Б Е Г

Настоящее Счастье всегда кратковременно

Рассказ

«От любви осталась одна пустота. Причем не обычная, о которой пишут, говорят, кричат, а своя, собственная, «кисло-отвратно-приятно-железно-жестокая». Больше нечего сказать. Судить никого из нас не хочется. Изначально готов был во всех грехах её обвинить, а после – себя морально загнобить, но… Все так и должно было быть, значит».

Так думал он, когда ехал в автобусе, размышляя о том, во что все вылилось. Внутри уже ничего не определялось: любовь, ненависть, непонимание, злость, ревность, надежда… Пахло только едва сваренным «супом» из всех этих ингредиентов, от духа которого мозг начинал новый виток бессмысленного жужжания. Альберт представить раньше не мог, что коснется подобной ситуации. Живя в своем мире, чтя человеческие чувства как первую ценность по жизни, не видел он себя в роли заложника обстоятельств душевной взаимозависимости людей.

«Зачем она приходила вообще в мою жизнь?!» – спрашивал парень себя, спрашивал, понимая в глубине души, что без нее бы он не понял той жизни, которую она ему подарила. – «Зачем?! Ради того, чтобы разорвать на две части мое сердце?!»

Все мы ищем постоянства в страсти, не зная о том, что найдем счастье. Парафраза из нашумевшего киношлягера пришлась ему сейчас кстати. Гордый, достойный, расчетливый и ответственный он терял все свойства, связанные с этими качествами. Терял тогда, когда речь заходила о ней.

*   *   *

Познакомились они в день его прилета из Томска, банально, идя на поводу у информационного прогресса, который, по словам Эйнштейна, в действительности постепенно «идиотировал» носителей человеческого языка. Ему понравилась её аватарка на странице. Увидев глаза, он прочувствовал через фотографию её сущность, прикрытую неосознанными для неё самой вещами. «Солнце» – прошептал Альберт, рассматривая изысканное лицо, по-детски излучающее радость, естественность, чистоту и невинность души.

Виделись каждый день. Это время позднее стали вспоминать как самое долгое, долгое потому, что уже при второй встрече им казалось, будто знают друг друга целую вечность. Нет краше показателя сближения двух людей из разных миров.

–   Я неприлично откровенный человек, – сказала она однажды. – Иногда это людей останавливает.

–   А я люблю откровенность, – ответил он. – Так проще.

Две мечты медленно сливались воедино, сокращая рожденную между ними струну, издававшую медный звук одобрения Бога. Присущий обоим эгоизм стирался сильным притяжением душ, голодно втягивающим найденную по наводке надежды попытку приобщиться к счастью.

Олицетворенный ею свободный, раскрепощенный и необычный мир принимался неистовым, принципиальным, в меру консервативным и не обремененным правилами личной жизни его духом, привносил то, что недоставало второму.

Золотой сентябрь небывалым образом форсировал события.

Их отношения строились без планов, вопреки всему, что становилось на пути. Аль чувствовал Изабель так, как никогда никого не чувствовал, насквозь, перенимая недостающую детскость и отдавая взамен случайно приобретенную по жизни мудрость. Четырехлетняя разница в возрасте не существовала даже при предъявлении паспортов во время регистрации в гостинице. Именно там они провели первую ночь.

Никто не смел нарушать покой новорожденной Вселенной, когда уже пробило десять утра. Голова Бэль по-детски лежала на груди Аля, от ощущения ее тепла он чувствовал себя абсолютно другим человеком, не имеющим ни проблем, ни тревог. Он видел в ее плоти истинного Ангела, подаренного Небом во спасение его души. Бэль не хотела расставания, она хотела продолжения, но на тот момент ее спутник не знал истинной причины, он понимал, что стал ей дорог, занял место значимого человека в ее новой жизни, но в остальном ослеп, начав формирование идеального образа Бэль, впоследствии оказавшегося единственным объектом его пламенной любви.

—   Знаешь, — протирая еще не проснувшиеся глаза, шептал Аль, — Не хочется уходить, не хочется расставания.

—   Я тоже этого не хочу, — с комком в горле отвечала она.

Аль приподнялся и взял в руки телефон. Часы навязчиво намекали ему, что времени остается все меньше и меньше. Решившись, он набрал номер центрального ресепшена и пробормотал:

—   Здравствуйте. Это вас беспокоят из номера 205. Не могли бы вы продлить пребывание еще на сутки?

Он целовал ножки прекрасной девы, стремясь отдать ей все то тепло, которое накопилось в нем за последние пять лет и выгорело бы полностью, если б не Бэль. В глазах светло-русой кареглазой красавицы славяно-татарского происхождения читалось колоссальное доверие проведенному с ней волшебную ночь. Аль укутывал ее белоснежным одеялом не от того, что ей было холодно, а от того, что хотел ее согреть не только физически, он начинал преподносить избраннице окружающий её злобный мир в прекрасной природной оболочке.

Зашторенная комната не нуждалась в естественном свете, потому что хватало света их сердец, переплетающих свои лучи в основательный узел.

Новая страница жизни случайно встретившихся душ оказалась общей. Прогулки по осенней столице, навязывающей ущербно-слякотное настроение, происходили в отрыве от объективной реальности, в состоянии её игнорирования – Аль и Бэль уже знали точно: «Мы не созданы для того, чтобы ковыряться в бездушной повседневности…».

Последние месяцы золотого периода календарного года хранили возникший между ними очаг настоящей семьи, в которой приготовленные совместно завтраки, обеды и ужины пополняли список самых теплых моментов жизни обоих, приступы взаимного смеха – список самых счастливых эпизодов, а запах Изабеллы обосновывался на вершине обонятельных идеалов Альберта.

*   *   *

«От правильных всегда уходят. Уходят, потому что они перестают быть интересными уходящим. Но уходят к мерзавцам, с которыми потом страдают и сожалеют об упущенных правильных. В этом мире, наверное, «половой любовью», как писал С. Довлатов, любят только подонков… Рад буду ошибиться.»

Лист лежал на столе, отсвечивая изверженную накипевшим мозгом мысль по приезде домой. Излюбленная Алем перьевая ручка вряд ли в этот момент смогла бы повлиять на ситуацию – равнодушие стало самым частым гостем в часы визитов чувств в его душу. Ежедневно наблюдая Её во сне, он одного не мог понять: «Как дальше жить?». Возможно, где-то далеко внутри себя он знал, что его ожидает счастливейшая жизнь, хотя бы потому, что его Вера уникальна – она никогда ни при каких обстоятельствах не умрет.

*   *   *

Прошло три месяца.

Нарвавшись кухонным утром на своего доброго соседа, Аль спросил его:

–   Ну что, пересмотрел вчера фильм? И каково?

–   Ну ничего так. Уже не то впечатление, видимо первый просмотр был снисходительнее.

–   Что ж, бывает.

Эдакое холостяцкое добрососедство вернуло его к повседневности, неинтересному и цикличному существованию, краски в котором словно вспышки появлялись под сильным толчком донны Веры и вытягивались её дочерью Надеждой наружу с обратной стороны.

–   49-ый уже прошел? – одна нетерпеливая женщина на остановке пыталась завести разговор с молчаливым мужчиной, устало выглядевшем в этот промозглый ранневесенний вечер.

Аль включенно наблюдал за происходящим. В его глаза уже не бросался тот чувственный налет, который обычно давился наивностью души, напротив, он не видел между двумя этими людьми никаких флюидных сплетений. «Все ясно еще в самом начале, возможно даже до начала» – вот что ужасно – тянет предсказуемостью и абсолютной бесчудностью жизни.

Задумчивое погружение в себя прервалось внезапным открытием дверей автобуса. Как в никчемном сне, качаясь, сидел он на последних сиденьях, пока в боковом окне не увидел бегущую в противоположном направлении девушку. И тут все, кипятком по спине:

–   Она ли? Да нет, показалось… Нет! Она!

Негодное расположение следующей остановки сдувало висящую на волоске судьбы возможность встречи двух бесконечно родственных душ на этой бесчувственной земле.

Когда захлопнулись двери автобуса, он уже самозабвенно летел в пятидесяти метрах от него, мчал, чтобы не упустить её, а вернее надежду на встречу с Ней. Очень частый приближающийся топот заставил активно перебирающую ногами задыхавшуюся девушку оглянуться – тут судьба и оборвала последнее, что заставляло Аля воистину жить и гореть в сей день.

С опущенной головой он приходил в себя, не ощущая твердость тротуара, не замечая ярко горящих фонарей, пока не подошел к лифту.

–   Все, – подумал он, – Бредово себя так изводить неизвестно ради чего.

Самообман, очередное убеждение в ненужности переживаний в этот вечер были бессильны. Нет, Аль уже не так опьяненно думал о Бэль, его просто озарила одна вещь: он не избавится от этих чувств, потому как они вечны.

В уютной и теплой комнате зажегся свет. Верная ручка попросилась в руку своего хозяина, ошеломленного коренным познанием вечной истины. На пустом, уставшем от покорного ожидания листе появились три заглавной буквы: «Б Е Г», разделённые впоследствии двумя втиснутыми точками.

Через секунд десять ниже Аль подписал: «Береги Её, Господь…».

Москва. Март 2018

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *