мгновение назад он затаив дыхание, любовался скульптурой, цепляясь за каждую сокрытую в ней деталь.

«Но тот, кто ее создал, вероятно хотел, чтобы для всех она казалась древней». — Домыслил он про себя.

Заметив край неровного пьедестала, на котором стояла дева, отчего она была чуть наклонена в бок, Леандр понял, что статуя была перенесена в это место, а значит раньше, она стояла не здесь. И где-то сейчас был пустующий мраморный пьедестал, с которого она сошла.

— Иногда, когда я гуляю здесь на рассвете, на ее лице выступают слезы. Она плачет. Она по-настоящему плачет.  — Даная прикоснулась к лицу статуи, нежно погладив ее шероховатую наощупь кожу. Леандр осмелился заглянуть в лицо мечтательной девушки и с удивлением для себя обнаружил, что она искренне верит в эту чудную фантазию, будто статуя может лить настоящие слезы.

— Быть может, — Он тряхнул головой. — это капли предрассветной росы…

— Ты ни во что не веришь, верно, Леандр? — Резко оборвала его Даная, сощурив глаза. — И во всем сомневаешься.

Она обошла его по кругу, разглядывая с головы до ног.

— Стоит ли лезть высоко в горы? Стоит ли заходить глубоко в воду?

Леандр почувствовал, как ее рука скользнула под край его рубашки и смутился. Она продолжала ходить вокруг него так, что у него голова пошла кругом.

— Я ведь могла утонуть, Леандр… — зашептала Даная ему на ухо прежде, чем укусила его мочку. — И ты бы до конца дней терзал себя ночами за то, что однажды не осмелился посмотреть страху в глаза.

Лицо Данаи оказалось совсем близко и ее розовый язык уже готовился проскользнуть в его полураскрытые губы.

— Ты не могла утонуть… — вырвалось у него внезапно, отчего Даная шагнула назад, вцепившись в него глазами. — Ведь ты русалка…

Она хмыкнула и громко заливисто расхохоталась, так что ее смех эхом прокатился по стенам грота, пока также резко не прервался. Где-то на самой вершине над ними зазвучал другой женский голос. Ее сестры.

— Все любят ее… — Грустно изрекла Даная, приобняв статую девы. — Скажи мне, Леандр, она уже успела проникнуть тебе вот сюда?

Занижая голос, Даная положила ладонь под ниспадающую налитую грудь, там, где усиленно билось ее сердце.

Леандр опустил глаза и промолчав, нервно сглотнул.

— И не нужно мне отвечать. — Сказала она, скривив рот. — Вижу по глазам…

Леандр молчал, закусив губу и спрятав руки в глубоких карманах тонких льняных брюк. Здесь он вспотевшей ладонью незаметно мял сложенный лист бумаги, хранивший контуры лица Данаи, чуть укрытого за стволом дерева. Он думал о том, что это был идеальный миг, чтобы подарить ей этот измятый рисунок, чтобы вновь вызвать улыбку на ее лице, без которой оно ожесточалось. И в то же время, он не мог расстаться с ней и эгоистично желал навсегда сохранить для себя ее образ.

— Наша идеальная София вовсе не святая девственница Артемида. — Тем временем восклицала Даная, оглаживая выщербленные в скалах грота вмятины. — У нее есть темная тайна, которой стоило бы утонуть в Черном море! И поглубже…

Тем временем, там наверху, Гектор представлял как на этих самых скалах трагически гибли несчастные строители, чувствуя, как окончательно рушится романтичный флер свидания.

— Я слышал о Константиносе Феодоросе только самое наилучшее. — Но после того, как сгорело его фамильное поместье в Греции, и он переехал сюда на полуостров, никто о нем не слышал. Ты, вероятно, не помнишь его?

— Я была совсем маленькой. Но знаю, что именно он нарек меня Софией. Надеялся, что, будучи от его крови, я буду жить мудрее его сына и моей ненавистной ему матери. Когда родилась Даная, его уже не было в живых.

— Ты очень любишь свою сестру. Я заметил, что ты заботишься о ней, будто мать.

— Вероятно, также сильно, как любишь ты Леандра. — Впервые за разговор София перевела на него свой взор, отведя глаза от моря. И Гектор снова почувствовал себя так, словно земля движется под ногами, настолько пронзительными были ее глаза под низко начертанными черными дугами бровей.

— Леандр рос в поместье моих родителей. Он для меня будто старший брат, хотя по возрасту несколько младше.

София с минуту оценивающе смотрела Гектору в глаза, будто пыталась понять, насколько правдивы его слова, и сделав неведомые ему выводы, равнодушно отвернулась от него и подошла к обрыву. Вихрь порывистого морского бриза подхватил ее юбки и окончательно расплел ее тонкие гладкие волосы. Испугавшись, что она может нечаянно оступиться и упасть с обрыва, Гектор тотчас же шагнул к ней, чтобы заботливо схватить ее за тонкую талию, но София отстранилась от него. Гектор понемногу начал приходить в недоумение, зачем же она пригласила его на это свидание, если так холодна к нему.

— Я была счастлива в тот день, когда родилась Даная. — Сказала она со странной грустью. — Отцу не было дела до нее, ведь он тогда часто пребывал в дурманящем тумане. А Ида сразу возненавидела ее. Однажды ночью, когда утомившаяся материнской заботой Талисса уже спала, она взяла малышку на руки и унесла подальше в лес. А потом она просто оставила ее там на съедение диким животным.

Гектор представил как оживает в саду женщина с туловищем огромной скользкой змеи и обвивает крошечное тельце ребенка, обнажая отравленные клыки. Теперь он начинал понимал зачем София пригласила его на это свидание.

— К счастью, в ту ночь, я не могла уснуть. Я заметила Иду с Данаей спящей на ее руках и тихо последовала за ней. Когда она оставила ее там и ушла, я поняла, что сейчас мне, еще совсем маленькой девочке, предстоит взять на руки другое дитя и в одиночку вынести из страшного темного леса. Страшась уронить Данаю, страшась каждого шороха, я тихо шептала ей разные слова, чтобы не разбудить ее, но в первую очередь, чтобы придать смелости самой себе. Когда наконец впереди показались белые колонны поместья, я обрадовалась и поняла, что все страшное уже позади. Оставалось только разбудить отца и рассказать ему о том, что произошло, но увы, было слишком поздно… Все еще слышу этот шум, голоса и крики. Кажется, я упоминала, что моя мать была актрисой? О, она играла великолепно! Вернувшись из леса и обнаружив, что меня нет, она подняла шум и разыграла сцену, в которой крошечная я из ревности уносит Данаю в лес на съедение зверям. Они долго и тщетно искали нас, ведь Ида заведомо указала не ту дорогу. Талисса от горя наложила на себя руки…

— Ужасная женщина! — Прорычал Гектор, разозлившись. Живо нарисовав в голове все рассказанное Софией, он потерял над собой контроль и привлек ее к себе, заключив в объятие.  — И как только случилось, что у нее родилась такая чуткая и светлая дочь?

— Я знаю о твоих намерениях и не просто так, Гектор, рассказала я тебе все это. — София отстранилась от его пылкого объятия, стыдливо опустив глаза.

— Тогда знай, что я не отниму тебя ни у твоего отца, ни у сестры! Я понял, как дорога она тебе! И даю тебе слово, что позабочусь о вас обеих!

— Моя судьба быть здесь. — Сказала София скорбно и ее глаза стали темнее, словно над морем вот-вот начнется воинственный шторм. — Ложных надежд я тебе дарить не стану. Я уже помолвлена. И мое сердце от рождения принадлежит Гроту Скорбной Девы! Прощай, Гектор, и прошу тебя – не возвращайся!

С каждым ее словом земля все сильнее и сильнее двигалась под ногами Гектора и норовила сбросить его в море. София бежала, и он ни теряя ни секунды, мчался за ней вдогонку. Кровь хлынула к его лицу, и он взмахнул руками словно крыльями. Ветер, что становился все сильнее, пока над ним сгущались сумерки все быстрее наступающей штормовой ночи, был его соратником. Сапсан-Гектор был быстр и голоден, он не был тем, кто был готов так просто выпустить добычу из своих тонких когтистых лап. Лань-София была также быстра. Избранная своей покровительницей богиней девственности и охоты — Артемидой, она не привыкла так просто сдаваться хищнику и не была намерена покидать свое убежище. Грот был ее обителью и сейчас она уже взбегала по лестнице, готовясь укрыться в своей неприступной разрисованной мифическими сюжетами келье. Повернув ключ в дверном замке, София переводила дыхание. Гектор не преследовал ее с тех пор, как скрылась она за слабо позвякивающей витражной дверью. Боясь, встретится с Александром, в дом он не вошел. Тонкая и легкая София на своих длинных ланьих ногах бежала тихо. И она очень хорошо знала, что об отце ей волноваться незачем, ведь она лично убирала за ним опустевшую хрустальную бутыль с янтарной каплей на самом дне. Александр Феодорос крепко спал в хмельном небытии. Оглушенная тишиной, вечно царившей в ее комнате, София забралась на постель и свернувшись калачиком тихо заплакала. Тем временем, один из грифонов, что вечно стерег ее сон и покой, учуял угрозу и открыл один глаз. Его разбудил взмах крыльев прилетевшего чужака. Подставив лицо ветру, Гектор укрылся под мраморным выступом ее балкона. В этот поворотный миг его судьбы, когда он был так близок к своей цели, не было пути назад. Утром он напишет письмо отцу и матери, где возвестит их о своем твердом намерении жениться. Да, его избранница дочь того самого загадочного скульптора с полуострова Тавриды, чьи работы украшают их гостиную. Что же до самого художника, то он лично явится к нему, к этой грубой нерушимой вековой горе, и закричит ему о том, что требует руки его дочери. Именно требует, потому что иначе для Гектора Маниатиса, привыкшего получать желаемое, не могло и быть. Улыбнувшись самому себе и приготовившись к сражению с грифонами, Гектор стал карабкаться на балкон. Тем временем он не знал, что нацелившийся на свою добычу, он сам находился под цепким прицелом хищных сощуренных глаз.

Высоко вскарабкавшись по камням соседней холмистой горы, откуда обозревалось все греческое поместье, Даная следила. Она видела, как обойдя мифических стражников, вошел Гектор в дверь спальни девственной жрицы Артемиды. Обида захлестнула ее, и ей не терпелось тут же вбежать туда следом и разлучить их криком, заставив его уйти. Как лицемерна ты в своем целомудрии, София! И отчего дверь твоего балкона была не заперта?

Закрыв глаза, София не спала и тихо вздрагивала от холода, проникавшего в ее спальню из приоткрывшейся балконной двери. Она знала, что это был он, но она также знала, что он не станет брать ее силой. Поэтому, когда кровать чуть продавилась и он осторожно лег позади нее, София не открыла глаз и не шелохнулась. Рука Гектора легла на ее талию.

«Я никогда не причиню тебе зла. Просто позволь мне побыть рядом с тобой, а затем я уйду и, если ты отвергнешь меня снова, никогда не вернусь». – Прошептал, страстно дыша в ее затылок Гектор и София поняла, что он вдыхает запах ее медовых волос.

Даная незаметно для себя обрывала листья с дерева, что укрывало ее. Задумавшись, она поднесла один лист к своим губам его острым краем. Она представила, как прямо сейчас Гектор опускает ее сестру на кровать и двигается над ней, оглаживая губами ее оливковую кожу на груди. Коснувшись продолговатого листа кончиком языка, она откусила от его гладкого края и медленно прожевала. Почувствовав горечь оливкового листа, она поспешно выплюнула его и вытерла рот тыльной стороной ладони. Затем она живо спрыгнула с камня и осознав, что наступила на что-то движущееся и скользкое, согнулась и упала на четвереньки. Тонкое тело змеи с красновато-желтой полосой вдоль гибкого хребта изогнулось. Вытянув ромбовидную голову, змея замерла. Даная широко улыбнулась, всматриваясь в каждое мельчайшее движение ее гибкого шнурообразного туловища. Представив, как сильно будет напугана София от встречи с совершенно неядовитой медянкой, она по-детски рассмеялась и быстрым движением схватила змею обеими руками.

«Тише-тише… Не нужно бояться, Данаи, она хочет немного поиграть…» — Удерживая извивающуюся змею сильными, словно у мальчишки руками, прошипела Даная и лизнула белесый ромб на гладком туловище.

Глава 8

Грех

С самого утра Александр Феодорос расхаживал по своей мастерской, слушая свои тяжелые шаги и поскрипывание паркетных половиц. Он беспрестанно курил самокрутки из табака и бросал окурки в раковину, что была размером с женский кулачок и некогда служила домом для крупной улитки. Пыльные тяжелые портьеры на огромных высоких окнах были отодвинуты, чтобы впустить в себя все утреннее солнце. Именно в этот час, когда арочные своды потолка освещались естественным образом и камень, над которым умело работал скульптор наполнялся сиянием. Он творил с живой натуры. Но сегодня, когда этот час уже безвозвратно истекал, она не пришла. Александр нервничал все сильнее и заламывал дрожащие руки. София не пришла и тем самым сломала его день, состоящий из мельчайших ступеней творения человеческих скульптур. Темнокудрая Даная, плод его страстной любви к нежной и красивой танцовщице, которая будто кошка вечно терлась неподалеку от него, мяукнула ему на ухо, что сегодня София не придет.

«Она, должно быть крепко спит. Ведь эту ночь она провела не одна. В ее спальне был мужчина. Тот самый грек, который спас меня».

Когда смысл этих слов, что прозвенели над его ухом, будто полет надоедающей мухи, дошел до сознания Александра, ярость застелила ему глаза. За загривок, схватив смуглую девчонку, он, вышвырнув ее из мастерской и велел не возвращаться, пока София не будет стоять перед ним.

Поскуливая словно собачонка, Даная исчезла из мастерской и взбежала по лестнице наверх, где располагалась спальня ее старшей сестры.

Завернутая наспех в льняной хитон небесного цвета с растрепанными волосами вчерашнего плетения и алеющим румянцем на скулах, она вскоре сидела перед ним на оббитом бархатом стуле, отстраненно уткнувшись в пол. Ее осанка была прямой и царственной, изгиб лебяжьей длинной шеи безупречен, а

взгляд отстраненно-сосредоточенным. Шагая перед ней, дыша тяжелым сипом, Александр изредка бросал на нее свой сердитый взгляд под тронутыми сединой бровями, но его гнев тут же заглушался, когда в нем просыпался художник, желающий запечатлеть и создать ее именно такой, какой она была сейчас. Он смотрел на нее, пытаясь рассмотреть следы того, что отныне переменилось в его музе, которую сам же и сотворил.

«Ничего не было». — Сказала она непривычно сильно заниженным голосом.

Покрытая золотой краской с россыпью мельчайших алых капель, Ида смотрела на них свысока — на свою дочь и своего любовника. Усмешка гуляла на уголках ее рта. Она называла себя свободной женщиной и отдавалась мужчинам не раз — за его спиной и прямо на его глазах. И сейчас на этом королевском стуле перед ним сидит ее плоть, очертаниями и телом повторяющая свою мать. София упрямо противилась смотреть ему в глаза. Отчего же? Вероятно, ей было что скрывать от него. Теперь, в ее глубоких синих глазах появилась тайна, и она силилась укрыть ее от него.

«Она точно такая же, как я. — Говорила Ида с портрета. — Раздень ее и убедись в этом сам».

— Встань. — Хрипло приказал Александр, уставившись в стену.

Кресло скрипнуло и зашелестела ткань платья Софии. Она повиновалась. И снова глаза опущены в пол, с лица не сходит алая краска. Он следил за ней исподлобья, нервно покусывая сжатые в кулак костяшки пальцев. Прошло еще мгновение тишины, когда пальцы Софии зашевелились в районе шнурков на платье. Она обнажилась по пояс и ее всегда гордо расправленные плечи невольно опустились, будто тем самым она пыталась прикрыть наготу своей красивой груди, что была подобна груди статуи Афродиты. Александр обошел ее. Кожа на ее нежной груди покрылась мурашками, а розовые бутоны на них затвердели и набухли. Ей было холодно. Зайдя за ее спину Александр остановился. Она чувствовала его табачное дыхание на ложбинке своей шеи. Он небрежно прикоснулся к ее спине и, подцепив пальцами тонкие шелковистые пряди волос, перекинул их вперед. Затем она ощутила, как он касается большим пальцем ее верхних шейных позвонков и проводит по ним вниз, спускаясь по ним, как по ступенькам. Скульптор тщательно искал на ее теле признаки испорченности, всматривался в перемены ее поведения. Станет ли она теперь лепится в его руках также покорно как прежде? Она разделась для него. Он не просил об этом, а только подумал. Александр взял со стола плеть. Она уже лежала здесь наготове, едва он отправил за ней Данаю, свое преданное семя, но не слишком интересующее его. Черты Данаи повторяли его собственные. Ее поведение было примитивным. Природным. Она жила инстинктами дикого неприрученного зверька. Даная была осторожной, но ее не страшили ни глубина, ни высота. Одежда была для нее лишней, шнурки в волосах словно удавка на горле. Скинуть платье, сорвать все шнурки. Все это только стесняло ее, мешая телу быть гибким и свободным. Драгоценности и кольца лишают ее пальцы природной цепкости. Даная рано закровоточила и ее грудь тут же приобрела манящие очертания. С того дня она была уже готова на уровне инстинктов — завлечь самца, соблазнить его, впустить в себя и зачать от него, чтобы затем родить и вскармливать. София была другой. Вечно закрытая и задумчивая, она любила уединение и с природой жила иначе. Она говорила нечасто, голосом густым богатым палитрой красок. От ее волос жидкого золота и от оливковой кожи исходило незримое сияние, словно от божества. Александр наблюдал за ней с самого детства и пытался ее разгадать. София была особенной. Создание из эфира и золота. Его создание… И сейчас в ней словно появилась брешь. И кого же винить в этом? Молодого грека, потерявшего от нее голову? Или все же ее саму? Все же помимо его собственной крови, в ней также текла испорченная и порочная кровь вечно переигрывающей актрисы. Александр смерил взглядом застывшее золотое лицо Иды, прежде чем совершил первый взмах плетью. София пошатнулась, но все-таки устояла на ногах.

«Почему ты не смотришь мне в глаза, дитя?» — Допытывался он.

Она молчала и покорно опустив плечи ждала его следующего удара.

«Твой отец приказал избить меня, а когда они хлестали меня там, в сырых подвалах вашего винного погреба, он смотрел на меня своими дьявольскими черными глазами…» — Театрально рыдала Ида, царапая пальцами песок, так что он со скрипом проникал под ее ногти.

Гладкая кожа на ее спине и ягодицах была исполосована глубокими выступающими рубцами розовой плоти. Проникая в нее сзади, и утопая в ее влажных мягко движущихся недрах, он целовал и лизал ее шрамы, жарко дыша на них, словно от этого они могли скорее затянуться.

«Эта мерзавка, — ревел Константинос, этот старый дьявол с черными глазами, владевший частью побережья Черного моря, — украла и нацепила на себя изумруды твоей матери! Пусть благодарит меня, что кисти ее рук остались при ней и она может и дальше ублажать тебя ими! В давние времена воровке следовало бы отрубить их в первую очередь!»

Когда Александр ударил снова, София упала на колени. Ее волосы снова метнулись за спину, но она тут же убрала их, удерживая у груди.

«Ты боишься меня?» — Спросил отец свою дочь, безвольно опуская сжимающую рукоять плети ладонь.

София молчала. Она не плакала, и даже не всхлипнула, только прятала свои глаза и терпеливо ждала, когда все закончится. Гектор ушел из ее спальни также скоро, как и пришел. Он нежно гладил ее талию, слегка касался ее шеи, вдыхал запах ее волос, но большего он не посмел. Гектор ушел из сразу же, как только почувствовал, что терпеть он больше не в силах. Быть рядом с ней и не сметь прикоснуться к ней было слишком непосильной мукой для его юношеского пыла. София осталась нетронутой. Она сказала правду

глядя отцу в глаза, и больше оправдываться ей было не нужно. Далее он имел право поступать с ней так как он соблаговолит.

Александр бросил плеть и упал на колени следом.

«Для тебя я чудовище. Это правда. Я и есть чудовище, дитя». — Он коснулся руками ее ребер и сдавил тонкое девичье тело. На сей раз София не сдержалась от боли и слезы выступили из ее глаз. Руки Александра огладили ее выше, коснулись трепетных подрагивающих грудей.

«Иногда я думаю, что ты мое самое прекрасное создание. Что я исполнил свою жизненную цель еще тогда, когда ты родилась. Тогда же мне и следовало уйти».

София почувствовала, как Александр коснулся ее маленького узкого плеча своими губами и уколол щетиной. Ощутила, как наконец заполыхали от боли свежие рубцы.

«Напрасно я пытался запечатлеть твой облик на холсте или вылепить в камне. Слишком трудно уловить тебя». — Шептал он тяжело дыша и покрывал ее спину быстрыми влажными поцелуями.

«Иногда я думаю, что я все-таки не мог тебя создать. Наверняка это был олимпийский бог, явившийся к твоей матери в моем обличие, поэтому физически тебе достались мои глаза…»

Александр крепче прижал ее к себе, страстно целуя в шею, в то время как его руки блуждали по ее животу. Сжимали груди, что помещались в его ладони.

«Ты моя, София и только моя… Никогда и ни за что, слышишь меня, не стану я терпеть, чтобы к тебе дотронулся кто-то еще… Кто-то, кто осмелится испортить мое творение».

София слизывала с верхней губы соленые слезы, что беззвучно катились по ее лицу. Крепко зажмурившись, она, напряженная всем телом, ждала, когда все закончится. И каждый его грешный, каждый запретный поцелуй, приносил ей больше боли, чем удары сотни розог. Рубцы на ее коже однажды затянутся. Рубцы в ее душе не затянутся никогда. И сейчас, зная, что ее мать смотрит на них с портрета, держа наготове тяжелый меч и однажды, она занесет его над их головами. Отец-Агамемнон принесет свою дочь Ифигению в жертву богам, прямо здесь, на полу среди незавершенных скульптур и нетёсаных мраморных глыб. И тогда она Клитемнестра-мать поквитается с ним и придет по его душу, измазанная золотом и его кровью.

И все это свершится на глазах у той, что сейчас словно тихая кошка сидит, укрывшись за колонной у парадного входа в мастерскую и запрокинув голову назад, сжимает обеими руками рот. Она судорожно плачет, потому что знает — то, что она увидела сейчас, уже никогда не забыть. И ей следовало бы выцарапать себе глаза, едва она увидела, как их одержимый демоном похоти и забытья отец, срывает платье с ее сестры, которая покорно отдается ему в жертву, ради того, чтобы спасти ее — Данаю.  »

«Ненавижу… Ненавижу вас обоих! — Лепетали ее судорожно дрожащие губы. — Он умрет, София, я обещаю тебе это! Фурия в обличие Иды придет к нему и растерзает его своими когтистыми руками! Умрешь и ты, потому что не сможешь с этим жить! Ты больше не нужна своей богине! Для Артемиды ты не чиста. А потом без вас умру и я, никому не нужная Даная! И рухнет этот проклятый дом! Когда-нибудь этот дом на скале рухнет!»

Глава 9

Темная тайна грота

Когда опозоренная и раздавленная София с ноющей болью изрезанной кожи, дошла до двери своей комнаты, она закрыла ее за собой, провернув ключ в замочной скважине несколько раз. Она дала себе обещание больше никогда не открывать ее. София свернется в калачик на своей большой круглой кровати с полупрозрачным сливочным балдахином и будет ждать, как жизнь медленно покидает ее от голода. Всегда идеально ровного цвета золота лицо пылало на протяжении нескольких часов.

Нет, он не притронулся к ней там, где было средоточие ее женственности. Отец тяжело дышал и слезы падали на его бороду. До боли сдавив ее ребра он прижимал ее к себе и беспрестанно шептал ей на ухо мольбы о прощении.

«Мне незачем прощать тебя, отец… Ты просто запутался».

София держала данное себе слово и не выходила из комнаты ровно до наступления вечера следующего дня. Напрасно Даная царапалась в ее дверь и приносила ей что-нибудь из еды. По несколько часов подряд сидела она под дверью сестры, повторяя указательным пальцем узоры резных цветов на ней и говорила сама с собой. После, утомившись, Даная пританцовывая сбегала с лестницы, а глаза ее в тот миг были безразличными и пустыми.

С того злосчастного часа, когда София ушла из мастерской Александра, оставив его наедине со своими пороками и тяжелыми мыслями, он не покидал помещения. Александр рычал, хрипел, тяжело топал и крушил все, что попадет ему под руки. Разбив несколько бюстов и скульптур, он принялся резать и холсты. Когда с оглушающим ударом о пол рухнула рама с портретом Иды, он остановился. Изрезав ее тело и лицо продольными полосами, так, что ее хищные суженные глаза продолжали надменно смотреть, он застыл. Когда дневные часы стремительно истекли и наступила ночь, он провел ее, бесконечно наполняя стакан и выкуривая самокрутки одну за другой. Талисса смотрела на него с состраданием. Его гнев не коснулся этой некогда обожаемой им чувственной и нежной женщины и он представил, что будь она сейчас жива, то непременно тихо встала бы позади него, разминая его огромные напряженные плечи. Сперва Талисса стала бы шептать ему на ухо ласковые слова, а затем она, танцуя опустилась бы на его колени, уводя подальше его мрачные мысли. София, так похожая на Талиссу добротой и нравом, не выходила из комнаты также, как и из его головы. И эта кошка Даная, что обыкновенно вечно терлась где-то неподалеку, на сей раз держалась от него подальше. Он должен был собраться с духом и подняться наверх к Софии сам. Конечно, она не захочет его видеть, но она обязана его выслушать. В конце концов, ей никуда от него не деться. Поместье и грот скорбной девы ее дом, а он ее создатель и отец. Они связаны землей и кровью. Так утешал себя изможденный, покрывшийся липкой испариной Александр всю оставшуюся ночь, постукивая пальцами по стакану с подобным густой крови портвейном. Он не мог и подумать, что следующим днем его аудиенции будет страстно добиваться тот, кто вознамерился украсть его драгоценный алмаз. Уже не впервые покидая поместье «Грот Скорбной Девы», Гектор Маниатис со всем юношеским пылом поклялся, что будет возвращаться вновь и вновь, пока не получит согласия руки и сердца Софии Феодорос.

К ночи того же оскорбленного вторжением нагловатого греческого юноши дня, на лестнице нависла огромная согбенная тень. Дремлющая изголодавшаяся София испуганно открыла глаза от тяжелого одиночного удара в дверь. Минуту спустя раздался хриплый бас ее отца. По его голосу она узнала, что накануне ночью он не спал и много пил. Она закусила губы, но волна рыдания все же исказила ее красивое лицо и окатила все ее тело мелкой дрожью. Сейчас в ее всегда светлой и просторной комнате нависла сумрачная тень. Казалось, будто по стенам ходят призраки. Несчастная девушка предчувствовала свою гибель.

«София… Моя дочь… Я знаю, что ты не хочешь видеть меня. Сейчас я омерзителен и сам для себя. Боги и только они, да осудят меня, когда тело мое будет гореть во пламени Тартара. Но выслушать меня тебе придется, ибо только я один знаю то, что видишь ты перед собой каждый день, глядя на стены своей комнаты. То, что гложет меня все эти годы. Все это написано на стенах и на потолках твоей комнаты, сумей только прочитать это. И сейчас ты, дитя, отворишь для меня эту проклятую дверь, потому что так велит мне она — скорбная дева, а тебе велю это я — твой чудовищный отец».

София не помнила, как повиновавшись отцу, отворила для него дверь, но сейчас хозяин грота был здесь – вновь наедине с ней. Рассматривал расписанные от пола до потолка стены, неуклюже занимая самый краешек ее королевских размеров кровати. В это время София пристально следила за ним, забившись в самый дальний угол кровати, где могла замереть словно статуя, укрывшаяся за балдахином.

— Поместье, полыхающее в пламени… Ты вероятно знаешь, что оно было истинным родовым поместьем семьи Феодорос. На нашей земле по крови — в Греции. К сожалению, ни мне, ни тем более тебе, моей дочери, не суждено увидеть его в своем величественном обличии, что говорит нам о силе семейного древа, силе крови. Все, что для нас осталось — лишь прах… С того самого дня, как сгорело истинное гнездо древней семьи, погибли и его птенцы.

— Там была девочка… — Вдруг перебила София властным голосом, что доносился словно отовсюду. — Внутри горящего поместья была девочка. Я внимательно рассмотрела каждую картину. Ведь это же была она… Скорбная дева. Ты пришел, чтобы рассказать мне о ней.

—  Последними хозяевами греческого поместья Феодорос были братья — Николаис и Константинос. Вернее, конечно же тот, в чьих руках находились дела семьи — старший из двух — Николаис. Дядя был не слишком подготовлен к ведению этих дел, по словам отца он был разгульным повесой, который скорее тратит накопления семьи, чем преумножает. Константинос подходил для этого более. Отец всегда предпочитал уединение, любил книги и с удовольствием учился, по его словам, обладал взрывным нравом и был склонен совершать опрометчивые поступки. Но Феодоросы чтили традиции. Дела семьи в руки старшего из сыновей. Николаис, как и положено вскоре женился и пока он ожидал рождения на свет своего наследника, Константинос терпеливо ждал, когда власть перейдет в его руки. Слабость дяди, как главы дома и неудачи, которые последовали вскоре, и стали первой трещиной в старинном поместье. Его супруга не могла родить, и у нее один за другим случались выкидыши. Николаис сильно запил. Когда его жена наконец родила живого младенца, отдав при родах свою жизнь — это стало последней каплей для медленно разрушающейся жизни Николаиса. Возможно, именно таким образом, боги пытались показать, что время династии Феодорос сочтено. Но дядя упрямо не желал их слышать. Оказалось, что у него были огромные денежные долги. Любить единственную дочь у него не оставалось никаких сил и времени, что отнимало беспробудное пьянство. Он силился найти выход, но не мог. Константинос оставался в тени бед родного брата и хладнокровно ждал. Как неподвижно ждет змей, когда вылупится птенец, чтобы стать его изысканным теплым ужином. Яйцо наконец треснуло. Случился пожар, который стер историю старинного рода в считанные мгновения. «Вино» сгубило «виноделов». Изрядно напившись, Николаис уснул в своем кабинете. Разлитый коньяк из случайно опрокинутого хрусталя загорелся, вероятно от окурка сигары, которую дядя курил. Спастись удалось только младшему брату Николаиса и домоправительнице, которая как раз в то время вышла на городской рынок, чтобы закупить продуктов. Самого же Феодороса вместе с его малолетней дочерью унесли злобные языки пламени.

Александр прервал свой рассказ, вглядываясь в красочные очертания горящего поместья. Где-то здесь в одном из окон его дочери удалось заметить девочку. Вернее, ее маленькую тень, испуганно вжавшуюся в стену. И вновь София вмешалась нетерпеливо и требовательно.

— Что произошло на самом деле? Я знаю, что эта девочка осталась жива.

— Как ты можешь знать это?

— Я видела ее на рисунках еще несколько раз. Она была здесь, возле грота. Однажды у его самого подножия, и еще несколько раз на вершине скалы, где строилось наше поместье!

— Мой отец был человеком замкнутым и нелюдимым. Ты также слышала, что местные жители из селений вокруг грота, называли твоего деда злым. Когда родилась его племянница он был единственным человеком, кто полюбил эту девочку. Она была также обделена отцовской любовью, полу сирота, ей было не суждено узнать заботы матери. Девочка, которая видела родного отца только в пьяном забытьи, росла очень одинокой.

Наблюдательный Константинос сумел рассмотреть в ней свое продолжение. И всеми мельчайшими ростками благородства, которые все же были в моем отце, он вознамерился укрыть этого ребенка от всего мира и подарить ей новую жизнь. Это живописное место на берегу моря должно было находится далеко от Греции и как можно дальше от всех людей и отовсюду. Там, где всегда завывают ветры, а волны сурово шипят, прогоняя незваных гостей прочь. Построить для нее замок на вершине недоступной скалы. где она будет выходить на обрыв, любуясь оберегающей ее горной цепью и черными глубинами моря.

— Бабушка… — выдохнула София и из глаз ее упала крупная слеза, разбившись также, как сердце в ее груди, когда она узнала эту страшную тайну своей семьи.

— Именно так, дитя… — мрачно кивнул Александр ей в ответ и отвернулся, чтобы не видела она как он плачет. — Это и есть та самая темная тайна семьи Феодорос, которая разрушила нас… Кровосмешение. Эту девочку, которая для всех погибла при пожаре, звали Ливадия. Она была той самой черной жемчужиной грота, которую так бережно охранял мой отец. Еще маленькой девочкой она любила гулять вокруг, но только под тщательным наблюдением своего дяди. Вся окружающая природа, красоты гор и темнота морских волн — все это она изобразила, изучив с высоты своей лоджии, ведь повзрослев, она никогда больше не покидала комнаты. А дверь ее открывалась лишь тогда, когда в нее стучал сам Константинос. Вскоре Ливадия родила. Сначала моего брата Леонидаса, а после и меня самого. Для всех любопытных глаз, Константинос Феодорос был женат на загадочной болезненной иностранке. Эта легенда была просто необходима для того, чтобы злые языки перестали злословить, к тому же нужно было как-то объяснить ее отшельничество. Но полагаю люди все же знали правду, ибо священник местной церкви в горах так и не дал своего согласия освятить этот греховный союз. Знала правду и сама Ливадия. Как знала и о том, что тот пожар, который освободил ее от гнета стен одного дома, чтобы снова быть заключенной в другую тюрьму, на вершине скалы, не был случайностью. Все с самого начала было подстроено коварным замыслом ее жаждущего власти дяди. Но так было до ее рождения, ведь после единственным смыслом его жизни стала — Ливадия. Многие скажут, что люди, подобные Константиносу Феодоросу не способны любить. Но в этом и был заключен парадокс. Он любил эту девочку, в которой текла его кровь, как любил и нас, своих детей. Братоубийство, кровосмешение, а также убийство еще множества тех несчастных, что возводили эту тюрьму для Ливадии, все это едва ли можно было связать с тем фактом, что этот жестокий человек был самым лучшим отцом и самоотверженным мужем. В день его смерти я скорбел так же сильно, а быть может и сильнее, как в те черные дни, когда боги забрали моего дорогого брата и мою прекрасную мать.

— Какой ты помнишь свою мать, отец?

— Грустной… Я помню, что она всегда была очень грустной. И в этой грусти с благородной подобной мрамору кожей, она была словно потрясающая скульптура. Помню ее дрожащие длинные ресницы, то ли от слепящего солнца, то ли от порывистого соленого ветра с песком. Помню, как стоя на лоджии, она куталась в свою накидку с капюшоном, подвязывая на груди шнурки своими изящными тонкими вечно перепачканными краской пальцами. От ее медно-каштановых вьющихся волос пахло сиренью или быть может лавандой. Ее голос был очень тихим и мелодичным. Когда она плакала, это было похоже на колыбельную песню. Ливадия подарила нам с Леонидасом жизнь прямо здесь — на этой самой кровати. Но едва отлучившись от ее груди, мы сразу же лишались ее заботы. Помню, когда стены этой комнаты совсем белыми. Она так сильно увлеклась живописью, что вскоре каждый мельчайший кусочек их белизны был закрашен ее кистью. А для нас с братом был навсегда закрыт вход в эту дверь. Мы могли видеть ее только тогда, когда она, запахнувшись в накидку, выходила на свою лоджию, охраняемую по заказу отца каменными грифонами. Мама подолгу смотрела в морскую пропасть и на ближайшие горы, и однажды мне в голову пришла ужасная мысль, обернувшаяся трагедией — как привлечь ее внимание. Эта история тебе известна. Я решил заставить своего брата плыть. А именно этого Леонидас боялся больше всего. Мой замысел торжественно удался. Ливадия видела, как тонул ее первенец, не упустив из виду ни малейшей детали. И если обратить внимание вот на этот фрагмент ее живописи (в этот момент, Александр указал на стену, где в сгущающихся черно-синих красках волн тонул мальчик с медно-каштановыми кудрями. А под водой его держали за ноги десятки ужасных костлявых рук, уже покрывшихся синими пятнами), то смею предположить, что она решила, будто это жертвы утонувших строителей утащили на дно ее сына. После смерти Леонидаса, она совсем обезумела. Люди стали замечать, как одетая в дорогие одеяния женщина, укрыв лицо спускается к гроту, а после надрывно плачет, обращая к нему весь свой гнев и всю свою боль. «Это наказание за кровосмешение…» — кричала она моему отцу, хлопнув дверью. И даже после того, как я погубил своего брата, которого безусловно сильно любил, твой чудовищный отец предпринял еще одну попытку добиться внимания от той единственной женщины, которую знал, и любви которой так сильно жаждал. Я создал для нее Леонидаса. Сначала я взял в руки кисть, чтобы написать его портрет, но после, решил, что лишь в скульптуре она сможет прикоснуться к нему и, если захочет, обнять. Увы. Единожды взглянув на эту скульптуру, Ливадия не только не одарила меня своим вниманием, но и оттолкнула меня насовсем. И снова один отец был рядом со мной тогда, когда она в очередной раз разбила мое сердце.

«Ты знаешь, сын мой, что твоя мама больна. — Сказал он мне в тот день. — Дай ей время пережить потерю».

«Наверное, мне нужно умереть, чтобы она наконец полюбила меня!» — С болью кричал я, прежде чем был избит отцовской плетью. Той самой, которой я воспользовался, чтобы добиться любви и от тебя, моя дочь.

Но совершил ошибку. Снова. Отец твой был проклят богами с самого рождения, София, что было кровосмесительным грехом.

Мне не следовало рождаться на свет, либо следовало погибнуть еще тогда, в мальчишестве, вслед за братом.

Так или иначе, Черное море ненасытно, и оно жаждало новой жертвы, терпеливо поджидая и разинув свою страшную глубочайшую пасть. И ею стала сама скорбная дева. Ливадия ушла добровольно и внезапно для нас с отцом, спрыгнув с мраморных перил своего балкона. Грифоны не успели распахнуть свои крылья, чтобы спасти ее, зато море успело закрыть свою черную пасть, поглотив ее.

Александр снова прервал свой рассказ, заплакав так, что София тут же нарисовала перед собой темноволосого мальчишку с огромными морскими глазами своей матери, что были полны печали. И сейчас, когда он пытался укрыть их, уронив косматую голову в большую ладонь, София коснулась могучего отцовского плеча и повисла на его шее. Она крепко обнимала его, изо всех покидавших ее сил, когда он продолжил севшим, чуть приглушенным голосом.

— Нужно ли говорить тебе, София какую боль испытал твой дед, для которого Ливадия была всей жизнью. Но он не оставил меня, даже тогда, разбитый горем. Говорил, что счастлив смотреть в глаза своему единственному сыну и вспоминать о любимой женщине. И тогда, когда ее тело еще некоторое время лежало в открытом каменном гробу, я решил навсегда сохранить ее для отца. Это я создатель скульптуры Скорбной Девы, которая повинна в том, что люди отныне стали именовать так грот Артемиды. Но трагедия моего таланта как творца в том, что каждая моя скульптура приносит боль и пробуждает ненависть к ее создателю. Так же случилось и со скорбной девой. Отец не пожелал, чтобы она стояла в поместье. Он велел, чтобы ее унесли за его пределы, как можно дальше. Деву унесли туда, где она любила бывать в последние дни своей жизни — к подножию грота.

— Достаточно, отец! — Вскрикнула София. — Достаточно! Тебе не следует больше возвращаться к воспоминаниям, где одни только боли и потери! У тебя есть та, кто всегда любила тебя! У тебя есть я, отец!

Упав на колени перед поникшей фигурой скульптора, девушка схватила его огромную ладонь, целуя. Александр накрыл ладонью ее лицо и нежно погладил.

— Твое спасение в том, дитя, чтобы ты была подальше от своего отца. Именно поэтому я дал согласие на твою руку молодому Маниатису.

— Нет… — София живо отбросила руку отца и отступила от него гордо распрямив плечи. — Даже наделенный правом моего отца и господина, Александр, ты не смеешь решать за меня кому мне принадлежать!

— Все то, что я рассказал тебе сейчас, было услышано мною как посмертная исповедь Константиноса Феодорос. – Хмуро сказал Александр, поднявшись с края кровати, возвысился над своей гордой дочерью. —  Теперь настал и мой черед. Ради счастья своей сестры, ты должна сделать этот шаг — навсегда покинуть Грот Скорбной Девы.

Отец и дочь еще долго молча смотрели друг на друга морскими глазами, что достались им от самой Скорбной Девы и являлись одновременно страшными и глубокими, когда были черными, и прекрасными сияющими, когда были синими, словно безмятежная гладь моря. Девушка, следуя натуре хрупкого создания, которым она все же была, рухнула на колени перед отцом и сказала низким голосом взрослой женщины.

— Я сделаю то, что ты велишь, любимый…

Глава 10

Гибель священной лани

— Зачем ты надела платье бабушки? — Спросила Даная, войдя в спальню Софии.

София сидела перед овальным зеркалом, за туалетным столиком, разрисованным мелкими синими незабудками, с силой сжимая в руке щетку для волос. Сегодня вечер в честь ее помолвки с Гектором Маниатис. И она надела белое кружевное платье, расшитое жемчугом, что ранее принадлежало Ливадии Феодорос.

С самого утра Софию мучила тошнота и дурные предчувствия. От расписанных стен голова шла кругом. Пропитанный водорослями жаркий воздух, исходящий от самого моря, что проникал сквозь приоткрытую балконную дверь, усиливал морскую болезнь.

— Руки дрожат и не слушаются. Подойди и помоги мне. — Велела София, сложив черные брови на переносице подобно отцу. Заметив, что Даная и не шелохнулась, она вежливо добавила. — Пожалуйста…

Даная взяла щетку из ее рук и медленно провела по золотистым волосам сестры.

— Мне приснился странный сон. — Взгляд Софии изменился, словно окутавший море туман. — Я гуляла по горному холму, тому, что напротив нашей скалы, где цветет миндаль. Было солнечно, тепло, как первые шаги весны. Все в золотом цвете и мягких красках. Но что-то не так…. Ни одна птица не пела. Море, там внизу с холма, застыло, ни малейшего признака волнения. От нашего поместья, там вдалеке, одни руины. И вдруг, будто совершенно случайно, я нахожу белое платье нашей бабушки на срубленном древесном пне. Оно небрежно смято. Я подхожу ближе и кажется хочу взять его в руки. Прикоснуться к кружеву. И тогда я замечаю алые влажные пятна на нем. Я вспоминаю, что платье должно быть исключительно белым, никаких красных пятен, оно ведь подвенечное. Я прикасаюсь к ткани, теперь с опаской. Разворачиваю его… и с ужасом роняю. К моим ногам катится окровавленная отрубленная голова моей лани! Это была она — Артемида! Я сразу же узнаю ее по нежно белой кайме начертанной вокруг ее добрейший черных глаз, какими она смотрела на меня, когда я гладила ее по загривку и прекрасной шее.

Даная останавливает руку. В овале зеркала она замечает заблестевшие от слез глаза своей красивой сестры. Она берет серебряный гребень, украшенный перламутром жемчуга, его зубцы довольно острые. Она случайно ранит о них подушечку безымянного пальца, прежде чем вводит их в мягкий шелк закрученных волос Софии.

— Надо же… — выдохнула она с грустью. — Тебе всегда были к лицу наряды. Из тебя вышла прекрасная невеста.

София задумчиво посмотрела на зеркальное отражение единокровной сестры и ее глаза, омытые слезами, вдруг пасмурно потемнели. Сейчас, Даная снова напоминала ей маленькую девочку, какой когда-то была. Смуглая, нечёсаная, она стояла, чуть косолапо переминаясь с ноги на ногу и опустив глаза, слизывала выступающую каплю крови на пальце. София твердо, но ласково взяла ее за кисть руки.

— Я делаю это не из любви к Гектору Маниатис, ведь я его совсем не знаю! Хотя быть может однажды, я испытаю к нему нежные чувства. Но я должна это сделать ради нас с тобой.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Даная, пытаясь освободить кисть руки.

— Я заберу тебя с собой. Мы должны освободиться от Грота Скорбной Девы. Уехать подальше отсюда! В Грецию! Там наши корни!

София часто дышала, все крепче сжимая руку Данаи близко к губам, и наконец поцеловала ее.

— Я не хочу уезжать отсюда… — Даная грубо вырвала руку и отвернулась от зеркала. — Грот — мой дом. Это тебе нужно освобождение, а вовсе не мне!

Подхватив русалочью юбку, София вскочила и попыталась развернуть Данаю за плечи к себе лицом, но сестра, которая была гораздо сильнее ее, противилась из всех сил.

— Я знаю о тебе и отце! — вскрикнула Даная, оттолкнув ее от себя.  София снова заплакала, не зная куда спрятать глаза и Даная ощутила, как слеза катится и по ее щеке. — Ты… Он… Вы оба разбили мне сердце, знаешь! Хочу, чтобы ты испытала ту же боль, что и я, а потом можешь уезжать из Грота со своим богатым греком!

С вновь прибавившейся животной силой, Даная толкнула в отчаянии обнявшую саму себя Софию и бросилась к резной двери. Едва открыв ее, она остановилась и с болью уткнулась в дверь лбом. София все еще держалась, глотая рыдания и обнимая себя за плечи из последнего отчаяния.

— Этот твой сон…- пролепетала Даная, не глядя на нее. — Это был вовсе не сон. Сегодня утром я нашла Артемиду издыхающей на том самом холме. В ее груди была стрела. Кажется, твой жених решил удовлетворить свои охотничьи инстинкты напоследок перед помолвкой.

— Замолчи…

— Она была еще жива, но очень сильно мучилась… Стрела вошла совсем близко к сердцу. И мне пришлось прервать ее мучения. Я взяла камень…

— Замолчи! Замолчи! Замолчи! — Закричала София и обессиленно рухнула на пол. «Артемида умерла» — траурно стучало в ее висках. Ее любимая лань мертва. Ланью была и она сама. Какое еще предзнаменование гибели ей нужно? Богиня охоты и целомудрия больше не встанет на ее защиту, ведь она не сумела уберечь ее священное животное. А что же скорбная дева? Надев ее платье, украсив волосы ее гребнем, она сама окончательно завершила свое превращение в Деву скорби. Может этот грот станет каменным склепом и для нее? Безучастным призраком она начнет скитаться по скале и искать свою подстреленную лань… Но не знала она, что Даная солгала. Сыграла на ее кошмарном сновидении, чтобы причинить ей боль. Совсем как ребенок, который стесав коленку, пинает землю или бьет камень, чтобы кто-то другой, а не он сам, понес ответ за его боль. Ее лань по-прежнему жива, бродит по горным холмам и задумчиво смотрит на белеющую колоннаду греческого поместья своими добрейшими бусинами глаз с белой каймой. Она удивляется, отчего же та девушка, что приходит к ней с той скалы, не ищет ее, чтобы заботливо и чутко погладить нежную шею. Лань беспокоится за Софию. Она предчувствует наихудшее и с громким протяжным блеянием полным тревоги зовет ее.

Глава 11

Дикарка, которая умеет выживать

В парадной столовой старинного поместья царил все возвышенный пафос. Широкий дубовый стол был накрыт на пять персон, уставленный свечами в бронзовых подсвечниках и золоченной посуде. На стенах от самого пола до потолка вывешены гобелены на мифологические сюжеты и колоннада с завитками на антаблементе. Мужчины и гости напряженно молчали. Леандр чувствовал, как между его другом и хозяином поместья будто пробежала черная кошка. Скульптор, лицо которого было по-прежнему покрыто поседевшей бородой, курил сигару, уставившись на изображение гобелена, где Тесей сражается Минотавром из лабиринта. Тем временем Гектор не сводит с него черных глаз, и постукивая пальцами по столу, ожидает как по мраморным ступеням вскоре начнет спускаться его невеста.

Сначала из-под арки неожиданно появилась Даная. Она была одета в алое платье цвета граната, расшитое узором из золотых ниток, а ее темные вьющиеся волосы были убраны наверх золотым гребнем. Улыбаясь и покачивая бедрами, Даная несла в обеих руках медный поднос с кувшином вина и блюдо с покрытым благородной голубой плесенью сыром.

Даная вызвалась лично готовить и подавать блюда в этот вечер, а заодно разливать вино в стеклянные бокалы на серебряных литых ножках для каждого. Она также уставила стол подсвечниками в виде фигур полуобнаженных женщин и поставив в каждый из них по свече, подожгла. Вскоре появилась и сама невеста. На темной лестнице засияло ангельским светом ее белое расшитое жемчугом платье с длинным подолом, скользящим по мраморным ступеням; блеснуло золото ее волос и синева глаз. Приветствуя Софию, Гектор встал и поклонился ей, целуя руку. Леандр, не скрывая свое волнение, поступил также следом за другом. Когда все были уже за столом, по-прежнему царило молчание. Никто не мог решится начать разговор первым. Александр не прекращал курить, а Леандр волнительно постукивал серебряной вилкой по столу. Гектор не сводил глаз с Софии, любуясь ее светлой красотой с сияющим жемчугом, а она, опустив глаза и сохраняя осанку, держала наготове бокал вина. И только Даная, чье лицо не покидала полубезумная улыбка, наконец решилась сказать тост.

— Предлагаю выпить этот напиток Диониса за Софию и Гектора! Надеюсь, что здесь на Черном море, ты Гектор нашел то, что искал, а ты София, когда-нибудь полюбишь этого мужчину. Ведь несмотря на то, что не тебя ему довелось увидеть обнаженной раньше, он пожелал вместо меня, именно мою идеальную и непогрешимую сестру. Знаю, папа будет сильно скучать по тебе. Ему нелегко отдавать тебя другому. Но не волнуйся, папа, я постараюсь сделать так, чтобы ты не скучал. Я ведь останусь рядом с тобой. И конечно же, тихий Леандр, по собачьи верный своему другу пес. Правда ли София очень красивая сегодня? Наверняка ты жалеешь, что она не твоя невеста. Почему все принадлежит только Гектору? Быть может, потому что он богаче и красивее тебя? А может быть, потому что ты так и не набрался смелости опуститься на глубину?

— Довольно! — Громко ударил кулаком по столу Александр и рявкнул так, что по залу прошло эхо. Когда Даная испуганно опустила плечи и вернулась за стол, он встал, возвысившись огромной тенью до самого потолка и стал залпом пить свое вино, так что оно стекало по его темной бороде и были слышны глотки. Поставив его на стол со звоном, он тихо произнес голосом полным предостережения.

— Тебе должно быть стыдно за каждое слово, Даная, дочь достойной Талиссы. Ты уедешь вместе со своей сестрой. Обеим моим дочерям пора бы строить свои семьи и оставить своего жаждущего покоя стареющего отца.

Ну что же, молодой Гектор Маниатис, я прекрасно помню, как однажды подарил твоему отцу одну из скульптур. Сейчас я уже смутно припоминаю, что именно она являла из себя. Кажется, это была одна из служанок, которая доставляла мне удовольствие однажды, а затем укрывалась от моего отца, завернувшись в портьеру. Однажды Маниатис лично приезжал в грот скорбной девы и был именно тем, кто оценил мой талант, решив, что мое искусство должно продаваться. В благодарность, я отдал ему скульптуру даром, а на другие мои работы посыпалось множество заказов. И вот теперь, я даром отдаю свою дочь его сыну. Но в отличие от скульптуры, София бесценна. Увозя ее из поместья, ты должен дать обещание, что ноги твоей здесь впредь больше не будет и София не вернется в Грот! Но если по твоей вине душа ее от боли надтреснет, жди моего гнева, что обрушится на твой дом, молодой сын Маниатиса. Ты необычайно красива сегодня, София. А теперь, молодые, прощайте. Больше мне нечего сказать вам.

Уронив седеющую голову на подбородок, скульптор захромал в направление того крыла поместья, где располагалась его мастерская. София тут же догадалась, что там наедине с собой, он станет в волю предаваться пьянству, заново проживая все мгновения боли своей жизни и решила не прикасаться к вину. Леандр, что сидел напротив, изредка бросая на нее тоскливый взгляд, отставил почти полностью пустой бокал. Он спрятал в ладонях пылающее лицо.

— Мне стало немного дурно, наверное, от вина голова пошла кругом. Пожалуйста, не беспокойтесь. — Он отодвинул свое кресло, расстегивая пуговицы на воротнике рубашки. — Я на самом деле, Гектор, немного завидую что София твоя невеста. Не знаю, почему говорю это. Я по-настоящему счастлив за тебя, друг, и люблю как брата. Но Даная права. Наверное, все дело в том, что мне по-прежнему не хватает смелости опуститься на глубину… И ведь я мог на самом деле погубить Данаю, если бы, конечно, она действительно не умела плавать, но… Посейдон был моим свидетелем, плавает она словно русалка! А теперь я прошу меня извинить, но мне нужно на свежий воздух….

София живо последовала следом за всегда робким юношей в сад.

— Пожалуй, мне тоже не помешает глоток свежего воздуха…

Быстро реагирующий Гектор, обеспокоенно подхватил невесту за тонкий кружевной локоть.

— Мне пойти с тобой?

— О, нет, пожалуйста останься! – Как всегда холодно отстранилась София и исчезла, оставив жениха и сестру слушать быструю дробь ее звонких каблуков на белых туфлях. — Я скоро вернусь!

Гектор Маниатис досадливо допил свое вино, и пьяно рухнув в кресло, принялся обгладывать жареное щедро политое медом бедро птицы. Даная отодвинула кресло и, подняв красную юбку платья, забросила ногу на ногу. Она насмешливо зацокала языком.

— Ты, наверное, не так все представлял себе, Гектор Маниатис… Идеальный вечер помолвки. София в белом платье бросается тебе на шею…

— Все будет прекрасно, как только мы уедем из этого Мрачного Грота. — Прохрипел Гектор, запивая мясо вином. — Вам обеим сестрам пошло не на пользу взросление рядом с этим дикарем.

— Ты ошибаешься! Нам очень повезло иметь такого отца. – Процедила Даная в ответ, взглядом вонзая в грека нож. — Он дарил нам свободу, какую только настоящие орлы дарят своим птенцам! Учил выслеживать свою жертву и охотиться, заманивая ее как можно ближе к гнезду… Моя мать покончила с собой, когда решила, что дикие звери разорвали меня на маленькие кусочки. Этим она показала себя очень слабой, в дикой природе таким не суждено выжить, а мне удалось. И я, напротив, показала, что по-настоящему сильна. Позже, когда, будучи маленькой мне довелось попасть в свою первую схватку с морской бурей, я снова выжила. Я выжила в лесу, и в море, что отец подарил мне свободу вырасти по настоящему дикой! Надо мной не было фигуры дрожащей матери, которая все время пыталась бы уберечь меня от всего, закрывая своей грудью!

— Ты также безумна, как и твой отец! Потому ты так на него похожа! – Вымолвил Гектор, обнаружив их сходство.

Даная распустила темные кудри, взмахнув головой. Она оскалилась, обводя пальчиком стеклянный край своего совершенно полного бокала.

— Да, я безумна! И София безумна! Каждый в этом доме и в этом роду — безумен! А знаешь ли ты какого это на самом деле? Когда растешь со свободой, подаренной тебе совершенно во всем, узнаешь какой она бывает. В том числе и свобода любви. Мой отец любил двух разных женщин одновременно. Иногда любил и других женщин тоже. Женщины, которых он любил, отдавались другим мужчинам. Разумеется, кроме моей матери. Она была моногамна и как я уже говорила, ей было не суждено выжить. В природе звери полиаморны. И все они в то время жили под одной крышей! Под этими самыми сводами и высокими потолками! Дамы и господа, перед вам труппа танцоров, актеров и хористов, сохраняющая исконные традиции настоящего древнего театра великой Эллады! Встречайте Театр Диониса! Бога вина и разгульных празднований, безумных оргий и таинственных жертвоприношений! Говорят, что всякий кто заглянет в глаза вакханке, жрице Диониса, обречен сойти с ума и попасть в этот безумствующий танцевальный вихрь! А я заглянула в глаза такой женщине, когда она уносила меня в лес, чтобы оставить там! Не знала, что я выживу, но, когда она все же увидела меня снова, наконец зауважала. Она гнулась как гибкая кошка, кралась, шипела и снова ползла, держа наготове свои отравленные когти, а я тем временем повторяла каждое ее движение….

— Тебе следовало родиться у такой как она! Именно тебе — не Софии… Вероятно боги подменили вас тогда в утробе.

— София настоящая дочь вакханки. Никакой ошибки в этом нет! Умирая, Ида переселилась в свою дочь, чтобы продолжить сводить с ума отца. Он любит нас! Можешь не верить мне, красивый грек, но особенно он любит свою Софию.

— Ты пытаешься заставить мои мысли плутать, морская змея… — проскрежетал со злостью Гектор, в то время как его рука снова потянулась за кувшином вина. Глаза Данаи проникали под его кожу.

Кажется, она нисколько не оскорбилась на то, как назвал он ее. И, напротив, она вела себя именно так — подплывала к нему гибко словно змея, поигрывая золотистыми шнурками у выреза груди. Резким движением, Даная оказалась на его коленях и зашипела ему на ухо.

— Отец любит ее сильнее, чем положено отцу любить свою дочь… Может, он думает, что Ида на самом деле умирая переселилась в ее тело, а может София сама одурачила его своим голосом, или когда сверкала перед ним своей наготой…

— Лжешь! — Гектор грубо тряхнул девушку за плечи так сильно, что ее волосы стали подобны шипящим змеям на голове Горгоны. Ее лицо тут же переменилось. Оскал хищницы стерся и на смену ему возникло выражение пострадавшего щенка.

«Лжешь! Лжешь! Лжешь!» его собственный голос с болью зазвенел в голове. Он отшвырнул от себя сжавшуюся в клубок девушку и схватился за голову.

— Что с тобой? — С чередой гулкого эха донесся до него ее высокий голос.

— Голова разболелась… Наверное, я выпил слишком много вина… — пролепетал Гектор, чувствуя, как заплетается его язык. Даная стоя прямо перед ним — раздвоилась. Когда ее платье раскрылось перед ним словно алый шелковый халат, он бессильно рухнул в кресло и притянул ее к себе.

Глава 12

Ее призрак

Тем временем ноги несли Леандра к обрывистым холмам, которые плавно или рывками вели к подножию скалистого пахнувшего бурой водорослью грота. Вкус вина, что он ощутил на языке сразу показался юноше подозрительным. Остро пряный он сначала обжигал, заглушенный концентрацией забродившего настоянного в дубовой бочке винограда и оставался горьковатым послевкусием.

Когда до его носа донесся сладковатый медовый запах акации с холмов, Леандр представил, что очевидно, она и была ответом его одурманенного состояния.

Отвлеченный рассуждениями, юноша вздрогнул. Кто-то легонько коснулся его плеча.

— Извини, я не хотела тебя напугать… — тускло и как будто безучастно сказала София, пряча ладони у лица.

— Я должен спросить, все ли в порядке? Совсем не обязательно спешить с этой помолвкой, ведь ты выглядишь такой несчастной! – Выпалил Леандр, а затем ударил себя ладонью по голове. — Извини меня, я не должен это говорить! Гектор мой самый близкий друг, и ведь ты же сама дала согласие…

— Но что, если я поступила неправильно? — перебила взволнованного юношу София, перебирая в пальцах случайно выбившуюся из прически прядь. – Что, если я поступила так не по своей воле?

Он снова не заметил, как завороженный уставился на нее, слушая ее странные слова, как и тогда, когда впервые остался с ней наедине. Сейчас, при свете луны, когда мерцал в полутьме жемчуг ее платья, казалось, что и она вся переполнена сиянием. Смотрит на луну, не на него. Ее глаза блестят, будто она вот-вот заплачет. Но лицо спокойное и гладкое будто мраморная маска.

— Веду себя словно трусиха! Пытаюсь сбежать! Слабая! За это мать и ненавидела меня! За слабость… Мне никогда не сбежать от того, кто я есть! Никогда не укрыться от всех моих грехов! Кара все равно настигнет меня, куда бы я ни пошла! Этот грот, его вой никогда не стихнет в моей голове…

— Ты говоришь странные слова, София, мне с трудом удается тебя понять. — Грустно сложив брови, пробормотал Леандр. — Грехи? Но разве, ты не язычница? Ты все время говорила про Артемиду и насколько мне удалось узнать, Константинос Феодорос никогда не крестил своих детей…

— Да, и теперь мне известно почему… — Оборвала София, ступая ближе к обрыву. Леандр подхватил ее, и хрупкая фигура оказалась в его объятиях. Он услышал, как странно изменился запах близ ее шеи, там, где растет по-детски нежный завиток волос. В тот день, она пахла свежими скромными ландышами и теплым медовым воском, а сейчас она пахла… морем? И ее губы оказались совсем близки к нему — чуть обветренные с красноватой каймой. А в его крови бродило достаточно вина, чтобы он сделал то, что ни за что не посмел бы сделать, будучи в холодном рассудке. Он коснулся ее солоноватых губ и винного языка, прежде чем она мягко отстранилась от него и ласково скользнув по его лицу пушистыми ресницами, ускользнула прочь, унося за собой нарядное кружево шлейфа.

Леандр задохнулся от охвативших его эмоций, восторга от своей смелости, ответного ласкового чувства, от презрения к самому себе за предательство друга. А еще эта огромная поющая о соблазнах луна, дурманящее вино, ошеломляющая близость к обрыву и плач женщины…

Грот оставался далеко внизу, но женщина плакала будто совсем рядом. Рассудительный юноша отчаянно пытался найти внутри себя ответ на это странное явление. Вероятно, виной всему этот дурманящий напиток и слуховая галлюцинация — одно из следствий, думалось ему, когда он, слушая неестественно громкий бой своего сердца, почти вслепую шагал вперед, раздвигая ветви кустарников. Изредка замолкая и переходя на всхлипывания, голос женщины уводил его за собой все дальше и дальше, пока вдалеке не завиднелся первый скалистый выступ грота. Именно там по его памяти в тенистом углублении, где держалась вечная сырость, на подножии из нагроможденных каменных ступеней, стояла дева, укрыв свой скорбный лик под мантией капюшона. Этой ночью, женщина решила оставить свой пьедестал, сойдя с его ступеней. Она стояла внизу на каменистой линии побережья, обдуваемая ветром, куталась в складки своей накидки с развевающимися на ветру юбками. Изредка ветер выхватывал ее темнеющие пряди и путал их. Женщина смотрела вдаль волнующегося моря, чья ажурная белая пена доставала до ее словно незримых ног и не мокнущего подола платья. Подойдя к ней ближе, Леандр широко раскрыл глаза и затаив дыхание, согнулся, укрывшись за полуголыми ветками низкого худого деревца, что было перед ним. Что она высматривает там, вдали? Леандр попытался проследить за ее взглядом, но вдалеке виднелся только вырубленный в скале обрыв, на котором лежала мраморная лоджия, охраняемая полу спящими грифонами. Он не заметил, как в попытке охватить взглядом этот залитый лунным светом балкон на опасном обрыве скалы, упустил то, как таинственно исчезла с побережья призрачная женщина, и коснулась его плеча. Леандр тут же пал перед ней ниц, такой властной она предстала перед ним. На ее лице высохли слезы и теперь эти были неровные мутные линии на ее мраморных щеках, что недавно текли из ее глаз цвета сине-зеленых волн. И каждая будто бы вылепленная черточка ее лица — застывшая маска скорби. Без всяких сомнений, это была она — Ливадия. Женщина вытянула вперед свою тонкую руку и указав на обрыв скалы, мелко затряслась тяжелым плачем.

— София… — с ужасом прошептала она.

Глава 13

Женщина в гранатовой крови

Той роковой ночью призрак явился не только перед тихим ученым юношей. В тусклом зале своей мастерской с полу завешенными тяжелыми портьерами, скульптор лицом к лицу встретился со свой былой музой — той, для которой сердечные муки и боль — величайшее наслаждение. Суженные стеклянные глаза хищницы горят в темноте. Возлежа на софе, она сладостно урчит, держа заточенные когти востро. Ей нужен всего один прыжок чтобы кинуться на его огромную шею, впившись в нее клыками. Александр, кажется, не удивлен ее появлению. Будто с нарочной медлительностью льет жидкий янтарь коньяка в свой граненый хрусталь. Усаживается в неудобное презираемое им кресло с покривившейся ножкой и вдохнув резкий запах алкоголя, подносит стакан к губам. Сделав всего один глоток, роняет пару капель на бороду и облизывает губы.

— За твою вечную молодость! — Торжественно бормочет он, приподнимая стакан так, что жидкость внутри заколыхалась до краев. Все еще замечает странный блеск в тени софы, понимает, что это вовсе не ее глаза.

— Изумруды моей матери. Ты все же унесла их с собой напоследок!

— Ухмыляется в бороду и пьет снова. — Удивительно, но сегодня ты впервые пришла совсем вовремя.

И тут же спрятав улыбку, он мрачнеет, задумчиво уставившись в стену.

— Ведь ты всегда знала кто я такой, верно? Ты называла меня «рогатый сын». Полагала, что если ранить меня острием ножа, то ни единая капля крови не выступит на моем теле.  Однажды, ты даже, попыталась это сделать. Но ты не сумела убить меня тогда и вместо этого, погибла сама. Какая неосторожность с твоей стороны…

Тихо звякнули серьги в ее ушах, сначала бронзой высветлился силуэт одной ее стройной ноги, а затем и второй — Ида поднялась с софы.

— Хочешь поплакать у меня на груди напоследок, «рогатый сын»? — спросила она совершенно чужим голосом или быть может, он просто забыл, как звучал ее голос при жизни.

Ида шагнула к нему. На ней было тоже легкое платье цвета утренних небес, что и в ночь ее смерти. Глаза стеклянные. Бесплотный дух во плоти. За спиной укрывает руку, в которой зажат предмет. По стальному блеску, он догадывается что это.  Дернув рот в некоем подобие кривой улыбки, Александр с омерзением вливает в горло остатки жидкого янтаря.

— Забери меня, чтобы я мог сомкнуть пальцы вокруг твоей длинной тонкой шеи в мире теней, — пригрозил он, чувствуя, как от напитка начинают гореть его внутренности. — Но ее тебе не получить. Скоро она вернется в Грецию под покровительством Артемиды. Ей не место в этом каменном склепе грота под черными волнами Понта!

— Ах если бы я могла срезать твою живую волосатую кожу и уйти, укрывшись ей будто дорогим мехом, непременно сделала бы так. — Оперившись на подлокотники его кресла, Ида поднесла сталь изогнутого ножа, что когда-то пронзил ее случайно, к его лицу. — Но мне, слабой женщине, ни за что не унести отсюда твою тушу, минотавр! Ты придешь ко мне сам, совсем скоро… И, если сумеешь достать до меня, когда тебя заживо будут пожирать уродливые птицеподобные твари, я украшу для тебя свою шею!

Она усмехнулась, сверкнув мелкими зубами и гордо выпрямившись перед ним, произнесла в излюбленной театральной манере.

— Но ты сам, глупец, отвратил от нее Артемиду, когда оставил на ее молодой фарфоровой коже грязные отпечатки своих огромных лап! — лицо Иды вдруг стало печальным. Тонкие подрисованные дуги ее бровей опустились и ее голос чуть дрогнул. — Она больше не нужна богине целомудрия… Но она, плоть от моей плоти, нужна богине темных оков — мне…

Александр почувствовал, как горько заплакал, и попытался укрыть глаза под косматыми бровями с тонкими нитями серебра.

— Я погубил ее… Погубил мою любимую девочку…

Ида ласково обняла его голову, прижав к своей хрупкой, вечно девичьей груди.

Глава 14

Фатальный исход

Загубленная душа уже вошла под арку парадной столовой, белым призраком замерев в ее груди. Она знала, что там осталось только двое — ее жених и сестра. Отовсюду разливался сладкий стон удовольствия, что был подобен, сыплющемуся с витиеватых узоров высокого потолка нектару. София с волнением стояла, слившись с белой колонной, прислушивалась и умоляла богов, чтобы это оказалось, всего лишь обманом. Танцевали от дыхания сливающихся тел огни на фитилях в подсвечниках с очертаниями медных обнаженных фигур. От ее распахнутого, скользнувшего по плитке полов красного атласа платья, все освещение в столовой казалось ярко-алым. Запрокинув назад голову с темными порочными кудрями, Даная танцевала и извивалась на твердой плоти молодого грека. Ее пышные груди с мельчайшими капельками выступившего алмазного пота тактично покачивались. Сильные жилистые и широкие ладони Гектора скользили по ее покрытой густым загаром коже, что была подобна сладкой маслянисто-коричневой кожуре австралийского ореха. Широко раздвинув ноги, он, расслабленный в этом бархатном троне, стонал и жадно ловил ртом твердые ягоды на ее груди, затем ее губы со стершейся вишневой помадой, а после слизывал алмазную росу, что стекала по ней тончайшими струями. София снова слышала, как в ее голове бьет бубен шествующей вакханалии в лесу, среди белых цветущих слив, где жрецы и артисты театра Диониса предавались оргии, дабы обменяться энергиями перед очередным зрелищем, которое они готовили в новую луну. Именно под звуки этого мистического бубна, гулких толчков едва живого израненного нежного сердца и стоны исходящие от залитых алым светом любовников, девушка в жемчужном платье взбегала по мраморным ступеням, чтобы вновь укрыться в стенах своей молчаливой расписанной кельи. Стучат ее маленькие каблуки, скользит жемчужное кружево шлейфа. София проворачивает ключ резной двери. Она кричит и крик ее срывается в рыдания. Нежному сердцу не выдержать такой боли. Девушка распахивает балконную дверь. Ей нужен глоток свежего воздуха. Она все же выдержит. Ей кажется, что она сумеет выдержать. Слезы живо высыхают на ее красивом гладком лице, пушистые ресницы вкруг глаз цвета Черного моря становятся влажными. В этом старом белом платье, что уже было надето до нее — она точь-в-точь Ливадия Феодорос. Навечно молодая грустная девушка с морскими глазами. София извлекает гребень из своих волос и позволяет ветру расправить их, выбрасывая его прочь. Слышит, как серебро гребня с гулким звоном ударяется о острые резные выбоины скалы прежде, чем исчезнуть в тяжелой неповоротливой волне. Пытается дышать. Грифоны сочувствуют ей, и раскрыв свои белые клювы из их пасти доносится печальное урчание. София опускает ладонь на львиный загривок скульптуры и думает о своей священной лани, которую не уберегла. И вновь по ее щекам катятся слезы, принося ее губам свежий вкус солоноватой влаги. Эта боль сильнее предательства, острее боли воткнутых в ее спину клинков — Александра, ее любимого отца, Гектора, мужчины, которому она поверила и Данаи, сестры ради которой она была готова пожертвовать собой. Она нарекла лань Артемидой, когда впервые нашла совсем маленькой в лесу. Ее левая задняя ножка была пробита стрелой, крошечные бусины глаз были расширены от ужаса и не понимания того, что с ней произошло. Отчего она не может дальше идти или бежать по горным лугам? Где же ее мама и отчего такая нестерпимая и странная боль? София не могла дать ей ответов на все вопросы. Маленькая девочка, какой она являлась сама, не знала откуда рождается жестокость в людских сердцах. Выходив трепетную лань и обучив ее, хромую, заново ходить, в тот день София дала себе клятву хранить целомудрие, поддерживать равновесие всего живого в природе и никому не позволять наносить обиду ее священному животному. Ее целомудрие надтреснуло, словно керамическая арфа и любимую лань убили стрелой. Разве может это быть это совпадением? Очевидно, что боги пытаются наказать ее. И если это не сама Артемида со своим метким луком, то это может быть только она — темная богиня с холодным сердцем и сталью бутафорского меча…

Она была свидетелем ее падения, взирая на нее с холста ледяным колючим взглядом. Ей суждено и покарать ее.

Глубже вдыхая запах разбушевавшегося внизу моря, София услышала, как из спальни донеслись странные шорохи, будто кто-то ненароком задел напольную покрытую белой глазурью вазу. Она знала, что надежно заперла свою дверь, не вынимая ключа, и это не мог быть никто из живых.

— Мама… — позвала она также жалобно и громко как маленькая подстреленная лань. — Плоть плоти моей, я знаю, что это ты… И готова принять твое наказание…

Шорохи стихли. Но она по-прежнему чувствовала чужое присутствие спиной. Что-то нежное скользнуло по ее щиколотке. Ядовитая гадюка чувствовала тепло исходящее от ее покидающего душу тела. С мерцающим ромбовидным узором на туловище, она выбрасывало свой раздвоенный язык. Не ожидая появления незваной хладнокровной гостьи, София успела лишь испуганно вскрикнуть прежде, чем потеряла равновесие и перелетела через мраморные перила балкона. Грифоны не успели ее спасти.

***

Это был сиюминутный миг, когда Леандр успел увидеть, как словно птица, полетела она к морю, а ее тонкая фигурка, тонувшая в развевающемся белом одеянии платья, исчезла в устрашающих черно-зеленых волнах. Картина, случайно обнаруженная наблюдательным юношей на стенах ее спальни, стала явью. День, когда Леандр наконец набрался смелости, чтобы погрузиться на глубину и вынести тело прекрасной утонувшей девушки, стал черным. Ему не удалось ее спасти и поцеловав напоследок ее холодные соленые губы, он позволил скорбной деве увести ее за собой.

Отплывая на корабле вместе с необычайно угрюмо-молчаливым Гектором, Леандр все не мог отвести глаз от белого поместья на вершине скалы, Он думал, неужели этой удивительной девушке Софии, которой не удалось увидеть в этом мире ничего кроме внутренностей этого печально-известного поместья, таких же узорно-белых стен своей комнаты и каменного склепа заунывного грота, суждено стать очередной девой скорби? Грустным, что, его кровь, будто вино, перестало впитывать соки разных сортов винограда, питаясь лишь от одного, испорченного с самого начала. И быть может через каких-то сотни лет, поместье на скале наконец падет, оставив за собой лишь руины былой роскоши, жизни старинной аристократической семьи. Он думал, что возможно ему на самом деле удалось привести своего друга туда, где в недрах грота, таился спуск в кипящий Аид. Бросив на Гектора чуть жалостливый взгляд, Леандр решил, что, отныне его жизнь изменится, ведь в нем больше не осталось ни тени страха. Все утонуло в черных волнах… Как только корабль подойдет к берегам родной Греции, их с Гектором пути разойдутся навсегда.

***

 

Она, та кто изменила его жизнь, лежала на своей белой постели, молчаливая прекрасная невеста. Такой он запечатлеет ее навеки. Мрачный скульптор провел пальцами по изгибам ее лица и тела: по выпуклости ее лба, спинке прямого носа, округлому изгибу маленького подбородка… Скульптор измерил свое творение с математической точностью. Сняв маску с ее навеки закрывшего глаза жизни лица, он сохранил ее навсегда. Свое величайшее творение жизни, что когда-то улыбнулась ему выглядывая из-за юбки материнского платья.

«Правда, что ты создал меня?» — спросила она звенящим голосом, словно распустившиеся весной колокольчики.

«Мое ли ты творение? Пока не знаю…» —сказал ей тогда Александр и опустившись ниже, чтобы быть одного роста с ней, он коснулся ее золотистых волос. — Выглядишь ты точно, как твоя мама…»

«Но у меня твои глаза… — Вдруг заметила девочка взрослым голосом. — Я только не могу понять, какого они цвета?»

София протянула крошечную ладошку к его глазам, и он закрыл их для нее, чтобы она могла потрогать его пушистые ресницы.

«Черного моря. Ты увидишь сама, когда сумеешь рассмотреть его таким каким оно бывает — разным».

Вскоре она была завершена. Его маленькая застывшая богиня. Приподняв белый шлейф, она свесила с постели свои изумительные ножки выглаженного мрамора с полупрозрачными жилами вен и сохраняя застывшую маску лица закрытых глаз, медленно вышла из спальни, постукивая маленькими каблуками, спустилась по мраморной лестнице и вошла в Зимний сад, где ей подал руку ее дядя Леонидас, который едва доходил ростом до ее груди. А после они вместе поднялись на ступень мраморного пьедестала, чтобы окаменеть навеки.

Теперь его миссия творца исполнена. Он знает, что семя его не продолжится. Дом падет, когда обвалится отвесной кусок скалы. И быть может однажды обвалится и сам грот. А вместе с ним, наконец, смолкнет плач скорбной девы. Кровью последнего Феодороса будет омыт камень, на котором некогда было построено их поместье.

Раздался выстрел. И стая чаек взлетела с протяжным криком, озираясь в тревоге. Холст с царственной золотой женщиной в каплях сока граната, окропился свежей кровью – самого художника.

***

А тем временем, где-то на холме в лесу, камень впитывал в себя кровь, от последнего яблочного семечка Феодорос. Быть может не так симметрична, но необычайно чувственна и красива была эта дикарка, названая Данаей. Вечно полунагая, она лежала, распростершись гибким телом на камне, с пробитой стрелами грудью. Ее мертвенно-бледные губы были полуоткрыты, а волосы слабо колыхал ветер. Такой ее обнаружила пробегающая мимо крапчатая лань нежно-песочного цвета, и уткнувшись носом в ее шею, она заплакала так, что настоящие слезы хлынули из ее черных бусин глаз, очерченных белой каймой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.