— Надо одну бабку отнести, — сказал Саня. – Поможешь?
Был месяц май, светило солнце, и на улице стояла такая благодать, что даже помоечные кошки не вызывали привычного раздражения. Хотелось любви и пива и совершенно не хотелось никуда никого носить.
— Вовкину, — пояснил Саня. – На Щуровское.
Вовка был нашим общим знакомым, работал шофёром на заводском «Икарусе», выпивал умеренно и был уже третий раз женат. Хороший парень. Свой, как говорится, в доску.
— В ней весу как в овце, — продолжал уговаривать мой давний товарищ. – Да мы с тобой вообще только крышку понесём. Сам гроб другие алкаши потащат.
Вообще-то, на этот намёк – « другие» — можно было и обидеться, но, повторяю, солнце, благодать… Да и какой смысл обижаться на сермяжную правду жизни?
— Тем более, что ты в отпуске, делать всё равно нечего, меня тоже с работы выгнали, — продолжал он с непонятным упорством. – Ну, чего?
Я молчал. Действительно, отпуск… Картошку, что ли, посадить? И опять вопрос: зачем? Затем, чтобы есть. Есть, чтобы пить… пить, чтобы жить… жить, чтобы… Философия!
— … а прямо с кладбище — на поминки. Вовка в «Зеркальном» зал снял на два часа. За два часа-то – о-го-го! (Чего «о-го-го»?) И вообще, когда ты ещё в «Зеркальном» побываешь?
«Зеркальный» — это ресторан. Считается одним из самых дорогих в городе, поэтому ходят туда исключительно жулики или очень ответственные лица. Для поминок — скидка. Двадцать процентов.
— Значит, завтра в два, у морга, — совершенно правильно расценил моё молчание Саня. – Ты только это… чего-нибудь тёмненькое надень. Не на свадьбу же, сам понимаешь…

На следующий день, без пяти два я подходил к городскому моргу. Саня был уже там, Вовка — тоже.
— Я же сказал: придёт! – почему-то обрадовался Саня, обращаясь к Вовке. Вовка кивнул: конечно, придёт. Он всегда приходит. Чего ему не приходить-то?
— А чего, мы втроём, что ли? – спросил я. – Больше никого не будет?
— Справимся, — успокоил меня Саня. – Бабка худенькая. Не тяжелее овцы.
( Далась ему эта овца! Можно подумать, что он когда-нибудь таскал этих самых овец!)

Лицо покойной было похоже на сморщенное печёное яблочко, только что вынутое из духовки. Саня не обманул: бабка была действительно маленькой и худенькой, чего не скажешь о гробе, внушительный вид которого вызывал робость и почтение. В таких произведениях ритуального искусства принято хоронить или заслуженных бандитов, или номенклатурных персон среднего и выше рангов.
-Фанерных не было, — пояснил Вовка. – Пришлось этот брать, из досок. Между прочим, мейд ин Италия.
Мы с Саней с уважением уставились на иноземную домовину.
— Сколько же стоит? – спросил Саня.
— Нормально стоит. Для бабки – не жалко. Хорошая была. Сколько раз я у неё по молодости деньги занимал – и каждый раз без звука. Иногда и без отдачи – а она и не спрашивала. Жалистная старушка. Всех жалела.
— А чего это она улыбается? – шёпотом спросил Саня, подозрительно глядя на покойницу.
— Я откуда знаю? – равнодушно пожал плечами Вовка. – Да ей-то уже всё равно. Ты может, тоже улыбаться будешь. В своё время.
Саня, обидевшись, набычился. Хотел что-то сказать, но Вовка толкнул меня в бок: давайте, берёмся. Некогда бабкину улыбку обсуждать. Чай, не Мона Лиза.
Мы схватились за края. Общий вес груза тянул на целую отару.
— Из сырых, что ли, сколачивали? — закряхтел Саня. – Халтурщики. А ещё иностранцы. Жулики!
-Сейчас самый сезон, — пояснил Вовка. – Гробы влёт идут. Мне один знакомый доктор из Белоомута рассказывал, что у них каждое лето прямо на огородах старики и старухи дают дуба каждую неделю. Полют какие-нибудь грядки – и тырь! Прямо носом в огурцы. Солнечный удар. Сливайте воду.
— Так что смотри! – почему-то предупредил он Саню. – Будешь огурцы полоть — особо не увлекайся. А то запросто.
— Чего запросто-то? – опять запетушился Саня. – Чего всё я-то?
— А то и запросто. И даже понять ничего не успеешь, как уткнешься.

Наконец, мы затолкнули гроб в машину.
— Перекур – и поедем, — решил Вовка и достал из сумки бутылку.
— Жарко.., — малодушно колеблясь, сказал я. Мужики посмотрели на меня с непониманием и удивлением.
— Делов-то… – пожал плечами Саня. – А помянуть надо. По глоточку. Чтоб всё по-людски.
Аргумент был железобетонно непробиваемым. Я взял в руку стакан. «Глоточек» оказался граммов на сто пятьдесят, не меньше, но в такой момент – и мелочиться? А Вовка жадным никогда не был, всегда наливал щедро, от души.
Из кустов, что росли вокруг морга, вынырнул вполне определённой социальной принадлежности тип. По его ищущему взгляду было понятно: желает помянуть. Вовка налил и ему. Тот выпил и, ничего не говоря, ускакал обратно в кусты.
Ты всем-то не наливай, — дружески предупредил Вовку Саня. – Такие ухари здесь специально с самого утра пасутся.
— Да ладно! – легкомысленно отмахнулся Вовка. – Жалко, что ли. Пусть освежится. Тоже человек.
Саня хмыкнул. Он был сторонником справедливого распределения жизненных благ и презирал иждивенцев.

У подъезда стояли три тётки в тёмных платках. У них были неприязненно-тревожные взгляды. Чем-то неуловимым они напоминали солдат, готовящихся заступить в почётный караул.
— А где мужики? – спросил Вовка. Одна из тёток (оказалось, бабкина племянница) злобно фыркнула.
— Я бы таких мужиков… Похмелились и смылись. Сказали: пивка попьём. Уже минут двадцать как нету. Тоже мне, наняли… — и захотела сказать очень неприличное слово, но другая тётка её вовремя одёрнула.
— И чего делать? – растерялся Вовка.
— Чего… Хоронить, чего! Не назад же везти!
— Да здесь мы., — раздалось робкое из-за грузовика. – Раскудахталась… Уж и пивком не освежись…
— Где вас черти носят? – набросилась на них тётка.
— Сказали же – по пивку…
— «По пивку».., — фыркнула тётка. – Знаю я ваше пивко! Успеете ещё нажраться-то!
— Ты чего, мать? – опешил любитель пива. Он явно не ожидал такого напора.
— А ничего! По-людски надо себя вести, поняли?
Алконавты, осознав своё социальное и общечеловеческое ничтожество, засмущались.
— Ну, чего ты, мать, разгунделась-то? – примирительно пробормотал один из них. — Лопаты где?
— Какие лопаты! Сейчас батюшка приедет. Отпеть надо. Чтоб всё как у людей.
— Так Сергевна вроде партейная была…
— Кто?
— Сергевна.
Тётка энергично повертела пальцем у виска.
— А закапывать мы сами будем? – догадался я.
— С чего ты взял? – спросил Вовка.
— Этот алконавт сказал: лопаты…
— Слушай больше. Не, — и он мотнул головой. – Там свои. Специальные.
— Зарабатывают – будь здоров! – завистливо вздохнул Саня. – У меня сосед хотел устроиться – хрен наны! Очередь! И, что удивительно, не пьют.
— Ага, — охотно согласился я. – За себя льют. Чтоб могильщик да не пил…
— Я тебе говорю! – закипятился Саня («Я тебе говорю!». Он говорит! Мать моя женщина, какой авторитет!). – За место держатся, поэтому и опасаются!
— А если зимой? На морозе?
— На морозе, конечно, можно, — подумав, согласился Саня. – На морозе — для сургеву. И для профилактики опять же. На морозе без водки много не накопаешь.
Он знал, что говорил. Был большим специалистом.
— А сейчас на кладбище можно участок впрок купить, — продолжил он. – А чего? Логично! Ты ещё живой-здоровый, ещё бегаешь-сопли жуёшь, а участок тебя уже дожидается. У меня один знакомый целую сотку купил.
— Куда ему сотка-то? – удивился Вовка.
— Говорю же – впрок! На себя, жену, детей, внуков, родственников.
— Целое общежитие!
— Семейное захоронение, — поправил Саня. – И очень удобно.
— Когда крякнешь, тебе везде будет удобно, — философически заметил Вовка. – Хоть в общаге, хоть в овраге.
— А у меня сосед, Прохоров Василий, себе памятник впрок сделал, -вспомнил я. – Ему там всё написали: и имя-фамилию, и дату рождения и даже чёрточку. Только дату смерти не поставили, потому что он в то время ещё живой был и даже выпивал регулярно. А когда помер, тут же родственники налетели, то-сё, суета-маета, похоронили, а памятник так без даты смерти и воткнули. Вот он теперь и лежит без этой даты. Как вечно живой.
— И к чему ты это рассказал? – прищурился Саня.
— А к тому, что не всё надо впрок делать. Когда-то надо и обождать.

Кладбище находилось в сосновом лесу. Пока мы шли от дороги до могилы, где-то впереди не переставала куковать кукушка. В этом неутомимом куковании можно было усмотреть глумление над здешними погребёнными.
— Песок, — сказал Саня, когда мы добрались, наконец, до места. – Для покойника самое оно. Долго не тухнешь, и червяков нет.
Стоявшая рядом толстая бабища, услышав эти слова, шарахнулась от него, как от чумового.
— А ты откуда знаешь? – спросил я.
— Рассказывали.
— Кто?
— А тебе лишь бы к словам прицепиться! – неожиданно рассердился он. – Умные люди!
-Живые?
Саня обиделся.
Неожиданно откуда-то справа грянул ружейный залп. Кукушка замолчала. То ли испугалась, то ли попали.
— Военного закапывают, — уверенно предположил мой неугомонный товарищ.
— Закапывают собак.
— Опять цепляешься! – вспыхнул он. – Не надо было тебе у морга наливать.
— А ты и не наливал.
— Конечно. Не меня же забирали.
Я непонимающе посмотрел на него. Саня сделал вид, что этого взгляда не заметил.

Стол в ресторане был уже накрыт. По обычаю мы вымыли руки. Официанты, согласно ситуации, изображали неторопливую деловитость и почто родственную участливость.
— О, сервюжинка с хреном! – Саня от удовольствия даже языком прицокнул. – Интересно, сколько стоит?
— А тебе что за дело? – сказал я. – Платить, что ли, собираешься?
— Интересуюсь. Под такую закусь можно и литрушечку запросто уговорить.
Справа сидели три старушки одинакового возраста.
— Отмучилась Сергевна… Ваську-то скоро выпустят?
— Год ещё… Если по этому… как она говорила… условному-досрочному. Это ведь он денег-то прислал. Ну, чтоб гроб хороший, ресторан.
— Откуда же взял? – удивилась одна из них. – Где ж в тюрьме заработаешь?
— Так он не простой вор а этот… ну, который ихний главный… Тиливизер смотришь? Вот там всё как здесь. Только у нас сберкасса, а у них – тоже. Называется «общак». А он, Васька, там популярный… не так – авторитетный… Какой уже раз-то? Третий?
— Четвёртый. Первый раз его ещё маленьким посадили. Он тогда бельё у Моисеихи скрал. Шустрый был. Зачем ему бельё? У ей же трусы пятьдесят восьмого размера.
— Ну вот! Четвёртый! А ты говоришь!
— Я?
— …да у неё все ребяты непутёвые. Что Васька, что Витька, что Верка. И внук вон, Вовка… — и все трое, как по команде, уставились на Вовку.
— Здоровый бугаина, только и знает, что женится…
— Зря ты, Матвевна. Хороший парень. В баню ходит.
— А как идёт из этой бани, то морда – во! Чего они туда, мыться, что ли, ходют? Мыться и ванна есть. Водку они туда ходют хлебать. Всё никак не нахлебаются…
— А кем она была-то? – спросил я Саньку.
— Кто?
— Бабка вовкина.
— Кем… Бабкой, кем… Дома сидела, щи варила. Ей ведь уже под девяносто.
— Что ж она, всю жизнь щи варила?
— Работала, конечно… Кажется, в стальнухе на машиностроительном.
— Да ладно трендеть! Там и мужики-то долго не выдерживают!
— Может, нормировщицей какой… Не на самих же печах! Она чего тебе, Стаханов, что ли?
— При чём тут Стаханов?
— Ну, он же был герой-передовик!
— Стаханов шахтёр, а не металлург.
— Да какая разница… Что там валдохвай, что здесь потей…

В ресторане мы пробыли около часа. Выйдя на улицу, закурили. По-прежнему ярко светило солнце. Наверное, грустно в такой день помирать. Впрочем, жизнь всегда лучше смерти. При любой погоде.
— Хорошо отметили, — сказал Саня и тут же поправился, -… И проводили, и помянули. По-людски. Так и надо.
— Чего надо?
-Чтоб по-людски. Это — главное. Чтоб не как собаку.