В.Митюк. 2 in 1, или век Мураками. Роман.
1.
…— А здорово у тебя получается! Как будто всю жизнь тренировался! И все прямо в цель! ….
Я промычал что-то нечленораздельное, пардон за тавтологию, но процесс прекратить не мог при всем желании, ибо стремилось все неудержимо, и даже по естественным причинам не мог прерваться на середине.… А она, тем же самым, ехидным, но весьма загадочным тоном, продолжала:
— И ты, наверное, больше ничего не умеешь, да? — и так вкрадчиво и совершенно беззастенчиво.
— Попробуй, — беззлобно огрызнулся я, отряхивая неизбежные последние капли, — все же несколько непослушных упали на джинсы, и чувствуя при сем неимоверное облегчение. Однако почему и откуда она взялась здесь, и так, что я даже не заметил?
— Ишь, чего захотел, — продолжила она, голос стал чуть приглушенным, как будто она выдавливала слова через силу, но в голосе по-прежнему звучали смешинки, — разбежался.
… Был конец августа, несусветная, почти африканская жара сменилась чередой непрекращающихся, тропических дождей, когда зонтик спасал только от прямого попадания, а любые ботинки промокали мгновенно, потому что приходилось шастать по лужам. Но вот закончились дожди — и понеслось. Продолжавшееся несколько лет безрыбье сменилось редкостным урожаем, грибница восстановилась, и поперли белые. Город наполнился невероятными слухами — мол, такого не было лет двадцать, а то и сорок, еще при социализме. Древние инстинкты возобладали, и народ помчался в лес, забросив работу, огороды, даже рыбалку, и начал сметать все подряд, — от едва пробившихся, еще мягких, не набравших плотности горькушек, до гордых, по-королевски важных, белых. Белые стояли стеной. Старики вспоминали времена грибных поездов, когда трудящиеся набивались в вечернюю электричку, ни свет, ни заря вываливались из вагонов, жгли костры, а потом мчались к одним им известным местам, чтобы насладиться радостью сбора. Сейчас такого, конечно же, не было, грибные поезда канули в лету, и все же толпы горожан устремились в лес. Мои родители даже съездили под Лугу, и мы потом всю ночь перебирали, варили, замачивали, так что я был в курсе. Костик, с которым мы вместе гоняли мяч в первой лиге, вытащил меня из города. Типа съездить за грибами в небольшой компании. Никаких противопоказаний для этого не было, совсем наоборот, мне весьма пора было проветриться, и я с радостью принял приглашение.
Вечер на подготовку — в рюкзак легко вместились и колбаса, и хлеб, и прочее, необходимое для отметки удачной вылазки — и, встретившись на вокзале, прорвавшись сквозь строй контролеров, мы отправились в путь. Как спортсмены, мы, конечно, брали только пиво, и рюкзак мой распирали три бутылки «Петровского», каждая по полтора литра. Что было кстати — похолодание сменилось настоящим бабьим летом, и легкое пиво вполне подходило для утоления жажды.
Компания подобралась разношерстная — парочка знакомых Костика, Колян, наш вратарь, их знакомые девушки, да его двоюродная малолетняя сестрица, — человек восемь, однако мы успешно взяли электричку на абордаж, и вскоре, прижатые друг к другу, неслись навстречу небывалой удаче и стоящим стеной белым. Кого-то из ребят я знал, кого-то видел только мельком, но мы быстро перезнакомились и подружились, и, когда вывались вместе с ордой на станции К., уже могли не потеряться, тем более что все, хотя бы по несколько раз, бывали здесь, и возвращались если не с грибами, то с весьма неплохими впечатлениями. Главная тропа пересекала железнодорожные пути, и мы вослед за народом направились по ней, как по Невскому. С той только разницей, что все шли в одну сторону. Мы заранее договорились, что соберемся у поворота — там, где большой валун врос в землю до основания, и где пересекались несколько тропинок. «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо…». Несмотря на значительную удаленность от Питера, потеряться было совершенно невозможно — то и дело попадались коллеги из других компаний, все пересвистывались, перекрикивались, и посему на каждый гриб приходилось по нескольку конкурентов. А в ясный день уж для самых потеряшек солнце было наилучшим ориентиром. Только придерживайся направления и не забредай в болото. Мало-помалу корзины наполнялись, только у меня на донышке сиротливо лежала парочка случайно попавших под ноги боровичков, и все. Я помнил наставления мамы — брать только то, что можешь довезти в товарном виде, и чистить прямо на месте. И посему я решил пробиться вправо — прямо через заросли. Память подсказывала мне, что после метров двухсот зарослей снова начинается качественный чистый и очень приятный лес. Где меж высоких сосен в папоротниках всегда найдется нечто замечательное. Я крикнул, чтобы обо мне не беспокоились, и дал резко вправо. Что-что, а сбор грибов к коллективным действиям я не относил. Единственное, выехать и отметить можно вместе. А так — ну кто сможет без зависти оценить и порадоваться тому, как некто рядом найдет крепенький боровичок или целую семейку?
Продравшись без потерь сквозь заросли ольшаника, я вышел на полянку, предшествующую ельнику, и обомлел — грибы уже не прятались, а как бы призывали — вот мы здесь, возьми и собери! Лес был редким и чистым, белые скрывались в траве, я нагибался за каждым, тщательнейшим образом числил и укладывал ровными рядами в корзинку. Голоса куда-то пропали, и я понял, что выбрался на свободный участка, который оставалось только застолбить и освоить. Пройдя еще метров сто вперед, я вообще понял, что попал в сказку — никаких тебе зарослей, все грибы — как новенькие, и буквально прыгали в корзину. Я вспомнил — отец говорил, что, ежели в таком месте вырос один, то обязательно нужно посмотреть вокруг — во мху, в папоротниках. И не отходить в сторону, покуда не исследуешь всю территорию вокруг. Стоп, — говорю себе, здесь и останусь. Нужно присесть и осмотреться. Вдруг где-то притаился близнец. Я так и сделал, и вскоре моя корзина уже не нуждалась в пополнении, как будто специально приготовленная на выставку российских фермеров…. Но ярмарка в Гавани уже закончилось…
Потом я наткнулся на черничник, и позволил себе слегка расслабиться, и с наслаждением слизнул несколько пригоршней уже перезревающих ягод. Язык мой посинел, как и ладони. И тут заметил несколько молоденьких, упругих моховиков, с рыжими головками, один к одному, которые тут же последовали в мою почти наполненную доверху корзинку. Посмотрел на часы — до условленного времени оставалось часа полтора, вполне успею выбраться на дорогу и посидеть, благо день выдался по-настоящему теплым и солнечным. Для этого необходимо повернуть на юго-восток, а потом уже идти напролом пару километров. Можно еще выйти на тропу, тогда будет немного дольше, но комфортней. Перед дорогой я решил глотнуть пивка из банки (кроме общественного, я взял про запас еще парочку), а потом уже двинуться в путь. Что и сделал. Однако пузырь напомнил о себе, и я расстегнул джинсы и принялся обстреливать ближайшую кочку — по поверью, на этом месте потом должен вырасти необыкновенный чудо-гриб…. И получалось весьма неплохо…. Я старался стрельнуть как модно дальше и точнее.
… — А здорово у тебя получается! Как будто всю жизнь тренировался! И все прямо в цель! ….
Я вздрогнул, но продолжал свое дело. Ну откуда она могла появиться — ведь никого в округе не было. Может, отбилась от своих? А она спокойно стояла рядом со мной и с интересом наблюдала за происходящим действом. И подкралась неслышно так.
— Наверное, больше ничего и не умеешь, да? — голос был очень приятный и мягкий. Даже вкрадчивый.
— Попробуй, — беззлобно, огрызнулся я, отряхивая неизбежные последние капли, — у меня скоро чемпионат мира…. Конечно же, чувствовал изрядное смущение, да и кому приятно, когда тебя застают за таким интимным занятием, когда этого совершенно не ожидаешь?
— Ладно, но все-таки забавно, согласись?
— Смотря кому, — я уже успокоился, и сумел заправить брюки, — а откуда ты взялась?
— Как откуда? — она ничуть не удивилась вопросу, — грибы собирала. Ответ был настолько естественным и тривиальным, что я сам чуть не рассмеялся и, наконец, решился повернуть голову вправо, где совсем рядом, прикасаясь ко мне плечом, стояла незнакомая девушка. Хотя бы посмотреть, кто посмел нарушить мое уединение.
Я машинально обнял девушку за плечи и развернул к себе. Уж лучше бы я этого не делал — стоило мне взглянуть на нее, и я понял, что пропал.… Из-под синей бейсболки выбивалась темно-каштановая челка и падала на удивительно чистый лоб. Глаза, в которых плясали золотистые чертенята, ехидно улыбались, загар не скрывал веснушек по обе стороны остренького носика. А улыбка — девушка улыбалась необыкновенно и загадочно, ну, типа — а что теперь ты скажешь? Я заглянул в ее глаза и утонул — попал безоговорочно и окончательно. Почувствовал предательскую дрожь в коленках, будто должно случиться нечто ужасное, и мне неведомое. Еще можно было все обратить в шутку, повернуть назад — мало ли чего может случиться, в общем, ничего особенного. Пусть на грани. Ну вот, пошутили — и все, потом вместе посмеялись над ситуацией, разбежались, в крайнем случае — обменялись номерами телефонов. Но я почувствовал, как растворяюсь в этих глазах, и рассудок больше не действовал, как будто все было предопределено заранее. Запрограммировано на единственный вариант. Я просто поцеловал ее в чудные глаза, легко, только прикоснувшись, а потом — в губы. Мелькнула мысль — как это со стороны — парень с наспех заправленными штанами, в брезентовой куртке, и прижавшаяся к нему незнакомая девушка. Но только на мгновение. Она не отвела губы. Напротив, ответила, и мы не размыкались, насколько хватило дыхания. Ее губы пахли черникой — наверняка, тоже лакомилась по ходу, и были необычайно сладкими. Вздохнув, мы поцеловались снова, и она непроизвольно прикрыла глаза. Веки мелко дрожали. Мы еще сильнее прижались друг к другу, и я чувствовал, как синхронно стучат, вырываясь их грудной клетки, наши сердца. Такого еще со мной не происходило — одно лишь мгновение перевернуло все. Перехватило дыхание, и я не слышал ее слов…
Мне казалось, что ощущение полета продолжалось бесконечно. Мы вместе парили над пространством, и приземлялись, почти достигая пика и проваливаясь в неизведанное пространство, хотя в действительности ничего не происходило. Я держал ее руку, немного дрожащую, теплую и незнакомую…
Совершенно неожиданно, но неизбежно, послышались, неумолимо приближаясь, призывные голоса:
— Наташка, ты где? Мне казалось, что они окружают со всех сторон и безжалостно швыряют на грешную землю. — Наташка, ау!
— Черт, — недовольно простонала девушка, — ну что это…. В кои веки… и то достанут…. Обняв меня за шею, она чмокнула в щеку, не поднимая глаз:
— Ну, вот и все, я побежала…
— А как же? … — только успел сказать я, но она пожала плечами, и этот жест мог означать все что угодно, кроме того, что она вот сейчас исчезнет, и все… Я чувствовал, что должен что-то сделать, сказать хоть слово, но впал в какой-то, до сих пор не объяснимый ступор. Она больше не смотрела на меня, подхватила свою корзинку и скрылась меж сосен. Несколько мгновений я мог видеть ее удаляющуюся фигурку, и все… Действительно, чего они раскричались? Могли бы и по мобильнику позвать….
Я кинулся за ней, но было поздно. В лесу найтись или встретиться можно было только абсолютно случайно…
Я не мог понять, почему она так быстро исчезла, не сказав ни слова? Испугалась, или просто не хотела, чтобы ее могли увидеть с кем-то? Скорей всего, именно так — когда ее окликнули, мне показалось, что женские голоса сливались с мужскими. Ну, могла хотя бы спросить, как меня зовут, или еще что-то? А, может, ей и незачем вовсе?
Голова у меня гудела, и я ничего не мог с собой поделать. Я заметил и подобрал оброненную девушкой бейсболку с надписью JVC. Бессмысленно покрутил ее в руках — она еще хранила ее запах, и даже парочка волосков прилипла к подкладке. И больше ничего. Все же я завернул ее пакетик и засунул в рюкзак как единственное напоминание о незнакомке.
Еще не пришедший в себя, я медленно побрел к дороге. Но сбился, и снова залез в чащу. Теперь на грибы совершенно не обращал внимания. Но они опять нагло лезли и выпрыгивали из-под ног. Однако на дорогу я вышел раньше наших. Чтобы чем-то себя занять, принялся перебирать грибы — один к одному, только крепкие и ядреные, как учила мама, чтобы не заниматься этим дома. К сожалению, это занятие не отвлекало — руки делали свою работу почти механически, а с головой что поделаешь? Я тщетно надеялся, что, может быть, среди проходивших мимо грибников объявится моя сбежавшая красавица, но нет, и даже если бы появилась, то что бы я сказал? «Здравствуйте, Наташа. Вы меня помните? Мы только что встретились…. Давайте познакомимся». Представляю ее реакцию…. Какие только мысли не перлись в голову. Я злился то на себя, то на ее неведомых спутников, и опять чувствовал неведомую мне до сих пор дрожь, что-то сдавливало внутри…. И постоянно видел перед собой только ее сумасшедшие, странно меняющиеся глаза, сначала — смешливые, золотистые, потом — удивленные и растерянные, больше всяких слов говорившие о внезапном и остром желании. Почему же я не задержал ее? Увы, сейчас сожалеть об этом было поздно. Что случилось, то случилось, и невозможно обратить время. Возможно, и для нее это было случайным, спонтанным, и потом она ни за что не захочет признаться себе в этом — началось с шутки, и вот. И она захочет навсегда забыть этот эпизод как проявление слабости. Или же наоборот, только прихоть. Подумаешь, поцеловалась с незнакомым парнем. Но об этом я подумал уже потом, когда мои тщетные поиски окончательно зашли в тупик.
Вскоре стали подтягиваться наши — по одному, по двое, и наконец-то компания воссоединилась. Все оказались на высоте — с таким уловом не стыдно возвращаться в город. На полянке, неподалеку от обочины, мы устроили пикник. Все было заготовлено заранее, оставалось только разложить снедь по одноразовым тарелочкам, раздать вилки, стаканчики и приступить к делу.
Все бурно радовались успеху, явно чувствовалось всеобщее возбуждение, так что народ не заметил моего подавленного состояния. По крайней мере, ничего не сказали, и веселье продолжалось. По неведомому мне раскладу — вышло так, что все неминуемо разбились по парам, женщины всегда, как им кажется, более предусмотрительны, и мне тоже заранее была предназначена определенная девушка (чтобы кто-то случайно не положил глаз на другой объект). Я, конечно же, о том даже не подозревал. Правда, задумка эта ни к чему не привела — я ограничился вежливой передачей бутербродов, стаканов и теми необходимыми в компании мелочами, без которых она не может органически существовать. Тем более что Марина была двоюродной сестрой — кузиной, как говаривал, Костика, и почти что своей. Костик же в настоящее время скорбно переживал разрыв со своей девушкой, и потому был как бы свободен. Вот только предмета вожделения не было, и, похоже, до сих пор переживал. Может, кто имел на него виды сейчас, но пока ему было не до того — сначала, что ни говори, необходимо обрести некоторое равновесие, успокоиться, а уж потом. Костик грустно улыбался всем, собирал хворост, подбрасывал ветки в разведенный нами костерок. Кто-то насаживал кусочки хлеба на ветки, держал над огнем, пока не появлялась румяная корочка, — и все. Но, по любому, без костра представить себе вылазку за грибами невозможно.
Через пару часов, нагруженные и разгоряченные, мы двинулись к платформе. И я опять вглядывался в каждую проходившую мимо девушку, пытаясь увидеть в ней Наташу. Но сколько электричек, и, вполне возможно, она уехала раньше, или еще не пришла к станции, или же вообще приехала на машине, которых было в лесу, как на Невском. В электричке стало заметно, как намотались девушки за день, и, спев для порядка парочку песен, большинство стало клевать носом, Марина задремала, привалившись к моему плечу. Я даже слегка приобнял ее, но, при всем желании, не смог бы относиться к ней иначе, потому что воспринимал только лишь как сестру своего приятеля. Это было и самовнушением, и заблуждением одновременно. К тому же она была слишком мелкой по нашим (глубоко ошибочным, как выяснилось впоследствии) понятиям — всего-то второй курс культурной академии. Скорее всего, в то время и она относилась ко мне точно также. Хотя нет — тогда я увидел ее в первый раз, но Костя расписывал ее, как очень хорошенькую, чуть ли не красавицу. Марина действительно показалось мне симпатичной, однако все мои мысли были далеко, и я, наверное, тогда просто не врубился…. Позже мы с ней встречались еще в различных компаниях, и кому-то это дало основание сделать некоторые выводы. Пусть до некоторого времени они нисколько не соответствовали истине, и это было для меня даже к лучшему.
… Вечером я вывалил на стол содержимое корзинки, и заслуженно удостоился похвалы матери, приготовившейся неизбежному злу — переборке — мол, придется все заново перебирать, и заодно поддевшей отца:
— Вот видишь, Саша, как нужно грибы собирать, а не швырять в корзинку все подряд! Ни одного рыхлого или старого. Молодец, Димочка! — так меня зовут, — все надо обрабатывать прямо на месте. Чтобы ни листочков, ни иголочек. Иногда, конечно, может попасться случайно. Но все-таки.
Отец вздохнул, взял ножик, и мы стали их чистить, мочить и резать, а потом варить в большой кастрюле.
Я же принял душ, достал из рюкзака бейсболку, и повесил на гвоздик прямо над компьютером — там, где гордо висели вымпелы и медальки, заслуженные мною в спортивных баталиях. Шутка.
2.
Сначала я решил разбить город на квадраты и прочесать вдоль и поперек. Вызвал на монитор план города и понял, что это дело абсолютно безнадежное — мало того, для того чтобы встретиться, необходимо, чтобы совпало не только место, но и время. Значит, тогда мне придется не меньше, чем по паре недель колесить по каждому микрорайону, торчать на остановках, проехать по всем маршруткам. И того выходило не менее пары лет. А если она ездит на машине, или работает в разные смены, или учится — пары начинаются в разное время — знаю сам, ведь только что закончил институт. Да за это время разное может произойти — Наташа может выйти замуж, переехать, сменить в конце концов работу. Мне почему-то казалось, что она не замужем, хотя оснований думать так не было. И что тогда? — Да ничего, разве что случайно. Но как мне ее узнать? — Я представлял, что ее образ через некоторое время неизбежно сотрется из памяти, а нарисовать ее портрет. Ну, не умею я, как и многого другого. Полная бездарь. Мог и вообще не узнать в городской одежде. Но уж ее необыкновенная улыбка навсегда врезалась мне в память. Именно выражение глаз, улыбка, сменяющаяся на растерянность, постоянно преследовали меня. И мне представлялось жутким и невозможным то, что я не смогу узнать Наташу. Вот такие перспективы представлялись мне. Но пока еще была золотая осень, и я решил еще раз съездить в то самое место.
На сей раз я ничего не сказал никому, только родителям, что решил пробежаться по последнему слою, взял отгул и сел на электричку. Отцовская девятка была на ходу, но я все равно решил ехать на электричке. То есть использовать и такой шанс. Увы. Слой прошел, и лавина грибников спала. Я одиноко бродил по лесу, с удивлением наполняя корзину. Среди переростков попадались и молоденькие грибочки, и зрелые, нетронутые боровички. Я не стал продираться через чащу, а постарался выйти известной мне тропинкой. Иногда мне казалось, что вот, вот это самое место. Но стоило обернуться, как деревья приобретали совсем не знакомые очертания, и место казалось чужим и неуютным. Проплутав часа полтора, я, наконец, вышел на ту самую полянку. Мне казалось, что примятая трава до сих пор хранит наши следы, и, стоит мне закричать, как раздвинутся ветви и появится потерянная мною девушка. Теперь я все сделаю, чтобы встретиться с нею снова, даже не представляя, что скажу при встрече. Я закрыл глаза, и так явственно представил появление Наташи, что внезапно закричал во весь голос: «Наташа! Наташенька!» Но бесстрастный лес ответил мне тишиной, и даже эхо исчезло в его недрах. Некоторое время я стоял, как зачарованный, и ничто не могло вернуть меня в реальность. Конечно, я понимал, что влюбился в созданный мною же воздушный образ, возможно, весьма далекий от реальности. На секунду мне показалось, что появилась она, что она тоже меня ищет, но фантом растаял в лесной глуши. Прошло две недели, и начало смеркаться раньше. Вздохнув, я засунул корзину в рюкзак и поплелся напрямик к станции…. Опавшие листья шуршали под ногами, ветви так и норовили садануть в глаз. Мне было себя до противности жалко, и обидно оттого, что, однажды встретив девушку, не удержался, и не удержал ее. И казалось, что дальнейшая жизнь не имеет смысла…
Все же в городе я не оставил надежды. И, понимая, что дело абсолютно безнадежное, вернулся к первоначальному плану, начав с исследования линий метрополитена…. В какой раз я с тупым упорством, тупо, и последовательно, неадекватно оценивал ситуацию. Ну что из того, что случилось? Ну, встречу. «Ах, молодой человек! Я так все ждала, что мы встретимся, и думала только о Вас! Вы произвели на меня неизгладимое впечатление…». И прочее, не менее лестное для меня. Я опять ставил себя в центр мироздания, позабыв о том, что являюсь маленькой его частичкой, ничем не примечательной. Ну, тут уж я загнул. Я — это я, какой ни есть, и посему имею право на мысли и переживания. Правда, мало кому это интересно…
Ладно, вернемся к метро. Линий и станций пропасть. Если стоять у каждой, в определенное время, то не исключено, что мои поиски увенчаются успехом. Хотя бы для того, чтобы каким-то образом, чтобы поставить точку над «и», а дальше — как получится. Поставив себе срок пару месяцев, но разве чувства имеют срок давности? я начал…. Впрочем, я попытался совместить поиски — скорее, наблюдения, с неизбежными делами, возникающими в силу жизненной необходимости…. Ибо работа моя — основная, естественно, скажем так, приносила доход скорее условный, хватало только на обеды и транспорт. И посему я не расставался с мобильником. Чтобы со мною всегда можно было связаться в случае необходимости. Вот еще статья расходов. Я почти прекратил встречаться с друзьями, только пару раз в неделю ездил на игры, без этого я вообще превратился не знаю в кого. Дома родители пытались до меня достучаться, но я отмалчивался, наскоро перекусив, уходил в свою комнату, и влезал в интернет. Мама сказала: «Митя, у тебя вид какой-то потерянный, что случилось?» — а я не мог ничего ответить, отшучивался, и начинал рассказывать про футбол и работу…. Она слушала, кивала, а потом говорила что-то одобряющее, а в конце: «Но ты какой-то несчастный». Я смотрелся в зеркало — ничего особенного, нормальный двадцатичетырехлетний парень, не хуже, не лучше. Но себя-то не обманешь — у меня на самом деле был довольно-таки жалкий и растерянный вид, хотя и работал, и играл. На работе, как на работе, там большинству только до себя, с ребятами — тут команда, и подводить не имеешь права. Хотя была парочка эпизодов — как-то стою я на выходе у одной станции, и тут ко мне подваливает: «Молодой человек, не хотите ли расслабиться?» — да еще такое создание. Я так опешил, что даже не послал. Та куда-то свалила, зато через некоторое время приперлась другая, помоложе. «Сексом не интересуетесь?» — да я ради может этого (не только) торчал здесь. «Да, но я слишком дорого беру». Глаза у той стали квадратными, наверное, приняла меня за коллегу, посягнувшего на его территорию, и тоже ретировалась.
Как ни странно, именно это происшествие вывело меня из ступора. Я внимательно всмотрелся в стеклянную дверь входа в метро — ну и ну, действительно. На кого только стал похож — глаза ввалились, побрит неаккуратно, куртка… Н-да. С таким видом и остается рассчитывать на подобных особ. Или даже они подошли ко мне из жалости? «Все, сказал я себе, начинаем новую жизнь!» В чем она должна была заключаться, я не знал, но бесцельные стояния и метания по поездам метро, где и вовсе до меня никому не было дела, прекратил. Последний месяц я вообще избегал контактов, даже по мобильному телефону меня трудновато было достать. «Где ты бываешь? — спрашивали у меня, — почти все время недоступен?» — К счастью — так мне казалось, метро почти надежно блокировало звонки, и там я мог предаваться унынию. Даже SMS почти не читал. И не отвечал на большинство.
Вечером, наконец-таки выйдя в интернет, я получил накопившуюся за несколько дней почту. Ничего заслуживающего внимания не было, но отвлекало от мрачных мыслей. Я наскоро набросал ответы. Вежливый такой. Что ни говори, переписка давала возможность отстраняться и оставаться невидимым, скрывать эмоции. В очередной раз я подумал о Наташе. Нет, это неверно — думать о ней я не прекращал ни на мгновение. Ну, встречу я девушку, а она сделает удивленные глаза, мол, что за тип пристает или вообще…
Я увидел лес, ту самую поляну, и внезапно материализовавшуюся девушку. Она смеется, и смех ее рассыпается хрустальными осколками по полянке, уносимый солнечным ветерком. А я, совершенно серьезно, заглядываю в ее корзинку, и вижу упорные грибочки, пересыпанные осыпавшимися иголками, веточками папоротника:
— Ого, сколько набрала! — Или набрали? — я не знал, можно ли переходит на «ты». Нет, путь будет «ты». А потом выбираю двумя пальцами самый крепкий боровик, будто бы боюсь к нему прикоснуться:
— Фу, это же самая настоящая поганка! Ложный белый! — и со знанием дела объясняю несуществующие отличия, импровизируя, как Кио. И собираюсь зашвырнуть его подальше. Девушка сначала недоумевает, а потом понимает, что я ее разыгрываю, притворно возмущается, а потом мы долго о чем-то беседуем. Я держу ее руку, мы обмениваемся телефонами, понимая, что эти мгновения быстротечны…. Ее зовут, она убегает, посылая мне воздушный поцелуй, но мы уже знакомы, и я знаю, что завтра — послезавтра непременно найду ее в Питере. Сознание мое заволакивает розовая темноты, я окончательно проваливаюсь в сон, и просыпаюсь просветленным и выздоровевшим…
Сегодня тренировка, игры нет. И я в последний, как мне кажется, раз, проезжаю выбранный маршрут. Голову уже не застит туман, я обмениваюсь взглядами со встречными, иногда получаю в ответ улыбку, и вдруг мне кажется, что я вижу ее…. Теперь она в синих джинсах и кожаной курточке. На голове — темная шапочка, из-под которой выбиваются темные волосы. Я незаметно слежу за девушкой, она выходит, поднимается по эскалатору. В руке у нее кожаная сумочка, она что-то говорит по мобильному телефону. Переходит улицу, и останавливается на трамвайной остановке. Я следую за ней, смешиваясь с толпой, не опасаясь быть узнанным. Теперь на мне куртка и небольшой рюкзачок с книжкой и формой. Пока все, что я думал сказать ранее, вылетело у меня из головы. Но я думаю только о том, чтобы не потерять ее. Подходит трамвай, она садится в среднюю дверь. Мне туда не попасть, я протискиваюсь в последнюю, и, задевая рюкзаком пассажиров, пробираюсь поближе к девушке. Лишь бы не пропустить, когда она выйдет! Дрожь в коленках куда-то пропала сама собой, и я уже не думаю, что и как буду говорить. Она выходит через три остановки, осматривается, и я по-прежнему следую за ней. Девушка заходит в «Копейку», я в соседнюю дверь, в киоск с CD-записями, и, делая вид, что рассматриваю диски, поглядывая на выход из магазина. Минут через 15 она появляется, уже с пластиковым мешочком, и поворачивает налево. Я продолжаю свое наблюдение, и иду за ней полквартала, благо уже начало темнеть, а народу на улице еще достаточно, чтобы оставаться незамеченным. Как Киндзуми за Симамото. Кто не читал, загляните в Мураками! Она вдруг замедлила шаг, явно собираясь обернуться, и я подумал, что сейчас самое время. Обогнав ее, я, осторожно, чтобы не напугать, сказал:
— Наташа? — и удивился, как не потерял дара речи. Определенно, это была она. Девушка удивленно вскинула брови:
— Нет, молодой человек, Вы ошиблись.
— Да нет, точно. Вряд ли бывают настолько похожи…
— Значит, все же бывают! — она улыбнулась, неизвестно чему, и эта улыбка окончательно рассеяла мои сомнения. К тому же меня зовут Олей.
— Разве?
— Ну конечно. Тем более, я Вас тоже не знаю. Хотя у меня память на лица превосходная.
— У меня тоже, и я не могу ошибиться. Мы по-прежнему шли рядом, и я напряженно думал, что бы такое сказать, чтобы убедить ее. Ладно, — слукавил я, — тогда, может быть, зайдем попить кофе? — Я случайно увидел на углу вывеску маленькой забегаловки, на стеклянном окошке которой бегали электрические точечки, обрисовывающие контуры мороженого в вазочках. На удивление, девушка согласилась. Но неужели это не Наташа? Такого просто не могло быть!
Я заказал два кофе, которое моментально нацедили из кофеварки, и два по сто мороженого, благо мои финансовые возможности позволяли такие невеликие траты.
— Ну, расскажите мне, какая это Наташа, как вы познакомились… Она сняла шапочку, и волосы рассыпались по плечам, точно так же, как тогда. Мельком взглянув на ее руку, я не заметил обручального кольца, что ж, это шанс.
Я вкратце, опустив только одну подробность, поведал ей свою историю, будучи полностью уверенным в том, что ей самой это хорошо известно, не забыв представиться. Она слушала, как будто в первый раз, иногда покачивая головой и удивленно улыбаясь. А потом спросила:
— Ну и что Вы собираетесь теперь делать?
— Искать, пока не найду и встречу случайно. Я мог теперь говорить абсолютную правду, зная слушателя.
— Повезет, наверное, ей… — задумчиво произнесла она, — а я могу чем-то помочь?
— Разве что дадите телефон, — уж это я нагло решил спросить в первую очередь.…
— Что же получается — говорит об одной девушке, а тут телефон просит?
Теперь я пожал плечами:
— Обстоятельства меняются. Имена — тоже.
— Хорошо, оригинальный способ знакомиться с девушками придумали, — она взглянула на часы, — а теперь мне пора.
Мы прошли еще немного, я нес ее сумку, и, не смотря ни на что, сердце выпрыгивало у меня из груди.
— Все, дальше не надо. До свидания.
Она вошла в подъезд, а я еще минут десять стоял, гадая, какое же зажжется окно. Но теперь это было не важно.
На тренировку я неизбежно опоздал, но выложился полностью — и откуда только взялись силы!
… После тренировки мы как всегда ехали вместе с Костей и Мариной, которая изредка захаживала к нам и на игры. Жили они на одной со мной линии, в трех-двух станциях. В этот раз я по известной причине был более чем оживлен, и Марина, ехидно посмеивалась, спросила:
— Что-то ты сегодня больно веселый. Влюбился, что ли? — почему-то, разговаривая со мной, зачастую придерживаются подобного тона, хотя, как мне кажется, повода особенного не давал. На сей раз я нашелся.
— Лисица хитрая! — смотри лучше, как на тебя парни пялятся! — это почти всегда было правдой, несмотря на то, что она носила довольно мешковатую куртку, а длинные русые волосы прятала под шапочкой. Наверное, сегодня я был достаточно естественен, потому что она, пробурчав, обернулась:
— Где? — но в вагоне было свободно, и, как назло, ни одного парня, кроме меня — Костя уже вышел.
— Обманули дурака на четыре кулака! — рассмеялся я, а она хлопнула меня сумочкой, и выскочила — двери открылись, и ей пора было выходить. Я помахал ей рукой и снова впал в состояние эйфории. Которая моментально рассеялась после прихода домой. Я принял душ, кинул форму в стирку, поужинал и стал думать…
… Без сомнения, Наташа меня узнала. Я был в этом совершенно уверен. Если только не ее сестра близнец. А что, интересно. Но почему ж тогда не призналась? Не хотела, чтобы знакомство продолжилось? А телефон, почему же дала свой телефон? Значит, все же не исключала возможности нашей следующей встречи? Я внезапно похолодел. А что, если? Может, у нее кто-то есть? Где-то я прочитал сентенцию — если вы знакомитесь с девушкой, и даже рассчитываете на взаимность, то будьте готовы к тому, что у нее наверняка кто-то есть. И, встречаясь с вами, она еще некоторое время как бы по инерции будет продолжать встречаться с Вашим предшественником. Со всеми вытекающими последствиями. То есть, будет ходить вместе с ним к общим друзьям, в кино, музеи, и, возможно, строить планы на будущее…. Выходя из дома, предусматривать разные мелочи — как, например, подкраситься, если свидание после работы, что надеть, если придется потом… Снимать… И будет смотреть в глаза, говорить, слушать, и делать выбор, в котором я неизменно окажусь проигравшим. Если это так, то, в любом случае, мне нужно быть готовым к этому. Но я не был готов. Нечто вслепую резануло меня по сердцу, и хорошее настроение как рукой сняло. Я пал в пучину необъяснимой ревности, неизвестно к кому — вообще ко всему, чего она могла желать и к чему прикасаться. Это состояние было ужасным. Поскольку в ее представлениях я, как личность, отсутствовал. Выстроенная мною же модель доводила белого каления. Кровь приливала к вискам, в голове стучало, и я не стал звонить Наташе — Олей я просто не мог ее назвать.
Прошло несколько дней, и, пересилив себя, я набрал запомненный мгновенно номер.
— Привет, это я.
— Кто — я? — она задумалась, не узнав мой голос, что не мудрено.
— Дима.
— А, здравствуй. Ну, как, нашел свою Наташу?
— Нет, но не теряю надежды.
— Хорошо. Желаю удачи.
— А ты как?
— Нормально, работаю, учусь.
— Где? — мне и эти минимальные сведения были интересны, ведь я не знал о ней практически ничего.
— Да там…. — она произнесла название одного из финансовых вузов…..
— Ну и как?
Мы поговорили еще пару минут, а потом я спросил:
— Может, нам встретиться? — по телефону я был гораздо смелее, и, как мне казалось, чувствовал ее расположение.
— А как же Наташа? — в любом случае, следовало ожидать этого вопроса.
— Просто посидим, поговорим, кофе попьем. Или можно куда-нибудь сходить. Она немного помедлила:
— Хорошо, только позвони дня через три, пока я все время занята. В принципе, это ее ни к чему не обязывало.
— Договорились. Я чуть ли не летел на крыльях — какая разница, как ее зовут, главное, у меня появился хоть маленький, но шанс.
Тогда я еще ничего не подозревал о законе парности событий, и, тем более, о том, что вскоре придется испытать его действие на себе.
3.
Два месяца моих бесплодных, иногда целеустремленных, иногда хаотических поисков жизнь все-таки не стояла. Святое дело — два-три раза в неделю футбол, изредка встречался с друзьями, работал каждый день — куда ж денешься, и по мере возможности пытался подработать. Более того, у меня даже была девушка — по крайней мере, так могли считать знакомые по всем внешним признакам, и даже номер ее телефона был записан на моем мобильнике. Мы не ходили друг к другу на свидания, хотя я несколько раз провожал ее домой, тряс тоненькие пальчики, и как-то раз шутливо поцеловал в щечку. Наверное, это было не совсем честно по отношению к девушке, но я как-то не думал об этом. С Мариной мне было просто общаться, почти как с Костей, и жизнь эта проходила в совершенно ином измерении, ибо мысли мои были совсем далеко.
С некоторого времени Марина стала приходить к нам на игры, чтобы хоть как-то поддержать нашу, увы, слабо выступающую в этом сезоне команду. Мы играли на улице, не взирая на погоду, а немногочисленным зрителям сидеть на скамейке или прыгать около поляны — удовольствие ниже среднего. Нам-то что — мы гоняем, а болельщики что-то кричат, подбадривают. Марина же одевалась сообразно этому — толстый пуховик, шапочка, широкие джинсы и ботинки на толстой подошве. Иногда она ловко пинала вышедший из игры мяч, и ребята время от времени звали ее на поле. А после игры весьма едко комментировала наши промахи. И вообще была в курсе футбольных событий. То есть, легко отличала Бэкхема от Зидана, а «МЮ» от «Барселоны». «И откуда ты все знаешь?» — спрашивал я, а она отвечала, что с дачи их с Костиком родителей находились рядом, и вообще вокруг были одни мальчишки, и волей-неволей приходилось участвовать в играх пацанов, и ее считали за свою. «Это правильно», говорил я, не зная как продолжить беседу, да того и не требовалось — Марина выходила, и я ехал еще пару остановок. Со временем стали появляться общие темы, и недолгую дорогу мы уже могли подшучивать друг над другом, обсудить книгу или фильм.
Как-то раз в метро было жарковато, и Марина сняла шапочку. Волосы у нее были стянуты несколькими заколками, и я, чтобы пошутить, взял да и вытащил парочку. Длинные блестящие русые волосы рассыпались по плечам, а она недовольно пробурчала, подернув плечами: «Ты что, опять собирать надо!» — «А так даже лучше, и ты совсем ничего, даже симпатичная», — этот неуклюжий комплимент, наверное, оказался к месту — потому что «даже» к Марине ну совсем не подходило. Если честно признаться, то Маринка была красавицей, и наверняка знала об этом. Она и сейчас…. Посему такое ее никак не могло обидеть. «Нахал, — улыбнулась она, — и тут вагон качнуло. Я схватился за поручень, а Марина спиной прямо на меня, и я — шутка моя повторяется, но действует безотказно, шепнул ей на ухо: «Вру, конечно, хорошенькая, смотри, как на тебя глазеют!» — что на сей раз это было истиной правдой, поскольку я еще раньше заметил, что несколько молодых ребят примерно нашего возраста с интересом поглядывают на нее. И она также моментально отреагировала: «Где?», машинально поправив выбившиеся из-под шапочки пряди — «Да все!» … Она улыбалась, и смотреть на нее было приятно. Наверное, у нее был какой-то парень, но и в нашей компании ей было интересно. Ну и хорошо.
Девушка вышла, а я достал последний «Спорт-Экспресс» с результатами предпоследнего тура, в котором практически решалась судьба медалей. В отличие от нашего чемпионата, в котором прошло всего несколько игр. Мы сегодня, наконец-таки, победили. «Это все потому, что я пришла!» — шутила Марина после игры, а Колян, отстоявший насухо, не полез в за словом в карман. «Ну, тогда в следующий раз чтобы была группа поддержки!» — «Что, в купальниках и с колокольчиками?» — «Ага, и чтобы помпончики, ленты». — «Группа будет, а вот купальники не гарантирую. Разве что в Сочи переедете». — «Значит, пока без них». Это уже сказал Костик, удостоившийся шлепка варежкой. Хотя, конечно, интересно было бы посмотреть на них при плюс трех, да под мокрым снегом.
В общем, в этот период меланхолия моя сменялась редкими всплесками холерической активности, звонками по мобильнику — мои клиенты вызывали, и я должен был мчаться, чтобы выполнить свои обязательства. И посему мне приходилось время от времени класть на телефон по стольнику, как позволял бюджет. Ну не все входили в мое положение и слали SMS. А время почему-то заканчивалось в самый неподходящий момент.
В конце октября, уже после встречи с Наташей, на следующий день после того, как я решился все-таки позвонить, я ехал на очередную халтуру. Заказчик что-то говорил, я давал консультации, а электронный оператор бесстрастно списывал с моего счета цент за центом. Телефон некоторое время проработал, а потом пропищал что-то и сдох. Лимит закончился. Я, сдержанно чертыхнувшись, судорожно нашарил в кармане заветный стольник, и, заметив знакомую вывеску, выскочил из троллейбуса (да, приходится пользоваться столь экзотическим транспортом), побежал через улицу. Только половина восьмого, значит, успею, и, если повезет, минут через десять меня подключат снова. Да, вот и средство жизнеобеспечения… Я открываю дверь, врываюсь и прыгаю к столику, где лежат незаполненные бланки…
… А за несколько дней до того…
Мы возвращались после игры злые, расстроенные. Хорошо, что никто не видел нашего позора — группа поддержки на этот раз была озадачена какими-то курсовыми и консультациями. Да, 2:7 — это нечто. Еще один такой провал — и, прощай, кубок. Обидней всего было не выйти из полуфинальной группы, когда, казалось, мы уже набрали ход. Костя сегодня безбожно мазал, рвался вперед, но ни разу по мячу так и не попал, полузащита вообще провалилась. А уж Колян — тот шел, не поднимая головы. Я-то забил свою дежурную пару, но этого оказалось недостаточно. «Марины не было, — сокрушался Костя, тряся светлой гривой — несмотря на то, что они двоюродные, были похожи как близнецы, разве что Костя на четыре года старше, и на столько же дюймов повыше, — вот почему и проиграли». — «Точно, — подтвердил Геныч, — теперь без талисмана никуда». — «У нее занятия, — извиняющимся тоном добавил Костя, — но на следующую игру будет целая группа поддержки, несколько подружек приведет». — «Если так будешь мазать, ничего не поможет, — я был зол и категоричен, — своих девушек тогда приводите». Мне было невдомек, что подобная ситуация может случиться не только со мной, или же их подруги равнодушны к футболу. Она, конечно перманентная, рано или поздно все налаживается, но на душе стало паршиво. Я задумался, и чуть не прослушал, как Костя сказал: «Ну ладно, приходите послезавтра, у меня день рождения и все такое, родители уезжают, так что можно не стесняться». Такое предложение было явно в жилу, потому что мы давно не собирались вместе, только иногда пили пиво в раздевалке после игры… «И девушек приводите, — и, обернувшись ко мне, — тебя-то это не касается». И оставил меня в некотором недоумении. Мы обсудили некоторые детали, и разошлись. «Есть такая буква, — подумал я, — расслабиться можно». Судя по всему, народ будет практически непьющий, что хорошо — уж больно плохо на меня действует зелье.
И посему в пятницу, вернувшись с работы и переодевшись, я прихватил с собой необходимое и порученное мне для застолья и попехал к метро — как я уже говорил, до Марины было две остановки, а до Костика — четыре. Настроение мое в который раз внезапно сменилось, и я думал, что мне будет сложно не портить своим кислым видом компанию. Случайно меня посетила шальная мысль — а вдруг там случайно — ведь все бывает на свете — окажется Наташа, а я просижу бесцельно дома. Мысль была совершенно идиотская, я усмехнулся, и через несколько минут подходил к Костиному дому. Я там бывал пару раз, забегал по делам, поэтому легко нашел среди новостроек — квартал туда, половина — туда, потом налево. Стандартный вариант.
— А где твоя девушка? — спросил Геныч прямо с порога, — он пришел раньше и теперь встречал гостей.
Я не успел ответить, как из коридора донесся голос Костика:
— Да ему не надо, он у нас сегодня блатной. А твоя? — теперь вопрос задавал я, — здесь, что ли? — под вешалкой в прихожей уже стояли две пары сапог, и из комнаты доносились веселые голоса.
— Сейчас придет, и еще приведет, — усмехнулся Костя, а я не понял, к кому это относится — ко мне или же к Генычу, и легонько двинул его кулаком. Потом поставил сумку с провизией, переодел обувь, и только хотел спросить, чем мне сейчас заняться, как раздался звонок, и в квартиру ворвались еще три прекрасных создания. Увы, среди них, как и следовало ожидать, не было той, о которой я мечтал. Но все же подумал, что не только своими страданиями жив человек, и жизнь все же не такая плохая штука, когда есть друзья, дом и множество интересных занятий.
— Здрасьте! — дружно хором произнесли вошедшие, — Тамара, Вика…. Марину я уже знал, и мы принялись раздевать их, создавая толчею, пытаясь развесить куртки и дубленки на свободные крючки. Обувь, как и мы, девушки принесли с собой. Я удивился, заметив, что Марина на этот раз сменила куртку на коротенькую дубленку, а бесформенные джинсы на обтягивающие. Волосы она распустила, и она падали почти до пояса. «Вот это да! — подумал я, раньше все посмеивался. Что же, и сейчас. Молодец». Других девушек я не успел рассмотреть толком, потому что они сразу же побежали на кухню, что-то доделывать и дорезать. Женщины — они всегда себе работу найдут, если даже кажется, что все уже сделано. Ну, единственное — все в джинсах. Вот такой унисекс.
Через несколько минут стол был уставлен салатами, закусками, обивками, бутылками, и мы, преодолев суету, расселись по местам. Кто на стулья, кто на диван… Я сел на стул — так удобней, и ни к чему тянуться не надо. Моей соседкой слева стала Марина, как я понял, именно ее имел в виду Костя, что ж, мне проще, — как бы уже при деле и спокойно могу присутствовать, справа — девушка по имени Тамара. Полненькая, в очках, и, как вскоре выяснилось, большая любительница поговорить. Чему было вполне реальное объяснение — все девушки учились в Институте культуры, ныне называемом академией, только на два курса старше Марины. Сначала, как мне кажется, мы были несколько скованы — все же в такой компании оказались в первый раз, но через полчаса уже болтали на различные темы, ибо и круг интересов, и знания у нас был относительно общим. Почти все читали последние произведения Кинга, Газданов — ну кто не знает, не говоря уже Фоулзе и Мураками, особенно модного в этом году. Я-то старался больше слушать, ведь было чрезвычайно интересно, типа узнать иное, не схожее с моим, мнение. Но, признаюсь, иногда и поглядывал на Марину — я и не подозревал, какая она красивая. Сейчас она немножко раскраснелась, голубые глаза излучали тепло, русые волосы ниспадали на плечи.… Иногда, правда, я не упускал возможности подколоть ее, или вставить шпильку — уже по привычке, да и она не отказывала себе в этом. И, кстати, она тоже не так часто вступала в дискуссию. Когда же я начинал нести несусветную чушь — со мной это бывает, она пихала меня под столом ногой, и я по-братски отвечал тем же. А споры разгорелись не на шутку Тамаре вдруг показалось, или у нее был-таки комплекс, что полных девушек никто не любит, только развлекаться. «Вот ты скажи, — она обращалась ко мне, как за поддержкой, — ведь ты тоже, да?» — «Что — да?» — «Ну, тоже любишь худеньких и стройных? Марину, например». Я не стал ее переубеждать — во-первых, это было нетактично по отношению к кузине — я так звал ее иногда, — и, во-вторых, позволяло вести себя свободно. Конечно же, я уделял внимание и Тамаре — что-то подливал — она пила, в основном, «Мартини», подкладывал салат и прочее. А больше слушал — что ни говори, это было интересно. Теперь же вынужден был отвечать: «Не важно, главное, чтобы человек был хороший» — тут я нисколько не кривил душой — мне инстинктивно нравились спокойные, уравновешенные люди, которые, к тому же, могли терпеть мои холерические проявления. — «Ага, а хорошего человека чем больше, тем лучше. Не так ли?» — обмен этими сентенциями вызвал общее оживление. Тут же предложили выпить за толстых и красивых, что было принято с воодушевлением. После этого разговор стал еще более возбужденным, но пока еще общим — компания не распалась на кучки, и удачные шутки и тосты воспринимались с энтузиазмом. Я осмотрелся, не забывая перебрасываться фразами с Мариной, передавать салаты и наполнять бокалы. Третья девушка, Вика, вплотную занялась Костей, и он понемногу отходил — я знал его склонность к миниатюрным девушкам, сам же пока… Странно, но в тот момент я на какое-то время забыл о Наташе, и просто веселился, как и полагается в хорошей компании.
— Ну вот, скажите, — опять возникла Тамара, — ну почему нам? Одни фотомодели с длинными ногами, и им все внимание. Как будто…
— Не скажи, — вступила Марина, — у всех есть изюминка (вот как заговорила, — отметил я, впрочем, ей-то все можно), — вот, например…
— Конечно, — промычал Геныч, дожевывая очередную порцию салата, — у нас полное равноправие, правда, Лена? — он обращался к своей девушке, которая буквально повисла на нем.
Той оставалось только согласиться. И пошло-поехало.
— Вот он … как его … вообще отказался от … ну, девушки в розовом … О чем это я? — откуда тебе знать… Вернее, не смог определиться, хотя она явно намекала. Ну ты же вряд ли… Не читал Мураками…
— Однако он вспоминал, что и с полненькими женщинами ему было хорошо. Она же была слишком молоденькой для него, как это — я процитировал по памяти: «Когда спишь с кем-то моложе, тратишь слишком много нервов»1.
— Так ты что, читал? — Тамара посмотрела на меня, как на некий экзотический экземпляр, редкий вид, не то, что они, носительницы культуры.
— И не только …. Откуда ей знать, что я иногда посещаю «Крупу»2, а «К югу от солнца…» только что вышла в русском переводе, и я проглотил ее за пару дней.
— Скажи, какие мы образованные! — я не понимал, шутит она или нет. — Значит, и с мозгами у тебя все в порядке?
— Надеюсь. — Я тоже запомнил следующую фразу, но ей ни к чему знать, что некоторый вид энергии у меня зашкаливает, — а девушка в розовом была пухленькой, и не до того, в тех-то обстоятельствах….
— Только больно уж мрачно, — прокомментировал кто-то, — пустота, и никакого выхода. Тупик, и только. Особенно, когда у тебя отрезают собственную тень.
— Хорошо, что еще не что-то более драгоценное! — встряла Вика, — а эти, подземные… жаб… жабб….
— Почему? Все одно, стопудово3, разорвут жаббервоги4. Теперь уже мне пришлось удивляться — это сказал Колян, и я подумал, что мы, хоть и общаемся, и читаем все подряд, все же мало знаем друг о друге.
— Ого! — наш интеллектуальный уровень чуть не загнал девушек в транс.
— За жаббервогов, значит! — Геныч уже подходил к известной степени.
— За жаббервогов, так за жаббервогов, и пусть их не будет в нашем метре!
Вот интересно — автор не дает описаний этих созданий тьмы, но все равно становится жутко. С ними хоть можно бороться, а с теми — системой и фабрикой, — у нас тоже своя система … которые хотят копаться в нашем мозгу. Но всего сложней бороться с самим собой, лучше всего сдаться сразу. Вот и я. И настроение сразу испортилось, и я на какое-то время я отстранился, как Киндзуми5. А, может, я просто себя накручиваю….
Мы дружно выпили, причем опять не до конца — очень интересно было наблюдать за своими друзьями. А потом кто-то из ребят предложил:
— А не перейти ли нам к танцам? — и это предложение было поддержано, поскольку все уже засиделись за столом.
Костик поставил Мэрайю Кэри, от которой просто балдел, несмотря на явное несоответствие его же стандарту. Народ пошел танцевать, а я сидел на месте, потягивая «Пепси». Марина тоже осталась, достала сигарету и закурила. Культурные девушки как-то без этого не обходятся, но с сигаретой я видел ее не часто. Впрочем, и вообще не более десяти раз. Что-то меня дернуло за язык:
— А ты сегодня бесподобна! — надо же сделать комплимент, обстановка подходящая, и она воспримет это нормально.
— Только сегодня? — она выпустила тоненькое колечко. Я машинально отмахнулся от дыма. А она улыбалась, немного разгоряченная застольем, но спокойная, как всегда. Я же в очередной раз лукавил — такие вот складывались отношения, — Марина собрала волосы в хвостик, и они падали на грудь с правой стороны, немного прикрывая ее, обтянутую серо-голубой футболкой, подчеркивающей идеальную форму… Иногда проступали острые соски, но не нагло, не вызывающе. И голубые глаза с длинными ресницами…
— Всегда.
— А что ж ты не говорил?
— И так ясно, — тон мой был таким, что это было само собой разумеющимся.
Она кивнула головой, и стала рассказывать, что у ее брата — кризис, его девушка бросила, и она привела подружек, может, оттает постепенно. Будто бы я сам был не в курсе. А с этим был абсолютно согласен, у самого была такая же ситуация, но не успел ответить, как ее вытащили танцевать — спокойные мелодии сменила ….,
Ребята веселились, как могли, а я собрался пойти на кухню — пора было позаботиться о продолжении, посуде и прочем. Почему-то при общем радостном подъеме настроение у меня упало. Но и меня вовлекли в общее дело — я почувствовал, как меня касается маленькая нежная рука, и обернулся. Ко мне подошла Тамара, и, не спрашивая моего согласия, положила руки на плечи:
— Пойдем.
Опять сменилась музыка — Костик грамотно подобрал диски, и теперь звучал ….
Тамара была существенно ниже меня, и посему я обнял ее за талию, а она прижалась ко мне, касаясь удивительно упругой грудью. Мы танцевали некоторое время молча, музыка уже заглушала любые слова, и я с трудом расслышал, как она сказала:
— А вот ты, ты мог бы пойти с полненькой девушкой? Ну, как Ш?
— Но Ш шел с ней к деду, да?
— А что думал?
— Ну, это не важно. Главное, что он старался охранить ее от этих проклятых жаббервогов. А потом должен был выяснить, что же произошло с его мозгом, как он стал транслятором…
— Нет, не транслятором. А …. Подсознание. Ты уходишь от ответа.
— Какого? — как бы не понял я, играя роль кавалера Марины, я мог позволить себе такую непонятливость. Но близость девушки, обнимавшей меня, внезапно вызвала совершенно естественные эмоции, тем более, что я давно…
— Ну, ты бы смог сделать то, что не сделал Ш?
Такой вопрос подразумевал вполне определенное, и я честно ответил:
— Сейчас — не знаю, а на месте Ш — нет, он же в два раза старше.
— А разве это имеет значение?
— Конечно, — с уверенностью сказал я, — хотя, может, когда мне будет столько же. Но понимаешь, смысл похода и поисков не позволял отключаться.
— А ты бы меня спас, если бы вдруг, или …
— Сомневаешься, — черт побери, девушка начинала мне нравиться, или это было вполне естественным в такой ситуации? Но тут наступила очередная перемена, я танцевал с другими девушками, Лелей, Леной, делал необязательные вполне заслуженные комплименты, и, через некоторое время, выждав момент, сел на свое место. Получилось, что я перетанцевал со всеми девушками, кроме Марины. И она спросила:
— А почему ты со мной не танцуешь?
— Ну, потому что все, они — гости, — и внезапно подумал, что этим как бы отделяю ее от остальных девушек, чего делать не следовало, и подал ей руку. Но не успели мы встать в круг, как Костик зажег свет:
— Все, грязную посуду — на кухню, мыть и пить чай.
Возражений не было, все засуетились, стол быстро опустел — посуда переместилась в раковину. Кто-то курил, кто-то вытирал стол и носил чашки и блюдца, а я принялся мыть посуду, передавая тарелки Марине, которая вытирала их и складывала в сушилку. У нас получилось быстро и ладно.
Чай пили уже под громкую музыку, общий разговор закончился, периодически локально наливалась бокалы, а я думал, ухаживая за обеими соседками, что жизнь не так уж плоха.
Через некоторое время я взглянул на часы — до закрытия метро оставалось минут двадцать, а тратить предпоследний стольник на такси мне не хотелось. Все, пора. Я привстал с определенным намерением, и кивнул Марине — типа, пора. Нам ехать в одну сторону. Она поняла, но качнула головой:
— Я, наверное, останусь — завтра приедет тетя, родители Костика, а сегодня уж не успеть убраться, бардак такой. Родители знают.
Я согласно кивнул. А она продолжила:
— А ты проводи Томку, ей здесь недалеко, она живет на …. , а то одной, понимаешь — Марина обращалась ко мне, как к своему и надежному. Тем более та уже слегка перебрала, и сейчас выходила, умывшись из ванной.
— Домой, в пампасы! — какие памперсы в наших новостройках.
Отказаться я не мог, тем более что девушка действительно перебрала и зациклилась на определенной теме:
— Вам всем…. Моделей подавай. Толстых не любите. А мне что…. Как будто ее обидели, Ну не сейчас, а в этот момент нечто всплыло. И не толстой она была, просто пухленькой, и все такое.
— Том, Митя тебя проводит, — Марина успокаивала подругу, — возьмете машину.…И благодарно посмотрела на меня. Чего ей? — Мить, я на тебя рассчитываю. Вот какая правильная.
… на улице было промозгло. Мелкой крупой било по щекам, и, пока мы ловили тачку, Тамара спрятала лицо у меня на груди, а я обнял ее, чтобы нам обоим было теплее. И опять почувствовал нечто непонятное, и, когда наши губы сблизились, уже не испытывал никаких сомнений. Было удивительно хорошо, и немного стыдно — вот, искал, искал. А как девушка появилась. Оторвавшись от меня, Тамара внезапно запела:
— Я буду вместо, вместо, вместо нее, твоя невеста, честно, честная, ё! — и, взяв меня за руку, закружила. И мне почему-то не стало холодно.
В машине мы опять целовались, не обращая внимания на водителя, куртка на ней расстегнулась, и полная, упругая грудь оказалась в моей руке. Я, позабыв обо всем, мял ее нежно и осторожно. «Убей мою подругу!» — сегодня Тамара запала на хиты. Но времени на это не было, поскольку мы подрулили к ее дому. Совсем неподалеку от моего. Я расплатился с водителем, гордо отказавшись от помощи девушки.
Еще минут десять мы неистово целовались около подъезда, и мне не хотелось отрываться от ее губ.
— Пойдем ко мне, — прошептала она, — бабушка на даче, так что…
Я шибко засомневался, решимость моя куда-то улетучилась.
— Я буду вместо, вместо, вместо нее. Ты что, Маринки боишься? А мы ей не рас-ска-жем, — протянула она, прижимая мою руку ниже…. В висках застучало, и к такому повороту я не был готов, ну, чуток побаловались…. Ни на что большее я не решился. И внезапно застыл столбом.
Она же поняла это по-своему:
— Ты тоже… фоб — она ткнула меня пальцем в грудь, ну и ладно. И как-то сникла.
— Да нет, — промямлил я, ты хорошая, мне нравишься. Но …я просто боялся, вот и все. Нет, не боялся, а как-то испугался всего, что могло произойти…. Мне очень не хотелось, чтобы отрезали мою тень.6
— Ну да, конечно.
Девушка скрылась в лифте, а я пробежал пару кварталов, и, стараясь не особенно шуметь, пробрался в квартиру.
Мама еще не спала, ждала меня и читала на кухне ЗОЖ. Но вроде я пришел не совсем поздно — стрелка только-только перескочила через половину второго. Она спросила, как дела, где был — у Костика, на дне рождения. Ах, да, я это уже говорил. И как? — Нормально. И быстренько в душ.
Я уже почти засыпал, когда неназойливо вякнул телефон — пришла SMS. И что-то мне подсказало, что нужно посмотреть именно сейчас. И это превратилось в диалог, причем не было сказано ни слова, а только сообщения следовали одно за другим. «Проводил?» — «Доставил». — «Ты где?» — «Дома». — «У нее?» Наверное, Марина небезосновательно была весьма невысокого мнения о моей моральной устойчивости, и, хотя я не слышал ее голоса, почувствовал нотки ревности. С чего бы это? — «У себя». — «А проверить?» — «А тебе это надо?» — «….» — «Тогда приезжай, убедись лично». На этом SMS прекратились. Я действительно засыпал, и посему не церемонился. А что было бы, если ….
На следующий день я отсыпался, пока мама не потянула меня за ногу, обсудил с отцом последние футбольные новости, занимался неизбежными домашними делами, созвонился с Костиком — голос у него был поживее, чем обычно — наверное, все прошло нормально, — вместе с Мариной и оставшейся Викой он заканчивал уборку квартиры, ожидая родителей. Я тоже навел порядок, но в делах, а не в мыслях — там путались и Марина, с ее непонятной ревностью, и Наташа, она же Оля, и Тамара, с ее мнимым комплексом и почти физическим ощущением прикосновения…. Выходило, что я пока жив и не лишился чувств. Позже я подумал, что малейшее движение в любую сторону могло изменить мою жизнь, и этим движением я не управлял, и все происходило так, как и должно.
Но было ли это единственно возможным и правильным?
Тогда я об этом как-то не задумывался, но, вероятно, вчерашние поцелуи с Тамарой подействовали на меня благоприятно, потому что мама, наконец, сказала:
— Ну, сейчас ты уже другой, нормальный. И ожил.
Еще бы!
Папа же ничего не комментировал, а только тихонько посмеивался. Наверное, и у него в молодости были схоже проблемы. Или сейчас. Он ничего не рассказывал, и любые скользкие разговоры сводил на тему спорта. Или же работы, знакомых, или вообще животной природы. Я позже понял, что это есть один из способов блокировки эмоций, и делает их недоступными для окружающих… В общем-то, семья у нас нормальная, но кто знает. И у папашки темперамент…
Я поймал себя на мысли, что хорошо бы позвонить Тамаре, узнать, как она. А телефона не знал. Не будешь же спрашивать у Марины, и вообще, неизвестно, о чем они между собой поговорили. В этом я нисколечко не сомневался, и чем там еще поделились.
На следующий день была игра, на меня что-то нашло, и я носился, как зверь, наколотив больше, чем за три предыдущих матча. После душа мы сидели в холле, лениво болтали и потягивали пиво. Мы даже не радовались победе, находясь в состоянии эйфории. Еще бы — разнесли в пух и прах лидера, и могли позволить себе быть снисходительными.
Я кивнул появившейся в конце игры и видевшей наш триумф Марине, и протянул ей банку:
— Держи!
— Ты с ней целовался, да?
— С кем? — я прикинулся шлангом, хотя делать этого ни в коем случае не стоило, было вполне очевидно, и ко всему прочему расплылся в глупейшей ухмылке.
— Так, значит? — и внезапно получил увесистую оплеуху. Ручка хоть и нежная, но получилось у нее неслабо.
— Ты чего? — этого от Марины я ожидать не мог, а в гневе она была еще красивее.
— Как чего? Еще и оправдываешься? Может, ты с ней еще и, … она замялась, не решаясь произнести приговор, — и получил по второй щеке, не успев перехватить ее руку, — и больше ко мне не подходи. Как будто я к ней лез и все такое. Я даже и разу не прикоснулся! Но как она все расценила. Сохранить свое лицо — теперь уже в переносном смысле, я не смог, затормозил. А она повернулась и ушла, провожая восхищенными взглядами — потеплело, и она была в коротенькой курточке, обтягивающих джинсах и сапожках на высоких каблуках с модными в этом сезоне длинными носками. Длинные распущенные волосы гневно рассыпались по спине. Фотомодель, одним словом.
— Ну, Митя, ты попал! — рассмеялся Костя благодушно, — во дает сестренка!
Я покрутил пальцем около виска, хорошо, что она этого не видела, и обратился к Костику:
— У тебя сестрица всегда такая психованная, или только по воскресеньям?
— Ну, вообще-то она огонь, если достанут. А ты что, правда, с Томкой? — уж коль он присутствовал при этом, то вполне имел право задать такой нескромный вопрос.
— Надо бы, — отшутился я, — а то бы не зазря получил…. Но почему Маринка так отреагировала?
Мы выпили еще по паре банок, и я один поехал домой — у Костика было свидание с Викой, типа дело продвигалось, и ведь он тоже сегодня был в ударе.
Шутки шутками, а настроение было вконец испорчено. Ни за что ни про что получил по мордасам при всем честном народе. Ну, помял девушку немного. Кому от этого плохо, и какое Марина имеет ко всему отношение? А все же кошки в душе заскребли — похоже, что наши отношения с Мариной, которым я не придавал никакого значения, подошли как раз к той границе, когда вполне возможно и увлечение, и ревность и ответственность? Причем с обеих сторон. Это было для меня внове, и тоже представляло загадку. Позвонить ей, что ли? Ладно, негоже ссориться, пусть потерпит. Я машинально набрал номер, но абонент был отключен. И решил оставить разборки на потом. Мне хотелось что-то выяснить. Ребята — они все поняли, девушка бунтует. Но почему?
4.
Понедельник — день тяжелый во всех отношениях. Это я в полной мере ощутил на работе. С самого утра. Ну, опоздал маленько. Взбучка от начальника и стопка чертежей. К обеду уже в глазах рябило, буквы и линии на девятнадцатидюймовом экране сливались и прыгали. В довершение ко всему для моего приложения компьютеру явно не хватало мозгов, пришлось клянчить еще памяти. Шеф выдал 512, и на 1024 мегабайтах уже полетело. И тут дело было за мной. На обед я выскочил на улицу и пол часа бродил по Кирочной, аж до Таврического сада, поглощенный работой и новыми проблемами. Мне хотелось и помириться с Мариной, и увидеть Тамару. Поделиться же с кем своими проблемами я не мог и не хотел. И с удивлением заметил, что увлечение Наташей ушло куда-то на задний план. Неужели все так просто? И тогда я набрал номер, уже противореча себе. Поговорив с девушкой, здесь-то я мог не таиться, и договорившись встретиться через три дня, я ожил. Раздрай как-то сам собой прошел, и после во второй половине дня я еще более рьяно принялся трудиться на благо родины.
Но не тут то было — у народа, после выходных, тоже что-то разладилось в сети, консультации по телефону не помогли, и после работы мне предстояло еще заехать в пару мест. Наверно, здорово провели выходные, — злорадно думал я, — но отказать не мог. В довершение ко всему позвонил по 088011 и сообщил, что на моем счету осталось жалких 42 цента, и вскоре меня отрубят от внешнего мира. Если входящие не МТС. Продержаться до вечера, если справлюсь — то 500 рэ мне обеспечены. Увы, большего я не стою. Пока. Все же удалось справиться по телефону, но договорился приехать завтра. Дома читал справочную информацию из Интернета, книжку по сетям на английском и вроде нашел оптимальное решение.
… Вечером следующего дня я ехал по вчерашнему вызову. Меня достали прямо в дороге, клиент что-то говорил, я давал консультации, а электронный оператор бесстрастно списывал с моего счета цент за центом. Телефон некоторое время проработал, а потом пропищал что-то и сдох. Лимит закончился. Я, сдержанно чертыхнувшись, судорожно нашарил в кармане заветный стольник, и, заметив знакомую вывеску, выскочил из троллейбуса (да, приходится пользоваться столь экзотическим транспортом), побежал через улицу. Только половина восьмого, значит, успею, и, если повезет, минут через десять меня подключат снова. Да, вот и средство жизнеобеспечения… Я открываю дверь, врываюсь и прыгаю к столику, где лежат незаполненные бланки…
Протягиваю деньги, беру чек, машинально говорю спасибо и поднимаю глаза.
Чек чуть не вываливается из рук, ноги подкашиваются… Что происходило со мной — не передать, но и девушка смотрит удивленно….
Если бы не ее глаза, и не табличка — бэйдж, приколотая булавкой к синей жилетке, одетой поверх ослепительно белой блузке «НАТАЛИЯ», с буквой и, а не с мягким знаком, я бы … Да нет… Все равно узнал бы. Тем более, видел несколько дней назад, когда она представилась Ольгой. Тогда, правда, она была спокойна и заинтересованно слушала, про себя, но как бы со стороны.
— Наташа, это ты? — я едва вымолвил ее имя.
— Да, я… — она чуть скосила глаза на бейдж с ее именем. Н отвертишься.
И тут все заранее заготовленные слова вылетели из головы. Несмотря на то, что мы договорились встретиться послезавтра, здесь была как бы не та девушка. Она же представилась тогда Ольгой, а не Наташей, и могла воспринимать меня просто как нового знакомого. Но узнала ли она меня сейчас? Того, что подошел к ней на улице, ведь и куртка на мне была та же, но сейчас вид растрепанный, спешащий и неожиданный. Я машинально пригладил волосы руками.
А она спокойно — равнодушно произнесла:
— Молодой человек, отойдите, пожалуйста, — очередь желающих положить деньги на счет до закрытия пункта действительно скопилась. Ну что им приспичило одновременно всем! Мне пришлось отойти в сторону, и тут опять зазвонил мобильник. Телефонные советы помогли только временно, и я помчался к нему, благо опять подрулил бесплатный троллейбус. Справился я быстро, там user просто лопухнулся. Получив честно заработанные не полштуки, а целых восемьсот деревянных, я помчался назад. Но, увы, пункт был закрыт.
На иное я и не рассчитывал, но зато знал, где она работает, и номер мобильного телефона. Приеду завтра, буду ждать у дома, в конце концов, в четверг мы договорились встретиться. Но неужели и потом она открестится? Или будет играть в незнайку, ожидая, каким я окажусь на самом деле. А что, такое вполне возможно. И, если я буду в какой-то мере удовлетворять ее требованиям, то, может, в конце концов она откроется, только мне не надо ни на что намекать? А как же тогда? Я ей рассказал о своей любви к Наташе, а она представилась Ольгой. Значит, ухаживая за ней, как Ольгой, я изменяю ей, но уже Наташе. Чушь какая-то. Я вообще не умею держаться с девушками, если они не простые знакомые или подружки. Но и здесь ухитрился обидеть Марину. Позвонить бы. Сейчас я был далеко от дома, на другой стороне города, но метро безо всяких жаббервогов доставит скоро. Я намеренно не упоминаю конкретные адреса, и даже признаки, по которым их можно найти, наверное, вот это мне удается. Линий метро всего-то четыре, а дальше — полный простор для полета мысли, и можно привязать улицы, кварталы, бары, кинотеатры.
Ладно, звоню. Но что-то опять мешало. «Але, это я». — «Ну». — «Ты как?» — «Нормально». Вполне в ее духе отвечать односложно. «Что делаешь, выйти можешь?» — «Зачем?» — «Посидим, кофе выпьем». — «А это надо?» — «А почему бы нет?» После некоторой паузы она смягчилась: «Хорошо, только не надолго. А ты что, буратиной стал?» — «Ага». И мы договорились встретиться. Это было уже что-то. Надо попытаться объяснить ей, то, что я и сам не знал. Но чтобы на меня не дулась. Как-то нехорошо.
У входа в бар мне пришлось подождать минут десять, и я чуть не прозевал, как девушка стремительно вылетела из-за угла. Прямо в мои объятия. Но тут уж я отыгрался — так крепко сжал в объятиях, что она чуть не хрустнула.
— Раздавишь… — прошептала она, отталкивая меня ручкой.
— Пошли, и я потянул ее в кафе…
В углу был свободный столик, и мы уселись туда, повесив куртки на стоящие рядом вешалки. Я принес кофе, мороженое ассорти и пару пирожных, мы расставили это на полированном столике, обмениваясь только краткими репликами, что сглаживало неловкость, вполне объяснимую. И оба не хотели касаться предыдущего.
— Кофе здесь неплохой, — сказал я, чтобы начать разговор.
— Сейчас попробую. Марина сделала несколько маленьких глоточков. А я смотрел на нее. Сегодня она была в просторном бежевом свитере под горлышко, волосы завязаны резинкой, отброшены назад в длинный хвостик. Она была дивно хороша, но почему-то, глядя на нее, я не испытывал в дрожи, сердцебиение оставалось ровным и спокойным. Но девушка не смотрела на меня, а глядела прямо перед собой, и я внезапно заробел. Потому что чувствовал за собой некоторую вину, не совсем объяснимую, а не потому, что передо мной сидела ослепительно красивая девушка.
Молчание затягивалось. Марина постукивала пальчиками по столу, вдруг как бы случайно задевала ложкой по вазочке с мороженым.
Мне в любом случае полагалось, как мужчине и старшему, прерывать молчание первым. Но я не мог подобрать слов. Я увидел, что левая рука ее безвольно лежит на столе, и прикрыл ее своей. Рука ее была мягкой и чуть холодноватой, не спевшей согреться после улицы.
— Ты что? — она подняла глаза.
— Так. Ты красивая.
— И что? — мне показалось, что глаза ее помутнели, покрываясь непонятной влагой.
До меня внезапно дошло, что у нее тоже могут быть свои переживания, обиды. И она может оценивать ситуацию совершенно по-другому, не так как могло представляться.
— Здорово, — пытался бодриться я, но не знал, как продолжить. А она руки не отнимала. Всего несколько дней назад я точно также сидел напротив другой девушки, и рассказывал свою историю, видя благодарного слушателя — то есть, меня слушали с интересом. А теперь будто язык проглотил. Наверное, она ждала от меня каких-то слов, объяснений.
— Как учеба?
— Нормально.
Опять пауза. Хорошо еще, что в баре играла легкая, незамутненная музыка, ложащаяся ровным фоном на небольшое замкнутое пространство. Можно было прикинуться, что слушаешь музыку, а в это время подыскивать необходимые слова. Раньше мне общаться с девушкой было просто, слова так и лились, я даже не задумывался. Хоть бы телефон зазвонил, подумал я с отчаянием, но спасение с этой стороны не приходило. И я сказал:
— Может, еще кофе?
— Нет, спасибо, а то не засну. А завтра к девяти. Потом курсовики раздавать будут, надо приехать обязательно.
— А какая тема? — слава богу, здесь тема объявилась.
— Современная японская проза.
— Так это здорово, берешь, например, Мураками, я скачал все из Интернета, что не смог купить, и могу тебе переписать. И там, по-моему, есть даже критические статьи.
— И что? Его все читают, а больше никого и нет. И будут сплошные кальки.
— Так нет, можно выбрать какое-то особое направление, и по нему пройтись. Так, тема одиночества, или исторические экскурсы.
— Как с японского разведчика сдирали кожу? 6
— Ну уж нет. У меня самого от такого мурашки по коже бегут. Объяснения жестокости не найти. Хотя кто знает, если война…. Нет уж, лучше другая тема.
— Почему же? Иногда так и хочется…
И я представил, как Марина, это нежное существо, ловко орудуя ножичком, снимает с меня скальп. А что, пожалуй, сможет, если надо. Я поежился от такой перспективы, но эта фраза предполагала и ответ, который мог разрядить атмосферу.
— Не хотел бы я быть на его месте. Игра продолжалась.
— Ну, уж нет, готов замолить все грехи, и мнимые тоже. Любыми способами. И сдаться на милость победителя. … Марина поняла меня правильно, или сделала вид.
— Попробуй! — и мне не оставалось ничего, как снова взять ее ручку и поднести к губам.
Она сверкнула голубыми очами. А я, ободренный ее согласием, продолжил:
— Помнишь, Киндзуми, при всей своей внешней успешности, никак не мог найти себя, и постоянно бредил оставшейся в далеком прошлом девушкой. И не мог поделиться ни с кем, хотя у него, несомненно, были и друзья, и талантливые сотрудники…И …….. заводная птица, искавшая неведомо кого…
— Ну, ты прямо начал эссе. А сам-то, есть ли у тебя воспоминания, пусть из детства, которые ты хотел бы возвратить и вернуть?
— Нет, — я качнул головой, нет. Понимаю, что ты имеешь в виду. У меня был один интерес — кожаный мячик, футбол или волейбол, потом появился компьютер…. А девочки… Нет… Про Наташу, естественно, я не заикнулся — мне надо было прежде всего восстановить мир с Мариной. Вне зависимости оттого, что за этим последует.
— И теперь ты хочешь наверстать, да?
— Соврать? — сказал я, не знаю. Кто-то проскакивает определенную фазу, кто-то на ней застревает…
— И ты хочешь сказать, что живешь в виртуальном мире…
— Почему? Вот ты, например, совсем реальная.
— И не только я. Она не упускала возможности подколоть меня, и поэтому приходилось быть настороже.
— Но ты ведь одна. Это звучало, почти как признание.
— Хитрый… Прощение, что ли? — Ну, пошли, уже первый час.
Скромное заведение работало до часу, и служило, в основном, приютом молодых парочек, компаний в дневное время. Бармен откровенно скучал, стремясь поскорее выпроводить нас за дверь.
— Пойдем, — я взял девушку за руку, и мы, поднявшись на несколько ступенек, вышли на затихшую и сонную осеннюю улицу. Было зябко, и я обнял Марину. В принципе, в этом не было ничего такого, просто пытался согреть, но в контексте произошедшего разговора…. И мне стало удивительно хорошо, да и со стороны — идти и обнимать красивую, умную, и явно симпатизирующую тебе девушку. И черт меня угораздил влюбиться в Наташу. Или в ее образ? Почему я не вижу того, кто рядом, а гонюсь за фантомом? Вру. Об этом я подумал позже, дома, проводив Маринку. А пока мы шли рядом, иногда поворачиваясь друг к другу, и читая в глазах вопрос — а что?
Возле дома я привычно хотел чмокнуть ее в подставленную щечку и распрощаться, но почему-то случайно промахнулся, или она повернулась, и наши губы нашли друг друга. А потом… признаюсь, оторваться от Маринки у меня не было ни сил, ни желания. Я гладил ее волосы, шептал на ушко, какая она красивая и хорошая, целовал дрожащие веки… трудом я не дал волю рукам, но чувствовал каждую клеточку прижавшейся ко мне девушки. Известно, чем бы это закончилось, если бы…
Но и во второй раз я не поднялся в дом, однако мчался домой, как на крыльях, как будто обрел нечто неповторимое. Не было ни признаний, ни ласковых слов, ибо все только начиналось…
Если бы так…. Уже много позже я понял, что жестокость моя не имеет предела…
Я не имел никакого права морочить голову Марине, пусть даже заблуждаясь, и пользоваться ее всепрощением и доверчивостью ко мне.
А, может, и последнее тоже является заблуждением…
Ибо если не я, то кто-то, и велика вероятность, что это будет отмщением, или естественным возрастным желанием. И будет ли это лучшим выбором для нее?
Ответ я узнал, когда было слишком поздно… Если бы я имел возможность поделиться с кем-нибудь! Но в нашей мужской компании разговоры о девушках были табу, и все приходилось решать свои заморочки в индивидуальном порядке…
А их было немало.
5.
На следующий день — я уже привык начинать так — работа ладилась, я как-то подобрал общую схему, написал несколько макросов, и данные ложились в них, как в готовую форму. Наверное, количество естественным образом перешло в качество, и результат не заставил себя ждать. Правда, я с трудом отвлекался от мыслей о девушках. Друзей пока что на работе не завел, ограничиваясь разговорами на общие темы. Но продвинутых ни в спорте, ни в литературе не наблюдалось. Возможно, и к лучшему.
По крайней мере, отпросившись на час после обеда — я сделал гораздо больше, чем планировалось, я был избавлен от необходимости кому-то что-либо объяснять. До того места, где работала Наташа, можно было доехать на прямой маршрутке всего за чирик. Она выходила на Кирочную, потом — через мост и на Охту — вот я и проговорился. В половине первого я с замиранием сердца вошел в уже знакомую дверь, и увидел сидевшую за конторкой Наташу. Сегодня, кроме меня и двух пацанов, откровенно скучавших — они продавали и регистрировали мобильники, в помещении никого не было. Я опять заплатил стольник — завтра аванс, и у меня еще кое-что оставалось, и обратился к девушке. Совершенно наглым образом забыв о Марине.
— Наташа, вы меня узнаете? — и наткнулся как бы на стену.
— Наверное, вы же наш клиент, и есть в базе. На квитанции были ясно пропечатаны и мое имя, и номер телефона.
— Нет, я совсем о другом. Мне бы хотелось с Вами встретиться.
— Молодой человек — тон ее был не резок, а абсолютно безразличен, — у нас каждый день сотни клиентов, и если с каждым встречаться…
— Но я не каждый, я все время искал Вас.
— Найдете другую девушку, что из этого. Она была на работе, и сделать что-либо, я не мог. Хотя все более убеждался, что Наташа, и девушка, представившаяся мне как Оля, одно и то же лицо. Правда, прическа чуть изменена, более строгая, и выражение глаз — доброжелательно — безразличное, как и подобает работникам подобных офисов. То есть, никакое. Я в этом убедился, разъезжая по мелким конторам, устанавливая и обслуживая сети и интернет.
— Но я все же могу с Вами встретиться?
— Зачем? В этом нет никакой необходимости.
Опять набежали люди, и мне пришлось ретироваться.
Маршрутки не было, и я подсел на трамвай, и с удивлением заметил, что она как раз проехал мимо того дома, до которого я провожал Олю — Наташу… Ничего себе пироги! Вот так, она, значит, работает недалеко от дома… А завтра мы встретимся, и что тогда? Во мне взыграл азарт. Я во что бы то ни стало должен был разрешить загадку.… Подождать ее вечером, когда она пойдет с работы? Нет, у меня сегодня — халтура, и у нее, наверное, занятия в своем финансовом институте.
Вечером, успешно завершив дела, я заехал к Косте — не хотелось быть одному, и поговорить нужно было. Тот сидел вместе с Викой, немного расслабленный, и они мирно попивали пиво. Не нужно говорить, что и у меня с собой было пара бутылок «Туборга». Я присоединился к ним, и мы прекрасно посидели часок. Провожая меня, Костя, как бы невзначай, спросил:
— С Маринкой-то помирились? А то она была совсем не своя. Он весьма ревниво относился к своей кузине. В том смысле, не дай бог, кто обидит.
— Конечно, вчера кофе вместе пили.
— Ладно, ты смотри, она хоть и вспыльчивая, но хорошая. И я за нее…
— Ладно, все будет в порядке. В пятницу на тренировку придешь?
— Да, все соберемся, надо поднажать, если хотим выйти из группы.
Дома я позвонил Марине, мы поговорили, и она сказала, что взяла тему о преодолении одиночества. Видишь, не все безнадежно. И я представил, как она ходит с трубкой по комнате, прижимает ее к ушку, и улыбается. И мне так захотелось быть рядом…. Подумав об этом, я понял, что процесс излечения моего идет успешно, или же болезненная любовь к Наташе загнана внутрь? И пожирает меня именно оттуда. Да, ничего себе.
На следующий день мне предстояло свидание с Наташей, (Олей, будь они неладны), и посему я воспользовался контрамаркой, чтобы сводить ее в клуб. Так, посидеть, поболтать в приватной обстановке. По дороге я купил розочку, одну, чтобы не показаться наглым, и одновременно показать свое внимание. Как, интересно, она отреагирует. Ладно, буду звать ее Олей, пока не расколется.
Так и получилось. Мы встретились возле метро, того самого, от которого я проследовал за ней, и тем же транспортом добрались до клуба. Розочка моя была принята благосклонно. На Оле была та же курточка, джинсы, свитер, который она сняла и небрежно бросила на свободный стул, оставшись в легком топике, вполне подходящем для окружающей обстановки. Ди-джей ставил музыку, вращался шар, отбрасывающий отблески по наполняющемуся народом залу, а мы сидели в уголке и мирно беседовали. И опять я видел в ее глазах неподдельный интерес, они ожили, передо мной была совсем другая девушка, нежели в офисе. Я решил продолжить игру, и стал рассказывать, как встретил случайно встретил Наташу, как спешил на работу, как приходил еще и безо всякого результата. Со мной не пожелали даже поговорить. Она сочувственно выслушивала мои признания, и в такт кивала головой. Потом мы пошли танцевать, каждый почти сам по себе, критикуя и одобряя музыку и стиль исполнения, и по-прежнему продолжая никому не понятную игру. Все были заняты собой, но я заметил, как на нее посматривают. Правда, в Оле — пусть пока так, было нечто необыкновенное, то, что отсутствовало и в Марине, и Тамаре, простите меня за сравнение. Притягательность и обаяние. Наверное, потому что она была постарше их, и уже приобрела неповторимый шарм. Объявили медленный танец, и я протянул ей руку. На какое-то мгновение она задумалась, а потом все же поднялась, и положила руки мне на плечи. Мы, наконец, соприкоснулись, и повторилось то, что было в осеннем лесу — мы замерли, и не смогли сдвинуться с места. Казалось, жар поглощал нас. И лицо ее осветила та же улыбка, и также подрагивали веки и …. Сколько времени продолжался полет, мне было неведомо. Но на место мы сели, полностью растерянные и опустошенные. Я принес пару пива, и мы выпили его молча, пытаясь остудить жар. Повторить ощущения невозможно, ибо они фиксируются на подсознательном уровне. Девушка первой пришла в себя:
— Ну, ты что, уже…. Ну… после первого свидания (а, она признала, что это свидание, а не просто поход в клуб) с другой (танец мы просидели, не решившись еще раз прикоснуться друг к другу, а только обсуждали интерьер) девушкой уже готов изменить. Нет, я не права — она почти задыхалась, — у вас ничего не было…
— Разве что с ней самой. Я тоже отвел глаза. Созданный мною образ обретал реальность, и казался не таким недоступным.
— Посмотрим. И она не стала уточнять…
Следующий медленный, танцующие пары. Заметив знакомых ребят, я кивнул им, мы перебросились несколькими фразами, и я пояснил, что с некоторыми учился вместе, а теперь, если и встречаемся, то редко…
Мы не стали засиживаться, ведь завтра обоим рано на работу, я поймал маршрутку и довез девушку до дома. Договорились встретиться, созвониться, и … Голова у меня шла кругом. Казалось, ничто не могло помешать быть нам вместе. Но Наташа не призналась, что именно она была в офисе, а я и не настаивал — пусть все идет своим чередом.
Мама, увидев меня, как-то странно улыбнулась, и сказала:
— Ну, загулял, загулял. А я подхватил:
— Мальчонка молодой.
— В красной рубашеночке, — подключился папа, оторвавшись от футбола, шедшего по Евроспорту, — хорошенький такой! Последнюю фразу мы спели тутти. Родители обнялись, а я смотрел на них, и думал, какая нас хорошая и дружная семья.
6.
Хорошо, что пятница была не числом тринадцатым. Я не шибко верю в магические силы и приметы, но в этот день принес мне массу неприятностей, которые я и оценить как следует не мог. Одно следует за другим. Слишком уж хорошо было накануне, чтобы так продолжаться.
Во-первых, кто-то из наших, когда я выходил в другой отдел, диким образом стер шаблон. Копия-то у меня была, но, дело в том, что как минимум часа полтора нужно вводить параметры вручную. Я-то их помнил, даже записал на всякий случай. И теперь, как папа Карло, шлепал по клавишам, стараясь не сделать ошибки. Все усугублялось тем, что мне хотелось закончить с работой именно сегодня, чтобы с понедельника опробовать свою методику на задаче большего объема. Наконец-таки я начал получать вкус от работы и на тебе. Пришлось завести пароль, дабы никто не смог в мое отсутствие испоганить мои труды, сделать несколько резервных копий. И остаться после работы, потому что в обед я помчался к Наташе.
Но если бы там меня ждали! Она показалась мне еще более отстраненной, какой-то чужой (а что ты хотел), букет мой полетел в урну под одобрительный хохот собравшихся в офисе недомерков. И я был совершенно беспомощен, как…. Даже сравнения не найти. Посмотрим, какой Олей она будет в субботу — мы опять договорились встретиться. Униженные и оскорбленный, я вернулся к себе в фирму, наделал кучу ошибок — голова-то занята другим, и, когда трудящиеся бодро направлялись домой, готовиться к проведению уик-энда, я завис над компом, надев наушники и отгородившись от мира. Часам к шести я мог подвести итоги, и, схватив сумку с формой, помчаться на тренировку. Голодный, но с чувством выполненного долга. По дороге запихнул в себя хотового дога, схваченного прямо у метро. Ладно, это можно пережить.
Сегодня собрались все. Как будто послезавтра предстоял матч за выход в финал лиги чемпионов, и отрабатывали по полной программе. Играть предстояло на искусственном газоне, на улице, и посему Геныч привез десять пар шиповок, чтобы на скользить, правда, качество было не очень, но обещал вскоре достать получше. Вообще он нас спонсировал — сейчас без такой помощи вообще не обойтись. Он с компаньонами держал несколько баров, и, в случае успеха, обещал прямо с игры отвести нас в «Плюшевого мишку», элитный, с запредельными для нас ценами. Правда, большого урона мы нанести не могли — почти абстиненты, желающие добиться в спорте хоть немногого, если не выйти в высшую городскую лигу, то надежно держаться в первой. Соответственно и тренировка перенесена на открытое поле. Мы гоняли мяч, отрабатывали удары, а я с тревогой ожидал, подойдет ли Марина — я опять чувствовал себя виноватым. Хотя с ней было легко, как с ребятами. Вот оно что! Я воспринимал девушку больше как товарища, и не задумывался, что может быть иначе. А вот как поворачивалось. Сказать, типа, давай, останемся друзьями, было уже поздно, так что делать? Она не пришла, и у меня появился так необходимый для приведения мыслей…. Как себя вести и решить извечный вопрос — «Что делать?».
А вот Костяна встретила Вика. Она взялись за руки и поехали куда-то, Геныч на своей девятке подбросил меня поближе к дому, и в половине одиннадцатого я уже сидел в интернете. Так и есть — с утра придется ехать в два места, я подобрал несколько сетевых карт, сделал несколько кабелей, которые клиенты часто ухитряются выдирать с мясом, но запасного хаба не было. Придется заскочить в «Кей». Уже в двенадцать я позвонил Марине. Она моментально взяла трубку, как будто ждала звонка.
— Привет, чем занимаешься?
— Сплю.
— Ага, и говоришь во сне, так, грезишь, и меня нету на другом конце провода.
Она рассмеялась:
— Нет, конечно, читаю, готовлю курсовик, но глаза слипаются.
— Все на ту же тему?
— Да, но я как-то не могу вжиться в образ, а так получается какое-то школярство, вроде статьи в желтой прессе. Туфта, в общем.
— А ты подумай о девочке, которая запирала заводную птицу в колодце, и ожидала, что с ним будет…7
— Но она тоже была одинокой, иначе почему тогда убежала на фабрику…
— Где тоже пыталась разобраться в себе. Но, может, она и не испытывала одиночества, а хотела выстроить свой, гармоничный мир.
— Такого не бывает. — Я услышал, как девушка вздохнула, — потому что такие построения не бывают устойчивыми. Я это знаю.
А что знал я? Рисовал себе образ, мечтал о встрече, нашел, и что? — Передо мной оказались сразу две, совершенно разные девушки в одной. Захотят ли они, и смогут ли слиться в одну, или же так будет продолжаться вечно. А девушка с трубкой в руке ждала моих слов, сочувствия, ободрения?
— А ты все же попробуй, поищи то единственное, что не удавалось никому, выброси все не относящееся к ней…. И.…
— Наверное, это нужно испытать. Вот я бы не смогла, убежать так. — Я понял, что теперь она имела в виду жену заводной птицы…. Я хотел сказать, чтобы она не зарекалась…
— Ну ладно, я подумаю. Не сегодня. Уже зеваю…. Я представил, как она это делает, потягиваясь в прозрачной ночной сорочке, отбрасывает одеяло и погружается в сон, и распрощался, сказав, что целую ее на ночь. Она, думаю, в сомнении покачала головой, но я этого не видел. Договариваться о встрече не было необходимости — она обязательно придет на игру, и мы должны не подвести своих болельщиков. Тем более, что и спонсоры, наконец, решили посмотреть, а за что они таки платят. Имеют право.
Почему-то разговоры с Мариной действовали на меня благотворно. Приносили какое-то умиротворение, и, сложись по-другому, а, что говорить…. Я, кажется, опять повторяюсь, но так оно и есть. Бросить все, и просто гулять с ней. Говорить ласковые слова, и быть счастливым. Но я чувствовал, что мне будет не хватать той нервотрепки, мучений, поисков. Бесплодного ожидания Наташи, ее образа, который будет меня преследовать, пока не спадет пелена с глаз, и пройдет все лечащее время. Но вся беда в том, что ждать я не хотел, и бросался в неизведанную пучину, заранее ощущая, что ничем хорошим это не закончится.
Я тут излагаю фрагменты, касаясь только основного, происходящего со мной в этот период жизни. Это не значит, что я полностью отрываюсь от мира. Отнюдь нет. На меня, как и на всех, постоянно обрушивается огромный поток информации, лиц, людей, связей, семьи, бабушки с дедушкой, походов в магазин, столовую, сберкассу, и приходится лавировать, приспосабливаясь к миру, находя в нем свое место. Но все было лишь окружающей средой, сферой жизни и выживания, то есть, только фоном. Пока я не разобрался со своими, постоянно накапливающимися проблемами. Более циничный сказал бы, что я хочу и на дерево влезть, и ж… не ободрать. Но это было бы правильно, только не совсем.
Утром мне удалось заработать 40 баксов, кинуть особенного клиента еще на двадцатку, и посему к встрече с Олей — ладно, пусть будет так, как она хочет, я был во всеоружии, финансово подкован. Относительно, конечно. Я позвонил ей, планы не изменились, и в условленное время в условленном месте — вот какой конспиратор, я ждал ее точно с таким же букетом, который давеча последовал в урну. Она ничуть не удивилась, более того, чмокнула меня в щеку и взяла под руку. Однако. А что, если я действительно ошибаюсь? И, действительно, все является, так сказать, плодом моего больного воображения?
Ну почему она тогда благосклонно принимает мои ухаживания, когда я рассказываю ей о своих чувствах к другой девушке? В этом-то у меня сомнения не было, даже наоборот. Мы не пошли в кафе или клуб, а ограничились посещением концерта. В БКЗ практически всегда есть билеты, и мы, забравшись на галерку, — не совсем, первый ряд балкона, с удовольствием посмотрели одноактные балеты, в перерыве полакомились мороженым, после чего я проводил девушку, договорившись в субботу на очередное свидание. Опять у меня выросли крылья, но что будет в понедельник? И чем, собственно говоря, Оля (Наташа?) будет заниматься в субботу, с кем встречаться… Она ничего о себе не рассказывала, как я — не та стадия знакомства, наверное. Мы лишь обсудили спектакль, и она так, невзначай, спросила, а как там дела с Наташей, будто не знала. Я предпочел не углубляться, сказав лишь, что ничего хорошего. У меня так и вертелось на языке — а зачем, когда есть ты? Но вовремя сдержался. Какую игру она ведет, или чувствует, что у меня нет еще внутреннего стержня и уверенности. Возможно, пока ей нравится проводить со мной время, одновременно держа на расстоянии, используя пугалом образ Наташи? Или же, искушение искушением? Мол, смотри, как бывает. На это я не поддамся. Мне было достаточно кратких мгновений соприкосновений, ее неповторимого взгляда — ну не бывает совпадений, Мелькнула шальная мысль — а не проследить ли за Наташей, когда она выходит с работы, а потом вдруг возникнуть, и сказать: «Оля, блин, не ожидал тебя встретить здесь?» Что она скажет?
Нет, хватит построений. Я проводил Наташу (Олю) до того же дома, мы распрощались. Ни объятий, ни приглашений подняться не последовало. И, как ни странно, именно это обстоятельство обнадеживало. Я впал в обычное русло, мог наслаждаться жизнью и тоже принять участие в игре с неведомой мне целью, зная, что в субботу мы снова встретимся. Этого было вполне достаточно.… Но мы оба добросовестно играли в самими выдуманную игру, и вряд ли завтра, когда я в очередной раз припрусь к ней в офис, она сменит гнев на милость. Хотя посмотрим.
Воскресенье же принесло очередной сюрприз — на игру пришли не только Марина с Викой, но и Тамара. Как я понял, они с Викой были более дружны, и посему ей не доставило труда узнать, когда и где будет проходить встреча. Кроме того, появились обещанные спонсоры на трех «Вольво», как будто они брали их с одного прицепа, со своими длинноногими и не очень, красотками. Крепкие ребята уселись на трибуны для зрителей, — было прохладно, но сухо. Девушки же стали в сторонке, перебрасываясь фразами и комментируя происходящее на поле, причем я заметил, что между собой Тамара и Марина почти не разговаривали. Ну и дела. Вскоре начался матч, и мне было уже не до их взаимоотношений. Я опять носился по полю, получая удовольствие от игры. И это дало результаты. К концу первого тайма мы вели 4:1, и имели неплохие перспективы довести игру до победы, что выводило нас на крепкое второе место и давало возможность продолжать выступления в сильнейшей подгруппе. Я несколько раз крепко получил по ногам, но это меня не останавливало. Мы здорово организовали систему замен, вместо уставшего выходил отдохнувший игрок и результат — 9:1. Соперник был ошарашен, девушки кричали, срывая голоса, а спонсоры начали прикладываться к виски, не ожидаясь окончания игры…
Теперь, когда я протянул ритуальную банку Марине, я получил не по физиономии, а благодарный, ободряющий взгляд….
После банкета, доминантой которого было восхваление наших заслуг и ухаживание за девушками, мы с Мариной поймали такси, оставив большую часть компании веселиться, и поехали домой. Девушка расслабилась, я обнял ее, и она мирно дремала почти всю дорогу.
Стыдно признаться, что не обошлось без поцелуев, и мне это нравилось. Марина была раскована, и мы даже поднялись к ней. Родители ее (примерно возраста моих), были дома, она представила меня им, как Костиного друга, но, полагаю, те все поняли. И оттого мне стало неловко. Хорошо, что было еще детское время, и мы могли, не вызывая неприятия и не мешая людям собраться на работу, посидеть до десяти. В комнате ее, чуть большей, нежели моя, царил творческий беспорядок. Стопочки отпечатанных листов, подколотых разноцветными скрепочками, разорванная пачка бумаги, и листочки, торчащие из принтера. Несколько книг, на русском и английским языках, с закладочками, просто открытые на нужных страницах — видно, что хозяйка готовилась основательно. Я аккуратно разгреб завал на диванчике, — узенький, на два места, он не выполнял роли спального места, и уселся, взяв в руки первую попавшуюся сцепку. Как я и предполагал — это были материалы к курсовой работе. Я собрался пролистать их, но тут в комнату вернулась Марина и сказала, что пока не надо, еще не готово, даст посмотреть потом, когда соберется с мыслями и все окучит.
— Смотрю, ты продвигаешься.
— Да, но в некоторые элементы не могу въехать, пока делаю пометки, набрасываю мысли. — Листочки были испещрены карандашными пометками, некоторые строки выделены маркером…. Вот видишь? Она взяла меня за руку, а потом поцеловала. Быстро, осторожно, но ласково.
… Возвращаясь домой, я в очередной раз подумал, что эта девушка может составить, как говорили раньше, счастье достойному человеку. Я же — да совершенно не знаю ни себя, ни того, что, в конце концов, мне надо. Это про меня написать эссе, чтоб другим неповадно было. А мог бы девушке цветочек принести.
Я подробно описываю день за днем, ибо они предшествуют событиям, растянутым во времени, но логически вытекающими из произошедшими именно сейчас.
Понедельник не стал черным. Я был готов ко всему, на удивление, собран. На мобильный счет положил деньги в другом пункте, так что пользоваться профессиональными качествами Наташи не собирался. Просто повторю, что говорил раньше. Интересно, как она среагирует? И, конечно, никаких цветов, и никакой реакции на усмешки мелкотравчатых пацанов. Нарядились в черные пиджаки — менеджеры квадратного стола, и думают, что не простые клерки, а важные особы. Тьфу на них! Я надел и другую куртку, чтобы немного отличаться от того Мити, который встречался с Олей.
В маршрутке я еще раз продумал план, и остался им доволен. И теперь строго-неприступный вид Наташи меня не ввел в заблуждение. Тот же жилетик, белая блузка, которая чрезвычайно шла ей. И прическа гораздо более строгая, нежели в субботу. Она сказала:
— Молодой человек, платите, и уходите. — Мелкие сделали стойку — вдруг сейчас что будет — все интересней, обсудить да посмеяться. И жалели, что не могут всего слышать — как раз одна толстенькая продвинутая дама придирчиво выбирала телефон, и тем самым, раздражала и отвлекала их.
— А я не платить пришел, — я держался уверенно, — а за Вами.
— Хватит наглеть, вот люди смотрят.
— А почему Вы не хотите поговорить?
— Не хочу, и все. Если женщина говорит «нет», то иногда это действительно нет, поняли?
— Нет, я тупой. Буду здесь и устраивать стоячую забастовку.
— Ну и стойте, изображая соляной столб.
Мне это ничего не стоило, так как я готовился именно к такому развитию событий. И стал стоять. Минуту, десять двадцать, не разглядывая телефоны, а неотрывно смотря на нее. А двое придурков в черных костюмах — на меня. Через полчаса такое обостренное внимание ее стало раздражать, и вскоре я услышал:
— Молодой человек, чек возьмите.
Сохраняя невозмутимое выражение лица, я сделал шаг и взял протянутый мне листок. На обороте обычной квитанции было написано:
«Достал. Ладно, жди через пятнадцать минут в кафе у перекрестка». И шло название улиц.
Хм, это было не то кафе, в котором я изливал ей душу, а то забавно бы получилось, но я, когда провожал ее в качестве Оли, приметил несколько точек. Я не отличаюсь наблюдательностью, но сделал это так, на всякий случай. А то, что она согласилась со мной встретиться, говорило только о том, что у меня появился шанс. Если ты уж совсем неинтересен, то и говорить с тобой не будут, и не помогут никакие уговоры и доводы. Этого я не знал, но как-то почувствовал инстинктивно. Конечно, меня так и подмывало сказать: «Послушай, милая, давай бросим пудрить друг другу мозги. Ведь мы с тобой и так встречаемся, я все рассказал, и ты слушала, и знаешь. И на самом деле ты другая. Так как же?» Но что-то меня останавливало. Мы приняли правила игры, которых следовало придерживаться, и никто не хотел нарушать равновесия. Я так понимал.
В кафе оказалось не только кофе с мороженым, но и более существенное. Это было весьма кстати, потому что у меня уже начинало журчать и организм требовал свое. Я заказал два антрекота, кофе, пирожные, и стал ждать. Наташу и заказ. На удивление, девушка появилась даже чуть раньше, почти синхронно с официантом, скинула дубленку (я едва успел подхватить) — на свидания со мной она приходила в курточке, повесила на спинку кресла сумочку — точно таким же жестом, но и сумочка чуть отличалась — была побольше, но в том же тоне. Села напротив, подперла подбородок кулачками с наманикюренными ногтями, — и маникюр был другого цвета, а ручка — та же, я помнил:
— Ну? — типа, зачем позвал, а я спокойно — ведь шаг сделан, сказал вместо ответа:
— Давайте поедим сначала. — Мне нужно было сохранять уверенность, но давалось это с трудом. — А то остынет.
— Что, кто девушку ужинает, тот ее и танцует, да?
— Это уж как получится. А сейчас просто есть хочется. Действительно, антрекоты с жареной картошкой, зеленым горошком, посыпанной укропом, свеженькие и горячие, так и просились в голодный желудок.
— Резонно, — хмыкнула девушка, и отрезала ножом небольшой кусочек.
Несколько минут мы молча поглощали пищу, я передавал хлеб, соль.… И ничего не говорил.
Кофе еще не принесли, Наташа закурила, и спросила, женщины все же любопытны. И в качестве Наташи ей, наверное, было интересно мое поведение. Ведь полностью она не могла отрешиться от самой себя, хотя роль играла превосходно…
— Так и будем молчать?
— Почему же? Я давно искал Вас, и только случай мне помог. — Все же сейчас я не мог говорить так гладко и откровенно, как тогда, когда она представилась Олей. Но это к лучшему, ведь она видела мое волнение. — И я надеюсь, что и Вы тоже меня помните. Меня потрясли Ваша необыкновенная улыбка, глаза, меняющиеся и странные, то моментальное состояние, которое удалось пережить.
— Что-то я такого не помню. — Лицо девушки оставалось непроницаемыми, а глаза — пустыми и далекими. В смысле ощущений.
— Конечно, то были мои ощущения, и, возможно, Вы не испытали того, что довелось мне. Но дайте, по крайней мере, мне шанс.
— Зачем? Вы меня и так достали, люди уже пальцем показывают.
— Что, эти два недомерка?
— Нет, и клиенты, посетители. Я не могу спокойно работать.
— И не сможете дальше, потому что я не оставлю Вас в покое… Не смотря ни на что.
Она не успела ответить, потому что принесли кофе и пирожные. А когда собралась, я уже знал, что ответить. Итак, она сказала:
— А если у меня есть молодой человек, два любовника, и вообще, откуда Вы взялись и присвоили мне право вмешиваться в мою жизнь. И потом, я скоро выхожу замуж.
Она могла приводить хоть какие аргументы, но это меня не останавливало:
— За меня, да? — Наглеть, так наглеть.
— Вот привязался. Ну не хочу я, не хочу. И сам, небось, девушек не пропускаешь. А я… — она замялась, обдумывая нетривиальный ответ. — Ну что сделать, чтобы ты отстал?
— Обратись в милицию, скажи, что тебя маньяк преследует….
— А что, идея.
— Нет, — я покачал головой, — не выйдет. У меня хорошие характеристики и справка о здоровье.
— Но с головой явно не в порядке.
— Согласен, потому что постоянно думаю только о тебе. — Это было правдой пару недель назад, но сейчас ситуация изменилась. Я был благодарен и вернувшей меня к жизни Тамаре, с которой, к своему стыду, так и не встретился больше, а о Марине… О ней я думал с еще большим теплом. Не скажу, что мной двигал только интерес — я по-прежнему, как мне казалось, был влюблен в Наташу. Но если она не Оля? Тогда все становится еще более запутанным. А вариант — может, это у Наташи — Оли крыша поехала, или же она представляется, как в …., и у нее самой раздвоенное сознание?
…
— Не думаю, что это так. Девушка оставалась строгой и непреклонной. Как же она умеет играть? Но и я был ей подстать. И посему молчал, предоставить очередь говорить ей.
— Ну, а если я тебе дам, ты отстанешь? — да, это метод шоковой терапии. Но, повторяю, я был основательно подготовлен. И спокоен, как зомби.
— И как ты это себе представляешь?
— Пойдем ко мне домой, ты сделаешь свое дело и навсегда исчезнешь из моей жизни.
— Думаешь, откажусь?
— Это твое дело.
— А когда? — хоть завтра, в это же время.
— Ты сюда придешь?
— Пусть сюда. Только у меня будет два часа, так что поторопись.
— Обедать будем? — Мы говорили так, будто обсуждали сделки или деловое предложение. ….
Я подал ей дубленку, оделся сам и вышли на улицу.
— За мной не ходи. — А не было необходимо переварить сказанное ею, и ждать звонка — но теперь уже от нее — Ольги, и сообразить, что сказать ей — задачка не для слабонервных. А сейчас у меня с этим было все в порядке.
Я засиделся на работе, потому что не хотел бросать процесс, и, естественно, около шести последовал звонок.
— Привет, это я.
— Здравствуй, Оленька! — я впервые назвал ее так, чтобы и здесь игра была продолжена.
— Ну, как дела? — под делами она понимала все, что касалось Наташи, то есть ее, но с другим имиджем. Я представил, как она стоит в предбаннике, или маленьком кабинетике офиса, отгороженном от посетителей, курит и говорит в мобильник:
— Кошмар!
— А что такое? — она, видно, была заинтригована, и ждала, скажу я или нет, о том, какое предложение получил. Сейчас!
— Практически никаких шансов. Согласилась поговорить, но послала куда подальше.
— Так ты что, сдался, и не будешь бороться?
— Не знаю. Я в полной растерянности. — Ага, теперь я сам прикидывался. — А ты как?
— Завал, работы полно, и учебу подзапустила, компьютер дома сломался.
— Может, помочь?
— До выходных не получится.
— А в субботу увидимся, приду к тебе в гости, и все настрою.
— Сможешь? — засомневалась она, забыв, что сама уже позвала меня на завтра.
— Спрашиваешь. Это же мой хлеб.
— Ну ладно, побежала работать.
— До встречи. Я еще позвоню.
Все. Можно идти домой. Я выключил компьютер, закрыл помещение и потопал к метро, закрываясь от ветра. И тут — новый звонок. Костя. Он сказал, что получил несколько пар кед, щитков и сейчас уже едет ко мне вместе с Мариной. Я сказал, чтобы он подождал немного, потому что я сейчас в пути, а мама, наверное, дома — она работала институте, и, читала лекции по экономике, и, по моим расчетам, должна уже быть дома. Я вздохнул облегченно — общение с ребятами всегда поднимало мой тонус, а завтра — что ж, буду действовать по обстановке, но уж никак не воспользуюсь предложением Наташи — это, как я догадался, тест не вшивость. То есть, какой я есть, собственно…. А почему Марина? Это что, ответный визит, да так поздно? Зато с братом.
По дороге я заскочил в магазинчик, купил мороженого — кофе у нас заведовал папа, и покупал, и заваривал. Или же сам я. Правда, мама указывала, какой сорт купить и как делать. Так уж повелось. Все же я приехал домой раньше друзей, успел переодеться и навести относительный порядок в комнате. У нас их три, и одна — полностью в моем распоряжении. Папа сидел в своей за Notebook’ом — ему надоело, наверное, что компьютер, которым мы пользовались на паях, постоянно занят, и прикупил себе модемную карту, теперь мог подключаться и выходить в интернет. Мама возилась на кухне, дабы не оставить своих вечно голодных мужчин без ужина, завтрака и обеда, и на столике уже вырастала пирамидка горячих и ужасно аппетитных котлеток. Я насадил одну на вилку, и, обжигаясь, отправил в рот, а потом стал мыть руки.
— Поешь нормально! — маме не нравилось, что мы с папой таскаем поштучно, а не садимся и едим вместе, как люди.
— Некогда, сейчас Костя с Мариной придут.
— Какая Марина? — она проявила заинтересованность, как всегда, и спросила сразу.
И я сегодня пообедал плотно.
Мама почувствовало мое возбуждение, а я пошел поздороваться с отцом — утром мы так и не пересеклись, потому что я побежал на работу ни свет, ни заря.
— Да он с сестрой, кеды принесет, новые. Мерить надо. Представляешь, спонсоры, наконец-то, расщедрились.
— А что так поздно?
— Несколько пар, надо выбрать. И проверить, как будут на ноге, на тренировке.
— Что, в воскресенье опять решающая игра?
— Да, старт мы провалили, значит, надо наверстывать…далее беседа продолжалась в том же духе, и между делом мне удалось выпросить ключи от машины на вечер, пока мама не позвала его ужинать, и почти сразу раздался звонок. На пороге стояли Костик с Мариной. Я, как всегда, опоздал, и дверь открыла мама.
— Здрастьте, — по очереди сказали Костя с Мариной. И тут выскочил я, помог раздеться Марине (куртка, толстые джинсы, свитер — конечно же, она сняла свою безразмерную куртку). Они раскраснелись и, видимо, продрогли.
— Холодно? — участливо спросила мама.
— Дубак, — согласился Костя. А я сказал:
— Это Марина. Костика она знала прекрасно.
— Александра Владимировна, — если я не сказал раньше, так зовут мою маму, проходите, ребята.
Костя повесил куртку на привычное место, подхватил безразмерную сумку, и мы проследовали в мою комнату. Где он вывалил ее содержимое прямо на только что убранную тахту. Пар двадцать. И как он только дотащил?
— Выбирай, каждому по две пары. Остальные получат на тренировке.
Марина уселась на вертящееся кресло у компьютера и стала наблюдать за нашим священнодействием.
Давно мне не приходилось видеть такого богатства. Блин, настоящий «Адидас», с бирками, шипами, удобным подъемом, фиксирующим. Но упругим задником. Я даже обалдел от такого чуда.
Но не преминул подколоть девушку, что было обычным в наших непростых отношениях:
— А твоего размера, случайно, нет?
— Увы, у меня только тридцать девятый, а здесь… — она мнимо прискорбно всплеснула руками — (я забыл сказать, что Марина — весьма не маленькая девушка, уж сто семьдесят с дюймом, а тот и с двумя в ней наберется), — отрастили лапти.
Действительно, вся обувь начиналась с самого ходового, сорок второго. Мой 43-й тоже присутствовал в ассортименте, и пришелся как раз впору. Я отложил одну пару, и начал присматриваться к другой, как вошла мама и позвала:
— Ребята, давайте ужинать…
— Спасибо, я перед выходом дома поел. Мама знала, что голодный Костя особенно не стесняется, и, если отказывается, то, значит, действительно сыт. Но Марина…
— А я, пожалуй, что-нибудь съем. Не успела после занятий. И поднялась с кресла.
— Ну и правильно. Пойдем. Пока они тут священнодействуют.
— А нам потом кофе, хорошо? Я принес две пачки мороженого.
Минут десять мы перекладывали и сортировали пары, я подобрал себе еще одну, завязал шнурки пошел показывать папе.
— Смотри, как сидят!
— Да, теперь только выигрывать. Папа одобрил, а я протянул руку:
— Ключи дай, пожалуйста…
Позвякивая связкой, я вернулся к себе. И мы закончили рассовывать отсортированные кеды по мешкам, и засовывать обратно в сумку. Тут вернулась Марина, уже с подносом, на котором дымились три чашечки, и столько же вазочек с вареньем.
— А зря вы отказались, — сказала она, — очень вкусно. Мы посмотрели на нее с совершенно одинаковыми взглядами — мол, не понимаешь, чем мужчины занимаются? А потом принялись пить кофе, разместившись на свободной площади.
В половине двенадцатого ребята стали прощаться, и я оделся:
— Мам, я провожу!
Она тоже вышла попрощаться.
— До свидания, заходите еще. — Марина ей явно понравилась…
— На метро успеем? — с сомнением сказал Костя.
— Успеем, папа ключи дал! — это было моим сюрпризом.
Мы сели в удивительно быстро заведшуюся девятку, и выехали по Ленсовета на Московский.
— Я сначала тебя заброшу, а потом Марину отвезу, — сказал я, разгоняясь по зеленой волне, так разворачиваться не надо.
Минут через 5 мы уже тормозили возле его дома, я помог вытащить сумку, а потом развернулся, и по Благодатной выехал на…, допустим, Новоизмайловский. Впрочем, неважно, я и так почти раскрываю координаты.
Конечно же, я чуть-чуть пижонил, желая пофорсить перед девушкой, однако все же осторожничал — улицы были хоть и пустынными, однако перепад с плюса на минус способствовал появлению гололеда, и необходимо быть осторожным. Особенно с такой пассажиркой. Все-таки на одном повороте я еле вписался в поворот, и Марина вцепилась в мой рукав, но все обошлось.
— Осторожней, не то …
— С тобой? — я обернулся к ней, — да никогда, с таким драгоценным грузом.
— Да уж… — мне показалось, что она с сомнением покачала головой.
Наконец, мы приехали.
— А у тебя хорошая мама, так меня приняла, и поговорила …
— Так она преподает в … , конечно, … — о чем, интересно, они там говорили? — но гвоздик ерзал во мне… — а я? — ну никак не обойтись без ерниченья!
— Ох, не знаю. Еще надо посмотреть. И тон вполне соответствовал сказанному. — Как она права! Я и сам не решился бы положительно ответить на этот вопрос. — А что нужно сделать?
— Не знаю, — откровенно сказала она, и сердце у меня опустилось. Так вот что, значит! Мне хотелось быть искренним с ней, я понял, что огорчил девушку, и я понимал, что Марина чувствует мою неопределенность, даже наигранность, хотя до сих пор не показывала этого. Увы, ответить мне было нечего, я вышел из машины, открыл ей дверцу, подал руку и проводил до подъезда. Решимости поцеловать ее у меня не хватило. Хотя в этот момент мне хотелось именно этого, хоть на мгновение почувствовать ее в своих объятиях.
— Спокойной ночи.
— Пока.
Я подождал, пока она не войдет в лифт, сел в машину и поехал домой в расстроенных чувствах. О том, что мне предстояло завтра, я старался не думать…
Мама еще не ложилась спать, ждала меня, пила кофе и читала какую-то наукообразную брошюру. Наверное, всей своей образованности, она находила в этом некую отдушину. Папа посмеивался, изначально отвергая все намеки на мистику и знахарство. Но не мешал. При моем появлении она отложила книжку и поставила кофе.
— Проводил?
— Да. Только начался гололед, а мы с папой не успели поменять резину.
— Ничего, в выходные успеете.
— Конечно, — это было моей обязанностью, к тому же я рассчитывал, что папа еще даст мне ключи. Увы, такая прагматика. А сейчас же я думал. О чем же они говорили с Мариной? Но расспрашивать не стал. И мама обошлась без комментариев, сказав только, что Марина интересная и умная девочка, и с ней очень приятно разговаривать. Я был с ней полностью согласен, и лишь добавил, что она Костина двоюродная сестра, о чем мама, конечно же, уже была осведомлена. Такие они, тетки. О чем говорят, что думают — полная загадка. И обидеться могут на такой пустяк, на который мы просто не обратим внимания. Но что же тогда случилось?
Засыпая, я в очередной раз задавал себе этот вопрос, совершенно не думая о том, как завтра буду выпутываться из ситуации, в которую сам себя загнал. Впрочем, утро вечера мудренее, и лучше не думать ни о чем, а действовать по интуиции.
Мне снились обе — и Наташа и Оля. То они были одной. Манящей и недоступной, то раздваивались, и получалось, что я прохожу между ними, пытаясь дотянуться и дотронуться, но проваливаюсь в бездну, потом взлетаю, и вижу одну девушку, прозрачную и бесплотную. Внезапно та принимает облик Марины, я беру ее за руку, и нас уносит нежданно налетевший вихрь. Мне становится страшно, я боюсь, что не смогу удержать девушку, и нас разбросает в разные стороны, и я навсегда потеряю ее. Я покрываюсь мелкими капельками пота, натягиваю одеяло на голову. Подушка падает на пол, я протягиваю руку и натыкаюсь на нагло дребезжащий будильник. Потом звенит телефон, понуждая к пробуждению. Семь. Я решил встать пораньше, чтобы поскорее добраться до работы, сесть за компьютер, и до обеда отключиться и не мучить себя излишними вопросами. Вот такая харакири — Мураками…. Забраться в колодец, сидеть и размышлять. И ждать, когда случай приоткроет крышку, забрезжит солнечный свет, и к моим ногам упадет спасательная веревка.
Да, в колодце-то я очутился, но что-то маленькой японки, способной и желающей открыть крышку и бросить веревку, не наблюдается.
Наверное, я такой же раздвоенный, как и Наташа. Она же — Оля….
7.
Ровно в 12-20, за 10 минут до предполагаемого прихода Наташи, я сидел в том же кафе, и делал заказ, мало чем отличающийся от предыдущего — только заменили лангеты, с минимальным количеством гарнира. Я не большой знаток в части разнообразия меню, но это съедобно всегда. Сегодня я сел так. Чтобы было видно входящих, и удерживал себя от того, чтобы лишний раз не бросить взгляд на часы. Минут через пять меня посетила шальная мысль — а не позвонить ли Оле? Как она отреагирует? На месте, или куда идет? Или у нее два мобильника, каждый сообразно случаю, и тот будет временно отключен? Нет, сначала надо дождаться. Сама позвонит вечером, узнать, что произошло сегодня. Если она знает, как Наташа, то наверняка знает и как Оля. Если они общаются. Вот какой лангет. Еще через пять минут я почувствовал, как сильнее стало биться сердце, и кровь начала приливать к вискам. Придет или нет? В крайнем случае, могу сам съесть два лангета. Не пропадать же добру! Я вспомнил рассказ Зощенко, в котором некая сволочь докушивала надкушенное дамой пирожное, и невольно рассмеялся, едва успев принять серьезное выражение лица, как ровно в половине первого появилась Наташа.
Я встал навстречу, принял у нее пальто и повесил на вешалку.
— Привет, — я намеренно позволил себе принять чуть более свободный тон, — уж если мы собираемся сделать то, о чем она говорила при прошлой встрече, то почему бы?
— Здравствуй, — ответила она машинально и села напротив. Лангеты принесли минуты через три, и я, чтобы не сидеть молча — а о чем говорить, я как бы не знал, спросил, как работается, и она односложно отвечала. И я заметил, что на лице ее, бесстрастном, как и в тот раз, не выражалось каких-либо эмоций. Просто знакомые пришли пообедать. А почему бы нет?
Пообедали. Выпили кофе. Она встала, и сказала абсолютно ровным тоном:
— Пошли.
На мгновение мне стало жутко — неужели я иду вместе с тенью? Я хотел остановить машину, но она покачала головой — не надо, тут близко, да и троллейбус подошел. Я подал ей руку, девушка машинально оперлась об нее, и я почувствовал, как она дрожит. Ого. Значит, Оля-Наташа тоже волнуется, и не знает, чем может закончиться сегодняшнее свидание. Это уже сто-то. Мы проехали всего две остановки, и подошли к тому же самому дому, до которого я провожал Олю, но с другой стороны. Это я запомнил, как отче наш, и мог бы найти с закрытыми глазами.
Также молча мы поднялись на седьмой этаж, и остановились у двери, общей для двух квартир — точь-в-точь, как у нас. Только наша квартира была налево. Стандартные двери, вагонка поверх железа — интересно, и внутри также одинаково? — Я старался переключаться на посторонние мысли, чтобы не думать о предполагаемой цели своего прихода. Как ни странно, никакого возбуждения или желания я не испытывал, кроме желания разгадать, наконец, поставленную передо мной загадку…
— Раздевайся, проходи, — пригласила девушка, после того, как я повесил обе наши куртки — сегодня она не надела дубленку, на вешалку в прихожей. Я замялся на мгновение. — Туда, и она показала на полуоткрытую дверь. — Включай музыку, слушай. — Как у меня дома. — А я сейчас.
Все так. Музыкальный центр, секретер, компьютер на столике, но устаревшей модели, с пятнадцатидюймовым монитором, полочка с книгами, кассетами, дисками… Я просто включил FM-радио, и комната наполнилась фоновой музыкой — с часу дня передают спокойные композиции, без преобладания тяжелых ритмов. Шторы не были задернуты, и мягко-серое осеннее солнце почти растворялось в сжатом пространстве комнаты. Я включил компьютер и, пока он загружался, бросил взгляд на нарочито разобранную полутора спальную тахту — как у меня. Да, типа — давай скорее, видишь, я …. В голове — две небольших подушечки, полосатое покрывало в пододеяльнике откинуто, открывая хрустящие даже на вид простыни с синенькими же полосками. Екарный бабай!8 Стопудово, блин, влипнуть могу. Кроме этого ничего не шло в голову. «Когда мы к женщине чужой в постель ныряем в чем придется, нам не дано предугадать, во что нам это обойдется»9. Но я вернулся к компу. Тот упорно не грузился — наверное, просто выключила, и все. Попробовал в защищенном режиме — почти то же самое. Не хватает каких-то тупо удаленных приложений. Ладно, можно залезть в системный реестр, поправить. А, вообще-то, нужно бы переустановить винды, больно кривая получается конструкция. В нагрудном кармане у меня лежала системная дискета, с простеньким антивирусом, и я загрузился с нее. И пошло. Все было забито вирусами, как будто кто-то поставил здесь рассадник. …. Я смотрел, как идет проверка, и еще раз убедился в том, что нужны радикальные меры, и не заметил, как вошла Наташа и легонько тронула меня за плечо.
— Слушай, что у тебя с компьютером? — я как бы не обращал внимания на то, что на ней только коротенький халатик, синенький, с цветочками и беленькой каемочкой, почти полностью открывающий изумительно стройные ножки, верхняя пуговка расстегнута, … и сама девушка настолько соблазнительна. Выражение лица ее уже не было безразлично-холодным, а, наоборот, напряженно-ожидающим. Неужели это все не шутка? Я не уверен, что поступил бы точно также в аналогичной ситуации, но тогда я был уверен, что если это произойдет сейчас, то потеряю девушку навсегда.
Но вопрос мой требовал ответа, и Наташа сказала:
— Да не знаю, виснет, не загружается. Сначала ворды стали загружаться по полчаса, потом видеодиски…. А теперь вообще не войти.
— А кто-нибудь смотрел?
— Нет, только брат, а он не очень разбирается, только в этом году поступил в институт.
— И вирусы — видишь, сколько?
— Да, ужас, — между нами впервые завязался разговор, пусть на нейтральную тему.
— А у тебя много информации, которую ты хотела бы сохранить?
— Да нет, только несколько рефератов. Курсовики там, мелочь. В общем.
— Ну, тогда нормально. Что смогу — скопируем, а завтра отформатирую, наставлю приложений, и пользуйся на здоровье.
Я повернулся к Наташе. Она нервно теребила пуговицу — следующую, еще немного, и та оторвется. Девушка явно была в замешательстве. Но мне было так сложно удержаться, чтобы не дотронуться до нее — тогда все пропало, и будущее гикнется в тартарары.
— Нет, завтра я не могу, не отпроситься — меня не смогут подменить, и …
— Тогда, когда тебе будет удобно…. Допустим, послезавтра…
На кухне засвистел чайник, и она отреагировала:
— Я чайник поставила, кофе будешь или чай? — хотя мы пили кофе не больше, чем полчаса назад. Еще чашка-другая, и придется думать только о том, чтобы поскорее добраться до ближайшего туалета…
— С удовольствием. Я вынул дискету, поднялся, и тут она неожиданно взяла меня за руку. Меня как током прошибло. Ну что тебя останавливает?
— Вот, «Нескафе» или «Чибо», сам положи, я не знаю, как ты любишь, — на столике стояли две маленьких чашечки, сахарница в тон им, серебряные ложечки… Розетка с крошечным печеньем…
Я выбрал «Чибо» и смаковал кофе, как будто был гурманом. В действительности мне было все равно, я только тянул время…. Избегая опускать глаза ниже, в противном случае я неминуемо заглянул в почти распахнувшийся халатик…. Время шло.
— Я пойду, оденусь, — девушка вышла из кухни, а я сполоснул чашки и поставил на полочку.
Мы вышли на улицу в серый будничный день.
— Не провожай, я доеду.
— Так до послезавтра, да? В то же время, или тебя встретить после работы?
Она отрицательно покачала головой:
— У тебя сегодня был шанс. А так — кто не успел…. Я перебил:
— Тот может догнать…
— Но не меня, — теперь в тоне ее голоса опять проявились жесткие нотки — она превращалась из Ольги в Наташу. Наблюдать это было больно, меня чуть не трясло. — Не провожай.
— Все равно, до среды…. И я остановил проезжавшую мимо маршрутку… Возможно, девушка была права, и второго шанса у меня не будет…. И я буду жалеть об этом.
Теперь оставалось гадать, будет ли вечером звонок от Оли, и что же ей сказать…. Или же бросить все к чертовой бабушке! Нет, шаг уже сделан. Но сможет ли Наташа слиться в одно с Олей, или же так и будет странное раздвоение?
Я опять засиделся допоздна, ответил на пару звонков, а того, которого ждал, так и не было. Я сказал себе: «Стоп, Дима! Жив, здоров, так радуйся жизни! Ха-ха! Как маленький ослик Йа-йа». Но радоваться не хотелось. Я поехал домой. Выйдя из метро, я посмотрел на сообщения и отложенные вызовы. Новых не было. Верно, тщетно надеялся, что в это время она позвонит. А что если позвонить самому? А что, если сейчас она рассказывает кому-нибудь, какой я тупой и бестолковый? Или, что еще хуже, вообще не думает? Ужас.
Я зашел в магазин за молоком, хлебом и маслом, нормально поужинал, обменялся новостями — по работе, конечно, с родителями и ретировался в свою комнату. Страдать и мучиться. Неужели я опять только занимаюсь построением модели, совсем оторвавшись от реальности? Я не могу внедриться в сознание созданного мною же образа, не могу понять мыслей и цели. Возможно, я представляюсь тоже как некий объект исследований, кролик с длинными ушами, которого можно вытащить из котелка и зашвырнуть на потребу зрителям…. Еще пару дней назад я мог бы позвонить Марине, поговорить ни о чем, но, верно, она тоже почувствовала мою неестественность и напряженность. И после того, что случилось сегодня, я просто не мог говорить с ней. Оставалось посидеть за компьютером и сыграть в не требующую напряжения игру…. Пришло сообщение по SMS — меня завтра вечером ждали — отлично, буду занят и отвлекусь. Я стал думать, как это ни странно, о работе, о разработанных мною настройках и приложениях. Сие подействовало благотворно, и я заснул даже до двенадцати.
Звонок последовал, когда я его не ждал, погруженный в работу. Параллельно я слушал «Deep forest», и чудом заметил подпрыгивающий от виброзвонка телефон. Звонить мог только тот, кто не знал моего городского рабочего телефона. Вернее, та.
— Привет, это я, — голос Ольги я не мог спутать ни с каким другим.
— Здравствуй, Оля, — пусть будет так, как она хочет.
— Ты на работе?
— А где же — одиннадцать часов, разгар, так сказать напряженного рабочего дня.
— А … — она протянула букву, — я ненадолго, чтобы тебя не отрывать. — Я уже снял наушники и вышел в коридор, чтобы никто не мешал разговору.
— Да ничего, просто рад тебя слышать.
— А ты сомневалась? — я лихорадочно соображал, что мне ответить — сценария я так и не подготовил, если Оля спросит о Наташе, то есть, о себе, и сказал: — Послушай, а что ты хочешь в субботу? Давай, поедем куда-нибудь, покатаемся — папа мне машину дает. А можно встретиться и раньше, я соскучился. — Это было правдой и желанием посмотреть ей в глаза, в каком облике она предстанет? Наши отношения оставались чисто приятельскими, и ни обижаться, ни претендовать на повышенное внимание к моей персоне я не мог.
Но девушка как бы не слышала моего вопроса.
— Я подумаю, хотя можно и на моей. — Вот это новость! У нее машина.
— А ты водить умеешь?
— Хм…, ладно, ты мне скажи, с Наташей виделся?
Врать было бессмысленно.
— Да, конечно. Мы даже вместе пообедали. — То, что я был у нее, и с заранее оговоренной целью, сообщать по телефону я не хотел. — И все.
— И даже без продолжения? — вопрос был прямой, но деликатный.
— Представь себе, да. Что-то с ней странное происходит.
— ?
— Знал бы. Может, вообще больше не встречаться, как ты думаешь?
— И ты готов отступиться? — так тихонько, без придыхания и возмущения.
— Нет, но я в полной растерянности. — Пусть себе подумает, что я слегка подвял. И еще раз спросил:
— А ты как, может, мы и завтра встретимся?
— Нет, у меня дела. Созвонимся в пятницу, хорошо?
— Давай….
Интересно, чем она занята? Наверное, есть молодой человек, или подруги? — и я начал ревновать уже Олю к неизвестному, сути которого не представлял. Так не долго и самому рехнуться.
Однако сомнения мои разрешились уже через час.
— Это Наташа. Хорошо, завтра вечером я свободна, ты меня встреть там же, в половине девятого, только в кафе не пойдем, а сразу ко мне. По сравнению с предыдущим звонком голос немного изменился, стал чуть более резким, что ли, но я мог различить нюансы, и понять, что это одна и та же девушка.
— Без проблем, конечно, буду ждать…. Но интересно, откуда она знает мой номер? Ведь не могла же ей сказать Оля? Ах, да! Я же платил в ее пункте, понятно…
…. Вечер и день прошли в заботах. И в половине девятого я ежился на углу, поджидая девушку — то ли Олю, которая якобы была занята, то ли реальную Наташу. В моем дипломате пристроились несколько системных дисков, дисков с приложениями и фильмов. По всей видимости, я буду заниматься с компьютером.
— Здравствуй.
Сегодня она была в длинной куртке с капюшоном, защищающим от ветра, голос — уставший после целого дня работы, и при свете фонарей я не смог различить выражение ее глаз.
— Привет.
— Пошли, — и она машинально взяла меня за руку. Кем она была в ту секунду, я не знаю, но мгновенная искра пробежала меду нами, и мы невольно остановились, как замершее время. Неужели?…
— Вот троллейбус, — произнесла она после некоторого оцепенения, — садимся.
Оставшуюся часть дороги мы молчали, не поворачиваясь и не прикасаясь друг к другу. Но мне казалось, что еще немного, и лед треснет.
— Мама, это Дима, он мне поможет. Ты нас покормишь? — сказала она с порога. К нам вышла красивая женщина средних лет, точной копией которой была Наташа, только постарше.
— Конечно, только подождите минут двадцать.
И я устроился перед компьютером. Работы, действительно, было по горло. Мне удалось скопировать несколько файлов, которые указала девушка, потом я запустил форматирование. И тут в комнате материализовался ее братец, долговязый и еще нескладный, уселся рядом и стал наблюдать за процессом….
— Да, а Леха так не умеет, — ляпнул братец, поставив меня перед очередной загадкой, — а у тебя здорово выходит. Кто такой неведомый Леха, разбираться не было ни времени, ни желания. Что ж, это можно было предполагать.
Мы поужинали вдвоем на кухне, потом я ставил винды, приложения, скопировал несколько фильмов и объяснил юному дарованию, как пользоваться ими, чтобы не сломать все сразу.
Модема у Наташи не было, и я только вставил старый Sportser на 28, валявшийся у меня без дела в ISA-шный слот, а подключать пока не стал — уже было поздно. Сам-то давно перешел на внешний, работающий по последнему протоколу.
— Давай, в следующий раз настроим, к интернету подключишься, — я как бы выговаривал себе очередное посещение, рассчитывая, что она постепенно привыкнет ко мне, а там — от меня зависит, но девушка спокойно сказала:
— Хорошо. Позвоню, — и стала надевать куртку, чтобы проводить меня.
— Да не надо, не провожай, сам доберусь, — стал отнекиваться я, но она так сверкнула очами, что я понял — возражать бесполезно…
…. В лифте она внезапно положила мне руки на плечи, обняла за шею и поцеловала. Так, что у меня перехватило дыхание, и мы не разомкнули объятий, даже когда лифт остановился на первом этаже. Неужели она возвращается? Сбоку была небольшая колясочная, вечером не освещенная, и мы продолжали целоваться. Я не видел ее глаз, но чувствовал, так она пульсирует в моих объятиях, и с трудом контролировал себя. Наши пальцы переплетались, пульс зашкаливал за все возможные пределы. Это было уже больше, чем могло показаться в самых интимных мечтах. Но тут…. Не выпуская моей руки, девушка расстегнула джинсы, и, придерживая меня за руку, направила ее вниз. Боже! Я гладил ее через тонкую, постепенно влажнеющую ткань, чувствовал, как прерывается ее дыхание, и дрожат ресницы…. Через несколько мгновений девушка безвольно повисла на моих руках, я целовал ее мокрые веки, короткие темные волосы …
И тут она оттолкнула меня:
— Ты что, а? Почему? — увы, к этому я был готов, нет, не так. Я мог ожидать всего, чего угодно. И этот ее всплеск — ничто иное…. Подумать и ответить я не успел.
— Уходи, не хочу тебя видеть…. — Никогда, слышишь…. — Ты, ты….гнусный тип, мерзкий, как, — голос ее прерывался, менялись тембр и тональность… Как будто она превращалась в иное создание.
Я пытался ее удержать:
— Наташенька, милая, подожди, …. Но она вырвалась из моих некрепких объятий и побежала вверх по лестнице.
Домой я вернулся в полной прострации.
Та конструкция, которую я так тщательно строил, рухнула. Я надеялся, что мы будем встречаться, постепенно привыкая друг к другу, будем ходить на свидания, в кино, кафе, клубы…. И вдруг она поймет, что…. И только тогда мы будем вместе, и не захотим расставаться.
Теперь — все… Я ощущал себя раздавленным тараканом, от которого просто отмахнулись и подмели старым облезлым веником.
Мое состояние заметила мама:
— Ты что, с Мариной поссорился, что ли? А она тебе звонила.
— Да нет, так, просто неудачный день. Но только Марины мне сегодня не хватало! Я устыдился мгновенной мысли, почувствовав неосознанную вину перед этой девушкой, доброй и очень хорошей…
Все же я набрал номер ее телефона, и мы поговорили минут десять:
«Вот послушай, я сегодня прочитала Мураками, «Авария на шахте», считала с km.liter.ru.
И она прочитала мне фрагмент, где женщина рассказывает герою, как она убила своего мужа…
«
— Вы страшно похожи на одного моего знакомого.
— О! — поразился я. Банальная фраза, которая была в ходу в мои студенческие годы, в пору ухажерства. Женщина же явно не принадлежала к тем, кто пользуется избитыми трюками.
— Вы похожи на него невероятно — и лицом, и фигурой, и манерой говорить… Всем обликом. Я наблюдаю за вами с тех пор, как вы появились.
— Хотелось бы взглянуть на того, с кем у меня такое сходство, — сказал я. И эта реплика всплыла откуда-то из прошлого.
— Правда?
— Да, хотя мне и страшновато.
Ее улыбка на мгновение ушла вглубь, но тут же вернулась.
— Это невозможно, — сказала она. — Уже пять лет, как он умер. Как раз в вашем возрасте. Это я его убила».
— Представляешь, она засунула его в улей, и того сожрали пчелы!
— Наверное, на каждого из нас есть своя пчела, комар или таракан…
— Нет, ты не понимаешь, тебе тоже 24!
— И я на кого-то похож?
— Не знаю, но иногда тоже хочется засунуть тебя в улей.
Я помнил этот рассказ, но мог более соотнести с мрачным обликом героя, склонного находить в реальном мире только негативные, мрачные эпизоды. Сейчас, правда, мое состояние было не лучше, однако я сказал:
— Много чего происходит, но все равно лучик света пробивается. И тех шахтеров спасут, воздуха еще достаточно.
— Так ты читал?
— Да, пришлось.
— А что ж тогда меня не остановил?
— Голос твой слушал, как терапию…. Зря я сказал последнее слово…
— Так значит, опять с ней был?
— С кем? — я попытался изобразить удивление.
— С ней. Будто я не знаю…
— Ну, ты даешь!
— Ладно, все равно тебя не переделаешь.
В этом Марина была права. Как она все тонко чувствует! Мне оставалось только свернуть разговор, и спросить:
— В воскресенье на игру придешь?
— Да, но как ты уходишь от ответа, меняешь тему… Она, наверное, сидела на краешке тахты, закинув ногу на ногу, посматривая на экран, откуда читала мне текст, отбрасывал назад падающие на колени волосы, в облегающей футболке, и я чувствовал себя последним негодяем. Может, попросить ключи, заехать к ней и гонять до утра?
Марина отключилась, а меня вдруг кольнуло — что-то она заговорила про «Аварию на шахте»? Я быстренько вызвал файл и спустился к примечанию.
1. В Японии, по традиции, считается опасным возрастом для мужчин 25 лет и 42 года а для женщин — 19 лет и 33 года. (прим. перев. Из рассказа Мураками «Авария на шахте»)
Меня как потом прошибло: а вдруг она! Дрожащей рукой я вызвал ее по мобильному. Два, три звонка, наконец, она ответил на вызов:
— Ну что?
— Это, ты не… того, — ну, опасный возраст, не волнуйся, ладно?
— Ты о чем?
— О примечании. Все будет хорошо. (Я тогда еще не понимал, что эта фраза означает, что, на самом деле, будет еще хуже, и даже хуже некуда), — в голову лезли одни банальности, — береги себя.
— Зачем?
— Я беспокоюсь…
— Ой ли?
— И вообще, я люблю тебя! — как эта фраза сорвалась с губ, не знаю, наверное, это было естественным продолжением, но как я мог ее сказать, когда почти только что …. Самое ужасное, я не лукавил.
— Принимается. Подумаю. — И на этом мы, наконец, расстались… (Хотя ты врешь — слышалось в ее голосе).
А я держал мертвую трубку с угасающим экраном, и думал — что же такого я все-таки наговорил…
***
В пятницу мне сказали на работе, что меня отправляют в командировку, почти на месяц, и даже ноябрьские праздники придется проводить вне дома. Возбужденный этим сообщением, я целый день готовил документы, программы, чертежи, выслушивал наставления и задавал вопросы. Мало того, мне принесли билет на воскресный вечер. В течение дня пришлось позвонить клиентам, с некоторыми договориться на субботу, так что график предстоял очень плотный. Перед тренировкой еле успел забежать домой, швырнуть вещи…
Субботнее утро занимались с отцом сменой резины. По этому поводу я, против обыкновения, не стал отсыпаться за неделю, встал рано, и даже поторапливал его. Гараж располагался всего в квартале, и мы с помощью знакомых мастеров из шиномонтажа, находящегося тут же, справились к двенадцати. И я помчался по адресам, стараясь успеть к назначенному времени встречи с Наташей — то есть, с Олей — именно с ней мы договаривались. Правда, после вчерашнего я не шибко надеялся, — все не было случайным — либо у нее, действительно, произошел сдвиг, либо она поняла, что зашла уже слишком далеко, и есть две возможности. Объясниться, наконец, или же прекратить всяческие отношения. Правда, это все размыто — могут быть нюансы, и однозначно даже она сама не смогла бы решить. И еще я подумал, что, может, это какие-то последствия — допустим, у нее была сестра-близнец, и Наташа, потеряв ее, пытается подсознательно выступать в двух обличиях. Один — эта та, недоступная и холодная Наташа, другая — мягкая и нежная, но неизменно настороженная, Оля. Оля запросто могла быть моей приятельницей, с которой мы встречались бы так, запросто, только как друзья, и не больше. Но я видел только одну. Да, начитался современной литературы! Раздвоение, слияние личностей…. Наверное, самый рациональный ответ я дал сам себе в самом начале — меня просто тестируют, да, как подопытного кролика. А почему тогда вчера? Ужасная мысль — просто животный инстинкт, самка… Я—то не задумываюсь, каюсь, если (так было до сих пор, но теперь все перевернулось), так почему она не имеет такого права? Но почему-то меня это мало успокаивало. Я решил выбросить Наташу вместе с Олей из головы, тем более что завтра уезжать. А там — как получится…
Фоулз. Мантисса.
СИЛЬВИЯ. Ну и что? Зато там предсказано, что на пользу это вам нисколечко не пойдет, и слово даю — это уж точно. Полагаю, вы окажетесь способны говорить о чем-нибудь помимо любви?
ДОРАНТ. Если только вы окажетесь способны ее не пробуждать.
СИЛЬВИЯ. Ну, в самом деле, это возмутительно! Я вот-вот выйду из себя. Раз и навсегда приказываю вам перестать быть в меня влюбленным!
ДОРАНТ. Как только вы перестанете быть!
Mariveaux. Le Jeu de l’Amour et du Hasard (2) Мариво «Игра любви и
случая»
Уехав, или убежав, я избавлюсь от многих проблем, возможно, забуду этих непонятных девушек, разберусь сам в себе и прочее. А повод — вполне объективный, просто повезло. Меня отправляют, работа есть работа, и прочее. Я буду отсутствовать почти месяц, за это время многое может измениться. Это время мне придется побыть наедине с самим собой, но смогу ли я обмануть себя? «Я сам обманываться рад! Рад. ДДТ» Даже не представляя, что есть обман, а что — истина. Не рухнет ли мое твердое решение под влиянием еще неизвестных обстоятельств? Я признался себе, что, да, слаб. Но хандрить времени не было — я стал собирать сумку, и тут выяснилось, что того нет, этого нет. Что-то грязное, свитер — с дыркой на локте, домашние тапочки просят каши. Пришлось мобилизовать родителей, собрать по парам разбросанные носки, платки…. А потом ненужное и отслужившее запихать в мешок и вынести во двор, в мусорный бак. И все равно на завтра достало работы…
Позвонила Марина и сказала, что прочитала примечание, и что я могу не беспокоиться, ничего она сотворять с собой не будет, и уж побережется от несчастных случаев на транспорте. А если я что сболтнул лишнего, то она это не будет считать, наверное, только успокоить хотел и потом нес чушь несусветную. Сия тирада, произнесенная ровным и спокойным голосом, свидетельствовала о том, что девушка тщательно готовилась, чуть ли не выучила наизусть. И посему мне оставалось только ерничать: «Слушай, а откуда цитата? — я что-то не припомню». — «Дурак». — «Согласен. Вот это по-нашему». И сбил тему: «Я завтра уезжаю». — «Куда?» — Это был естественный интерес, и я назвал город, в котором мне придется пробыть месяц, — командировочные выдали на 30 дней. — «А там роуминг есть? МТС берет?» — «Не знаю, сразу позвоню, когда приеду, или отправлю SMS. Вообще-то и обычный межгород присутствует. Ну, мы еще увидимся на игре». — «Если я приду»… На сей, отнюдь не мажорной ноте, закончился этот бессвязный разговор, с полунамеками, пониманием и полной неопределенностью…
Вечером отец отвез меня на машине к поезду. Я забросил сумку по лежак, и занял свое место в купе. Соседи к отправлению так и не объявились, зато прибежали Костя с Мариной. Кстати, на игре, которую мы как всегда (вот наглец!) выиграли, и вышли в следующий этап, Марины не было, как и обещалась. Все равно мы бились до последнего. Зато сейчас… Они с Костиком расспрашивали меня, что да как, но я не мог сказать ничего вразумительного, разве что данные, почерпнутые из справочника и рассказов коллег.
Мы выпили по банке пива на дорожку, и за пять минут я вышел проводить ребят.
И тут — Марина обняла меня, и, не стесняясь брата, поцеловала, и не моментальным, скользящим поцелуем. Я прыгнул в уже отходящий поезд и уехал, унося на губах вкус девушки, аромат, смешанный с пивом, и ощущение мягкого прикосновения ее руки.
Фоулз. Мантисса.
А еще я скажу вам, что такое современный сатир. Это тот, кто изображает женщину на бумаге, чтобы заставить ее говорить и делать такое, чего ни одна реальная женщина в здравом уме и твердой памяти в жизни не скажет и не сделает.
Но на рехнувшуюся Марина совсем не походила. Сдвига по фазе не наблюдалось. Разве что у меня.
8.
Фигня какая-то получается — то я пишу подробно, то перескакиваю с одного эпизода на другой, встречаюсь с одной, с другой девушкой, и вообще не знаю, чего хочу. Но на протяжении действия и со мной происходит эволюция — то я страдаю от невозможности отыскать девушку, то, встретив, ввязываюсь в совершенно непонятную игру. Иногда у меня возникает ощущение, что я имею дело не с реальной девушкой, а материализовавшимся фантомом. Но — перепады настроения, странные вопросы, будто она хотела услышать подтверждение тому, что я говорил ей в одном облике, и в то же время оставался верным. То есть, если я выказывал приязнь Оле, то об этом непременно узнавала Наташа, и как она не могла узнать? Только в том случае, если сознание ее действительно раздвоено, и она страдает каким-то параноидальным синдромом. Это вряд ли. Как говорят, при встречах со мной она оставалась полностью адекватной. Спокойно принимала знаки внимания, как подружка — не больше — в образе Ольги, которая выслушивает признание в любви, хотя слово произнесено не было, к другой, как она уверяла, девушке. Но искра, пробегающая даже от случайного соприкосновения…. На мгновение, может, чуть дольше, она забывала о доминирующей роли, и тогда…
И еще этот, непонятный Леха. Против удивления, ревности к нему не чувствовал. И, честно говоря, мне было наплевать на то, какие у них отношения были, или продолжаются…. Это я уже перегорел. Так, кажется? Возможно, и любовь свою поддерживал уже искусственно. Что ж, месяц — достаточный, наверное, срок. Может, она за это время познакомится еще с кем-то, и встреча со мной, наглым и прилипучим, покажется мелким эпизодом, о котором и вспоминать-то смешно. Кто такой Митя, Дима, Димон? Да тьфу на него! Я попытался посмотреть со стороны, но ничего не увидел, кроме мечущегося молодого человека, искренне пытающегося разобраться в неподдающемся анализу, где-то наглого, где-то — мямлю, и не замечающего того, что рядом. Вернее, кто…
Одно полуоправдание — Марина хороша, красива, привлекательна, просто потрясающая, и я невольно попадал под ее естественные чары, ей даже не нужно было прикладывать никаких усилий, но вот Оля — Наташа… Я даже не мог сказать, красива она или нет, вот в чем дело. Искреннее заблуждение. Дело, наверное, в моем гипертрофированном самолюбии, которое мне с огромным трудом скрывать от окружающих.
Но ведь и блондинки могут быть умными…
Гладкое повествование мое теперь бежит, как спринтер по гаревой дорожке. Вернее, конькобежец — в Н-ске, до которого я доехал за сутки в полном одиночестве, подпитываясь чаем из пылающего титана и заботливо приготовленными мамой бутербродами и жареной курицей, уже крепко держали морозы, и местная хоккейная команда во всю гоняла загнутыми клюшками оранжевый мячик.
Меня определили в старую гостиницу с выцветшими коврами, кое-где облупившимися обоями, совдеповсим буфетом и постоянным шумом под окнами. В общем, сие обиталище явно знало лучшие дни. Лет этак двадцать назад. Зато номер был отдельным, с новым унитазом, вода сливалась исправно, и он не журчал ночью, со ржавым душем, из которого по счастливым случаям струилась горячая вода, с раскаленными батареями, заклеенными бумагой окнами, выкрашенными масляной краской, телевизором «Садко», принимающем ах четыре программы, скрипучей односпальной кроватью, шкафом с оторванною петлей, письменным столом с черным допотопным телефоном и маленькой тумбочкой, хранившим следы от донышек стаканов и кружек, в коих мои предшественники согревали воду кипятильником.
Все было внове — и завод, куда пришел на следующий день, чтобы получить пропуск, и ветер, чувствующий себя вольготно на бескрайних равнинах, и заледеневшая река, с пустынной набережной за проходною завода, и ровные квадраты социалистических кварталов, и убранный снег, по причине недостаточного количества рабочих мест, и суровые магазины с такими же неприветливыми продавщицами, и толпы трудящихся, устремляющихся в бессчетное количество столовых в обеденный перерыв, и выданные мне талончики на питание, по которым на сдачу давали вафли и шоколадки. И одинокое просиживание у телевизора и компьютера — а кому я нужен — пока не обзавелся знакомыми, тогда к этому набору присоединялось пиво, в точно таких же железных банках производства «Балтики», и разговоры, где каждый пытался выговориться, соскучившись по общению и не слушающий никого, кроме себя…
И жестокий опыт, сделавший меня немного циничней, но не научивший не наступать на грабли, которых с каждым днем, как и тараканов. Они — разного размера, и я наступаю на одни за другими, не успевая уворачиваться, собрать их и поставить в угол воображаемого сарая.… Но об этом — потом, если дойдет когда-нибудь….
Понятно, и с Интернетом в этом небольшом, по нашим питерским, меркам, городке было напряженно. Я мог отправить с завода факс на работу, позвонить даже из номера, но, чтобы увидеть заветное окошечко Internet explorer, нужно было топать пару километров под пронзающим ветром, ждать, пока местные пацаны не наиграются и не накачают себе картинок известного содержания, а потом с полчаса пытаться достучаться до своего почтового сервера. Но SMS работал исправно, я периодически обменивался посланиями с ребятами, Костей, Мариной, родителями, благо заранее положенные на счет 20 долларов обеспечили возможность использования SMS на все время командировки, но не все мог или хотел сказать. Иначе вообще…. К окончанию командировки я был в разобранном состоянии, оторванный от дома, друзей и обычных занятий на долгое время. И то, что ожидало меня в городе, казалось совсем далеким и расплывчатым, как воспоминания, и я вживался в новые обстоятельства, привыкал к определенному уклада. Еще некоторое время — и я вообще бы начал считать, что так оно и было… И относиться ко всему с горькой иронией, как Печорин, или Киндзуми10, если кто помнит, уже на стыдясь своих поступков и действий. И не задумываясь — так проще, себе дешевле и никаких проблем.
Как ни убеждал я себя в противном, это в очередной оказалось заблуждением. Для меня, конечно.
За день до отъезда — я выбрал утро четверга, чтобы к вечеру пятницы быть дома, отдохнуть в субботу, а воскресенье попасть на игру — перерыв закончился, и наступала финальная часть, зазвонил телефон. Конечно, я уже не удивлялся звонку в номер, тем более, что еще неделю назад их было предостаточно, но это был мобильник. И не тоненький писк SMS, а вполне реальный. Несомненно, случилось что-то экстраординарное — иначе кто бы стал названивать по мобиле?
— Привет, это я! — и мне оставалось гадать, кто это — Оля или Наташа, или же обе вместе? Поскольку инициатива исходила исключительно от меня.
— Здравствуй, — услышанный мною голос заставил затрепетать, будто я не решил завязать окончательно и бесповоротно. Но теперь «привет» говорили мне.
— Ты куда пропал? — Здасьте, я — пропал. Да никуда не девался. Следовало бы вспомнить, как …. Но я не стал напоминать и пускаться в разборки.
— Никуда я не пропадал, жив, здоров.… Легкое замешательство — почти за месяц, и ни одного звонка! Типа, то от тебя отвязаться было невозможно, а то вдруг…
— А ты, вообще, где? Мы с тобой идем в субботу в гости, к моей подруге. — Щас, собрался и побежал — меня опять хотят использовать. Что ж, иногда против этого нет желания возражать, поскольку, что бы то ни было, иногда получаешь свое. Грубо? Да, но надо принять правила игры…, а девушка продолжала:
— У нее день рождения, и мы идем вместе, … — Она уже говорит «мы», надо же! — подарок я купила, и….. Так ты не ответил…
— Вообще-то я в …. — я назвал город, и усмехнулся…
— А приедешь? — почему-то в ее голосе я услышал не только вопрос, но и надежду.
— Да, в пятницу вечером. По-моему, часов в девять. — И позвонишь, да? — ни на Наташу, ни на Олю это не было похоже. Чтобы она (они) о чем-нибудь просили?
— Я встретить не могу (ого!), или же тебя встречают?
— Папа на машине, чтобы вещи не тащить. Собственно, запасы я подъел, здесь ничего не прикупил, кроме нескольких безделушек, и сумка изрядно полегчала.
— Хорошо, я буду ждать. Пока.
Интересное кино! Посылает, не приходит, внезапно проявляется. Что. Другого не нашлось? — я был, как ни странно, чрезвычайно зол. На Ольгу, Наташу, еще на кой кого, на весь несуразный мир, на себя, в конце концов! Марина, правда, стояла как-то особняком. И почему я сдался, сразу же согласившись на предложение Наташи? Она, наверное, обладала надо мной сверхъестественной непостижимой властью, которая называется любовь. Несмотря на то, что с некоторого времени я понял (заблуждение?), что это слово имеет особенность принимать несколько иной смысл, но опять защемило сердце, и я, наверное, был готов пройти все расстояние до Питера пешком, рискуя замерзнуть в необозримых просторах. Вообще-то, замерз бы наверняка….
Даже самый тупой студент теперь знает, что роман есть средство размышления, а не отражения!
Это опять Фоулз. Если читать его, то неизбежно почувствуешь ущербным, неспособным проникнуть не только в чужое, но и в свое подсознание. Созданные им пронзительные конструкции перекликаются, как ни странно, с Мураками, и опускают тебя на дно, в тот колодец, из которого не бывает выхода. По определению…
9.
Конечно, я, как последний идиот, не наученный опытом, знающим, что грабли уже умело, с глубоким знанием дела, аккуратно разложены на дорожке, дабы на каждые наступить в свое время, помчался навстречу с Наташей. Это вряд ли была Ольга — похоже, Наташа уже стала полностью доминировать, подчинив себе второе «я».
— Ты пришел? — спросила она, будто сомневаясь, что я стою перед ней, собственной персоной, с подветренной стороны — было сыро и зябко, ноги тонули в расплавившемся и не убранном снегу.
— Как видишь, — я подготовился сыграть назначенную мне роль, и посему старался себя минимизировать, оставаясь сторонним наблюдателем, не более. Ну, пригласила, ну…. Однако не мог находиться рядом с нею, оставаясь равнодушным. Странно, я не испытывал физического влечения — я созрел лишь для обожания, но только бы она это не заметила! В том смысле, что…. Да не было никакого смысла — все теряло какое-либо значение, едва я оказывался рядом с нею.
— А что у тебя здесь? — спросила она, показывая взглядом на мою сумку, висящую через плечо.
— Туфли, и два коньяка.
Она как-то с сомнением покачала головой — типа, конина — не то, я так понял, но сказала:
— Купим цветы на выходе из метро — я забыл сказать, что мы встретились на …, и мы спустились по эскалатору. Я оглядывал хорошо знакомую, но всегда неожиданную девушку — что за сюрприз будет мне преподнесен на этот раз? Знать этого было не дано. (Цитата). Посмотрев на меня своими ясными глазами, Наташа сказала:
— Ты будешь моим молодым человеком, понял?
Чего тут не понять — наверное, хочет сделать что-то в пику кому-то, или показать, что у нее тоже есть кто-то, и продемонстрировать, что она не одна, и тут я подвернулся? И вызвать ревность, а я буду подсадной уткой, живцом или, попросту говоря, китайским болванчиком.
— А разве это не так? — я решил прикинуться шлангом, влюбленным по уши, но она не слушала, поглощенная собственными мыслями.
— Веди себя соответственно, можешь меня обнять, смотря по обстановке, но не лапать грубо, — мою инсинуацию она просто-напросто пропустила мимо ушей.
— А разве я это делал? — я не стал напоминать единственный эпизод, когда она сама вышла из-под контроля. Полученный мною горький опыт (а девушка была, конечно…) свидетельствовал о том, что прекрасные и стервозные создания искусно управляют нами, по крайней мере, со мной это удается успешно, создавая видимость подчинения и согласия. Которое возможно, по мнению классика, только при взаимном непротивлении сторон. А этого как раз и не было.
— Конечно, нет, — она была совершенно невозмутимой, — разве бы я тебе позволила? — с акцентом на «тебе», что резануло по живому. Ладно, отольются волку…
Оставалось съесть и не рыпаться. Но, тем не менее, интерес мой к предстоящему действу все возрастал. И подготовился я соответственно — сменил неизменный свитер на костюм, мой 50-ый размер сидел превосходно, в комплекте с белой в едва заметную полосочку, рубашкой и моднейшим галстуком, приобретенным в недешевом бутике для особо торжественных случаев.
На выходе из метро купили цветы, причем Наташа наотрез отказалась дать мне возможность заплатить, сели в маршрутку, а потом пробирались сквозь продуваемые ветром дворы к стоящему в глубине квартала корпусу. Я старательно запоминал дорогу. Как возможный путь к отступлению. И не зря.
Мы вошли в еле освещенный подъезд, и я приготовился нажать кнопу вызова лифта, но Наташа задержала меня.
— Подожди, надо подготовиться. К чему — вроде уже добрались, и только подняться на одиннадцатый этаж — она сказала это заранее…. Но предпочел не задавать глупых вопросов. — Ну, что ты мой парень.… Зачем готовиться, я и так предполагал свою роль — держаться скромно и с достоинством. Так. Мне — подготовиться. (???). Ей-то что? Скажет, и только. Кому, собственно? Или же? Значит, и это она предусмотрела заранее, как хорошо написанный сценарий. Черт с ним, посмотрим. Что бы то ни было, хуже не будет. А реальная девушка была рядом. Мы отступили в тень — я только следовал за Наташей. Она по-прежнему не касалась меня:
— Иначе я (ударение) не смогу, понимаешь? — Я совершенно запутался. — Иди сюда. — Я и так шел, как заводной заяц, у которого вот-вот кончится батарейка, и жалел, что не Energizer.
Она расстегнула куртку — ту, в которой была при прошлой встрече — под ней обнаружилась ослепительно белая, как можно было разглядеть в неясном свете, блузка, поверх которой был надет вязанный жилетик.
— Положи сюда, — голос ее оставался ровным, и абсолютно спокойным, — потрогай…. И опять я старался мобилизоваться, отрешиться ото всего. Но грудь ее, оплетенная тонкой тканью, скользнула мне в ладонь упругим яблочком, защищенным и недоступным. Другая же моя рука упала вниз, нащупав и расстегнув легко поддавшуюся молнию…
— Что ты делаешь? — прошептала она, как будто могла меня остановить…
— Вхожу в роль, — ответил я, закрывая ее губы поцелуем.
На сей раз она не оттолкнула меня, но я не торопил девушку — мне не нужно было самоутверждаться, несмотря на то, что ощущения были запредельными. Увы, я любил ее, или же убедил себя в этом, но все могло произойти только по ее желанию, и только тогда, когда придет время.
В лифте:
— Мы сыграем роль?
— Какую?
— Что ты предполагала…
Опять мутный взгляд. Легкое пожатие руки.
— Ты что. Не понял?
Да, конечно же, нет! Или понял, но не хотел себе в этом признаться. От неизбежного ответа меня избавило то, что дверь отворилась, и мы вышли на площадку, уже заполненную ранее прибывшими гостями… Румянец на щеках моей спутницы явно свидетельствовал о том, что я …. Ну, не оставил ее совсем равнодушной. Ладно, это мелочи. Она тут же сунула цветы подруге — ту звали Женя, и скрылась в двери, оставив меня на площадке с тремя подозрительными субъектами, похожими, как братья близнецы. То есть, крепышами, коротко стриженными, в черных костюмах и белых рубашках, с обязательными галстуками. Они старательно уничтожали явно недешевые сигареты. Братки, — подумал я, и удивился своей собственной предусмотрительности — сегодня мой облик случайно соответствовал, да и прическа тоже — увы, я слишком рано лишился несравненной шевелюры, и, боюсь, вскоре мне грозила неслабая залысина. Зато мяч отскакивал удачно. Ну, ладно, разберемся. Попал…
Я протянул каждому руку, это обязательно, почувствовал накаченное пожатие, и понял, что не зря ходил в командировке в тренажерный зал, поддерживая форму.
— Ты, это, с Наташкой, да? — вопрос был очевидным, и предполагал прямой и незамысловатый ответ.
— Ну, в натуре. А с кем же я мог быть?
— Ты, это, смотри, да? — парень был чернявый, явно с кавказским акцентом.
— Без базара, комрад! — последнее слово явно вызвало замешательство, и вряд ли было знакомым.
— Ну ладно, проходи…. Сейчас за стол, вмажем, как положено, в натуре.
Я последовал совету, прошел, переоделся, и стал похожим на них — только подкачен я был чуть посильнее, цивильно, да и с дыхалкой, незамутненной никотином, все было в порядке…
Вмазать, действительно, пришлось, — Вован тщательно следил, чтобы у всех было «нолито», и пили до конца. Единственно, мне пришлось разбавлять виски — других напитков, как сказали, для лохов, не было, содовой, и пытаться недопивать. Гоги, с которым у меня состоялся первый диалог, произносил тост за тостом, восхваляя виновницу торжества, которая была достойна всяческих похвал — и сама — супер, то есть, натуральная блондинка, 90-60-90, (но, конечно, не Марина — интеллект есть интеллект, его за здорово не приобретешь), и стол ломился от яств…
Что-то сказал и я, сказав, что, по сравнению с именинницей, все голливудские красавицы просто говно, и абсолютно не лукавил, чем вызвал всеобщее одобрение. Девушка, как я уже отметил, была чертовски хороша, возбуждена, радостна и прочее.
По мере продвижения все стали свободнее, распустили галстуки, скинули пиджаки и возложили свои лапы на податливые плечи подруг. Получив мимолетный знак, я сделал то же самое. Ну почему она так влияет на меня! Наташа прислонилась ко мне, и я, сознавая, что это всего-навсего, игра, с трепетом ощущал ее податливое тепло, рука моя очень осторожно лежала на ее плече, готовая по незаметному движению девушки соскользнуть на более нейтральное место — куда уж! Я пока не понимал, что могло связывать девушку с этой братией, а спрашивать — захочет — расскажет. На несколько минут выключили свет, и молодцы пристроились к своим девушкам, шутливо лаская и целуя их, впрочем, в пределах определенных приличий. Но, когда я попытался сделать то же самое, то услышал кроткое «нет», и только обнимал Наташу, чувствуя ее несомненное напряжение. Вот это да! Значит, кто-то выбыл, и я являюсь только заместителем? Сие было чрезвычайно неприятно, но следовало ожидать дальнейшего развития событий.
Мы вышли покурить. Мне предложили сигарету, но я отказался — мол, спортивная форма, и все прочее. Это повергло ребят в изумление, но я сказал:
— Типа, я должен форму держать, завтра игра.
Смех:
— А ты думаешь, здесь лохи? Помахаться хочешь? Так, для интереса? — Наверное, я бы выдержал, но выходить завтра с побитой мордой, и не в форме не мог себе позволить:
— Нет, не хочу. Силы беречь надо.
— А договориться нельзя, судью там…
— Вы что? — там такие бабки крутятся, что, мол, сами знаете… Лучше приходите, и с девушками, нам поддержка нужна…
— Ну, ты даешь…
А потом последовали вопросы о бабках, работе. И прочим…. Я отвечал, как мог, но все равно чувствовал некоторые неприятие и недоверие. Впрочем, ребята оказались вполне мирными, может, только здесь, предвкушая неформальное общение со своими дамами, и даже невзначай предупредили меня, что, ежели прознает и объявится Леха, то мне мало не будет, на что я просто оторвал кусок покрывающего парила пластика…. И свернул его в трубку. Без напряжения. Но никого это особенно не удивило. Типа — в чем сила, брат?
Мне было совсем не сложно удержаться, и, в преддверии завтрашней игры, я ухитрился остаться почти трезвым. И посему, где-то в половине первого — нас пытались оставить, благо место было свободное, подхватив изрядно поплывшую Наташу, отбыл. Как я понял, Ольга временно передала ей свои полномочия, и теперь поступал так, как будто был с обеими одновременно….
На улице же оказалось, что Наташа дошла до состоянии грогги, я отвез ее к себе. Сомневаюсь, что она представляла, что с ней делают, однако следовала за мной, как привязанная за веревку козочка…
Мама удивилась явлению меня с подающей слабые признаки жизни девушкой, не Мариной к тому же, но помогла мне раздеть ее и уложить на мое односпальное ложе. Та не сопротивлялась, и вскоре сладенько посапывала, обнимая мою маленькую гречневую подушку. Звонить ей домой я не стал, резонно предположив, что, отправляясь на день рождения к подружке, она предупредила родителей заранее. Но всегда ли она делала это… У меня закралось подозрение, что нет.
— Митя, что это за девушка? — строго спросила мама, наливая мне только что сваренный и процеженный кофе.
— Это она… — других слов я не мог подобрать.
— А Марина? — мама прониклась к ней, даже пообщавшись всего один раз…
Мне не было, чего ответить. Маме врать я не мог. Но и сказать, что это та, ради которой я готов на все, не мог тоже.
Я покачал головой, — мол, сам не знаю, и пошел в душ, а потом в проходную комнату, где был запасной диванчик…. Только бы проснуться раньше…
Я сидел в своей комнате, глядя на спящую девушку, и был в состоянии полной прострации. Сейчас она проснется, вспомнить, и что? Как отреагирует она сама, мама, папа. За папу я не беспокоился — он, наверное, был готов ко всему…
— Где я? — Наташа пробудилась мгновенно, привстала, прикрывшись простыней, — и почему? Сколько времени?
— У меня дома, спишь, половина восьмого.
— Ай, мне же к девяти на работу! Почему ты не отвез меня домой?
Разве я мог сказать ей, что вчера она была слабо транспортабельна, и, наверное, здесь ей удалось выспаться:
— Ну, типа, понимаешь…
— Отвернись, мне надо одеться, я в туалет хочу…
…
Я взял у отца ключи и отвез ее на работу. К этому времени она уже пришла в норму, поела, даже поговорила с моей мамой — опять без моего присутствия, но всю дорогу молчала, а при расставании даже не назвала меня гадом или сволочью…
Что интересно — ребята, так неласково встретившие меня, пришли на игру. Странно смотрелась эта компания, с виду крутая и непробиваемая, но постепенно въезжающая в игру и откровенно, со вкусом, поддерживающая нас. Все было бы хорошо, если бы не Марина, — она-то на игру пришла, не могла так просто, не прийти. Но вот в чем загвоздка — рядом с ней стоял, робко поддерживая под локоть, высокий и весьма симпатичный парнишка. Он глядел на нее с явным обожанием, и, в общем-то, ни в чем не был виноват.
Хм, несмотря на то, что я провел и вечер, и ночь в компании с совсем другой девушкой, это неприятно резануло меня.
После игры мои вчерашние знакомцы присоединились к нам, выставили пиво, и, вообще, вписались в компанию. Нам ли возражать?
А потом мы с Костиком поехали домой, Марина же как бы испарилась со своим спутником, а я так и не решился спросить у Кости, что такое случилось, и говорил непрерывно, практически не давая ему вставить слово. Как же так получилось?
Но было вполне очевидно, хоть и противно — что ж ты, малый, думаешь — пудришь девушке мозги, крутишь, как последний чмо, и думаешь, что она терпеливо будет все сносить и появится перед тобой, лишь стоит тебе пожелать? Явись передо мной, как …
Смириться, да?
Осел, буриданов… ну почему так?
Все же с Мариной мы общались и по телефону, и по мобильнику, но ни слова не было сказано ни о чувствах, ни о внезапно объявившемся симпатичном парне… Дружественные отношения оставались, но меня мучила очередная неопределенность, тем более, что Наташе я не звонил, и оставался в состоянии абсолютнейшей прострации, спасаясь нескончаемой работой, халтурами. Тренировками и играми…
Через два дня — звонок:
— Это Оля. Ты обещал мне помочь с интернетом.
Я меняю последовательность событий, и она тоже, наверное, забыла, что тогда представлялась Наташей.
— В чем сложность? Скажи, только когда — … Я хотел было сказать, что пара вечеров действительно занята работой, и могут быть сложности, но предпочел промолчать.
— Да сегодня, вечером. Мои все уезжают, так что времени будет предостаточно.
Это было по мне. Я уже остыл. Был спокоен. Участвуя в сложнейшей комбинации, я сохранял трезвость рассудка, мог выдержать все, что угодно. И мне предлагалось просто заняться своей почти профессиональной деятельностью. Сам того не подозревая, я начал ожесточаться и становиться циником. В какой-то момент до меня доходило, что Оля-Наташа — это совсем не та девушка, и что я просто-напросто могу завязнуть в непонятных, сводящих с ума отношениях.
И чувствовал, что почти наверняка потеряю Марину.… Но сохранял-таки надежду… Не зная, на что… Может быть, я любил и эту девушку… Но имел ли право вмешиваться в ее жизнь… Или же любил обеих? Какой же я дурак! Сено слева, солома — справа. А что в осадке?
Раз я позвонил ей, хотел договориться встретиться…. Но почувствовал — если не обманываюсь — что ей это не нужно, что она занята и прочее. Ей даже говорить не пришлось самой, до меня дошло.
Преодолев заштопанную гордость, я сказал, что хотел бы ее видеть, поговорить, но наткнулся на стену — зачем, мы и так иногда встречаемся, она приходит на игры… а специально, на свидания… Она уже ходит и вполне обходится без меня. И опять я ляпнул, используя последний шанс. Вернее, это само вырвалось у меня:
— Марина, но я же не могу без тебя! — и не врал в тот момент!
Наткнулся на прямой, честный, и однозначный ответ:
— Поздно, милый, пить боржоми…
Этот ответ определял все. Только нарзана мне не хватало! Я выскочил на улицу, отмерил не один круг вокруг школьного стадиона, специально напротив ветра, жесткого и сурового… Я не искал себе оправдания, был виноват во всем — это, и все же не мог смириться с невозвратимой потерей.
… Но к Наташе я пришел. Уже спокойный абсолютно, невозмутимый. Так действительно оказалось, что все ее родственники уехали…
Я поставил новую евро-розетку, подключил модемный кабель. Оказалось, что провода разведены нестандартным образом, мне пришлось вскрывать розетку и перекоммутировать жилки, которые обламывались в самых неподобающих местах. Но, наконец, появился долгожданный connect. На сайте rambler мы завели нового пользователя и даже обменялись сообщениями. Довольный, я пошел на кухню пить приготовленный Наташей кофе — Ольга исчезла, уступив поле битвы или не время затаившись.
Мы говорили о чем-то. Но напряжение постепенно нарастало. Что-то неизбежное витало в эфире, и, наверное, мы не могли противостоять этому. Наташа сидела напротив, в руках у нее вращалась пустая чашка, будто бы она гадала на кофейной гуще…. Наверное, полчаса прошло в молчании. Напряжение нарастало. Казалось, между нами бегут невидимые волны, готовые выплеснуть нас не неизведанный берег. Мы избегали смотреть друг на друга, зная, что сегодня неизбежно произойдет, но, наконец, она сказала, так буднично, взяв на себя решение всех проблем:
— Я пойду в душ, а ты посиди пока, хорошо? И не иди за мной. Как будто я не чувствовал ничего.
Минут десять я сидел в полной прострации, глядя в окно — постепенно гасли разноцветные окна, снег отражал только полную или не совсем. Луну. Последние ленивые фонари отбрасывали казенный свет…. Еще не поздно было уйти, но ноги не слушались, голова налилась непонятной тяжестью. А Марина? Я бы мог оправдать себя тем, что мне дана отставка. Но так ли? Ох, как просто найти оправдание. Допустим, для суда. А себе? Тут уж без детектора лжи все ясно, не спрячешься.
— Иди, твоя очередь… — это было ненавязчиво, спокойно, определенно и совершенно не так, как я предполагал в своих неуемных мечтаниях…
… Ложись к стенке, я привыкла с краю…
Я перелез через Наташу, стараясь не задеть ее, и занял уготовленное мне место. Она укрыла меня одеялом, но мы еще не касались друг друга…. ежели все происходит вот так, просто…
Я повернулся на левый бок и осторожно прикоснулся к девушке. Я гладил ее руку, постепенно приближаясь к груди, провел по ней, почувствовав маленький набухший сосок, взял ее, приподняв — и это было еще исследованием, а не страстью — очень трудно перешагнуть через определенный этап объятий, поцелуев, ласк и узнавания тела… И даже взаимных признаний. Но моя рука скользнула туда, куда ей путь был определен самой природой. … И память стерлась. Совесть молчала.
…
Прошло еще пара недель. Я летел, как заново рожденный. Наташа приходила ко мне, и оставалась, я иногда ночевал у нее. Мы говорили обо всем — и ни о чем. Родители принимали как должное, типа дети взрослые, своего жилья нет — куда деться-то, — во всяком случае, никаких комментариев. Только раз отец как-то странно покачал головой, и я не понял, одобрение это или совсем наоборот. И, казалось, ничто не предвещало…
Одно беспокоило меня, но я загонял это внутрь, не позволяя вырываться наружу — чем живет моя возлюбленная, что ее беспокоит? И что дальше? Ибо иногда ее прекрасное чело омрачалось, она замыкалась в себе. Мы могли не видеться два, три дня, а потом встречались, падали друг к другу в объятия и забывали обо всем. Но я так и не решался спросить у нее, ну почему она была тогда — то Ольгой, то Наташей? Это оставалось тайной, и, пожалуй, единственным, что могло омрачить наши отношения.
Футбольные мои занятия ее не интересовали, и при моих сообщениях девушка не проявляла энтузиазма, ни даже простого интереса.
Иногда Наташа была чем-то озадачена, не хотела говорить, но, стоило мне взять ее за руку, как нас обоих пронзал ток, и мы застывали, не в состоянии сдвинуться с места. Но все равно меня точил червь — так и не смог спросить, кто такой Леха, куда делась Ольга, если они не соединились с ней в одно…
Как ни странно, мы подружились с Гоги, — он оказался нормальным и понимающим парнем, вообще-то, Жорой, и не грузином вообще. И раз даже поучаствовал в разборке — больше манекеном — типа и у меня появилось основание называть себя крутым…. Но про таинственного Леху он тоже молчал. Как партизан, и я мучился от ревности к неизвестному сопернику…
За неделю до нового года последовал звонок:
— Это я, Оля, ты помнишь меня?
Я понял, что это …, и сердце упало ниже коленок.
— Конечно, милая, как дела? — я не представлял, какой тон необходимо выбрать — то ли она была действительно Олей, то ли Наташа, представляющаяся ею.
— А что ж ты не звонишь? Наверное, с Наташей все уладил. И теперь я тебе не нужна? Нехорошо друзей забывать. — Ну, у кого едет крыша? Или же …. Или же мне дают понять, что время вышло?
— Извини, мне казалось, что ты… устала от меня…. И … я не мог настаивать…
— Значить, сдаешься?
— Нет, я всегда рад тебя видеть.
— Даже сейчас?
— Конечно…
— Тогда приезжай…. И она назвала адрес своей бабушки — вместе с Наташей мы навещали ее, — немедленно…
— А как же Наташа?
— А мы ей не скажем, — тон у девушки был явно заговорщицкий.
Не приехать я не мог, более того, я, наконец, думал, что смогу добиться слияния образов в один, уговорами, ласками, настойчивостью. И, наконец, разрешить тайну. Но, в то же время, я представлял явственно, что это будет концом — тот взрыв страсти не шел ни в какое сравнение с тем, что я испытывал к Марине. Это произошло как-то незаметно для меня самого, да и для других. Увы, что я считал болезной ревностью, превратилось в манию, еще более сильную, чем я испытывал к еще неизвестной мне Наташе.
Я менялся сам, анализировал, и понимал, что захожу в тупик. Я, сколько мог, сопротивлялся поселившемуся во мне чувству, пока искусно скрываемому мною ото всех. И чего я мог желать? Марину я оттолкнул сам, добился Наташи (еще вопрос, кто кого) и теперь поворачивать оглобли?
У Костика, я, конечно же, не мог спросить — он-то все видел, и за свою кузину был готов спустить с любого шкуру, и, я верю — даже с меня. Если бы я посмел ее обидеть. Однако, когда мы встречались, Марина оказывала мне благосклонность — нет, не так — она по-прежнему видела во мне приятеля, и уже не подпускала ближе, наверное, подсознательно не веря в мою искренность. А я и не пытался, и всем было хорошо. Было?
Но почему-то в нашей компании она числилась, если модно так выразиться, моей девушкой, и иногда старалась поддерживать это убеждение у других. Возможно, это устраивало и Марину…. Еще как устраивало! Никаких лишних вопросов…. Так или иначе, я получил приглашение на Новый год, который предполагалось справить на свободной квартире одного из наших приятелей, а потом отправиться в клуб. И клуб тоже, специально для нас, — никого постороннего, но зато без официантов и сервиса, — все для вас приготовят, а дальше, ребята, сам управляйтесь. Я что-то промямлил, неотчетливо — мол, как получится, и замялся, но Костик, слава богу, этого не заметил. Короче, буду дома, с родителями, или где, — а потом — ко мне, отоспимся чуток, — и вперед.
Его предки уезжали в Прагу, у них там было нечто вроде корпоративной вечеринки и рождества — так, на недельку… Ключи есть…
… — И ты поверил этой бляди, да? — Оля была груба, разгневана, полностью вне себя, — и полез к ней в постель? Я ждала тебя, надеялась (то, что она была на грани нервного срыва, становилось очевидным), а ты… Ты готов мне изменить с первой попавшейся шлюхой! (Ну, во-первых, не с первой, пропустим, и, во-вторых, с самой Олей, если она не придуривалась, — у нас (с Олей) ничего не было, так что и изменять я не мог при всем желании, не было, так сказать, предмета). Значит, она имела в виду свое второе «я», или же пыталась меня вразумить. Предостеречь. То, что говорила она, было запредельным, не поддающимся никакому анализу, тем более что мы сидели в почти той же квартире, серийной же кухне, и пили кофе из почти таких же маленьких черных чашечек с квадратными блюдцами, что и в их квартире…
— Прости, милая, — я прикидывался шлангом, — я думал, что мы с тобой просто друзья, и не мог позволить себе перейти границу…
— Как? А кто клялся мне в вечной любви, был готов целовать ноги, …и умолял о встрече?
То был не я, возможно, ее сознание опять унесло в другое пространство, и я был совсем иным, не тем, и не мог управлять реальностью?
— Я и сейчас готов, — ничего не теряя, я надеялся успокоить девушку, — целовать…
Реакция оказалась неадекватной, или, напротив, ожидаемо, но непредсказуемой одновременно.
Оля (Наташа) встала, расстегнула нижние пуговицы халата, и неуловимым движением приказала мне, что делать. Я, как завороженный, подчинился. Дрожащей рукой стянул колготки, высвободив сначала одну ногу, а затем другую, потянулся к резинке темных трусиков…. И тонкий темный треугольник, прикрывающий нежное, уже знакомое мне, лоно, промелькнул перед моим взором. А девушка поставила изумительно гладкую и нежную ножку на край табуретки:
— Так целуй…
Я опустился перед ней на колени…. И начал действо с тоненьких пальчиков, постепенно приближаясь к вожделенному, потом — опускаясь вновь по другой ноге — она меняла их. Отрешенно взирая на мои потуги…
— Ты слышал. Микроскопическое ничтожество, амебоподобный трутень, трупная муха, заблудившаяся в полете сквозь неизмеримый зал вечности. Тогда как я — архетип женщины, наделенный архетипическим здравым смыслом, развивавшимся на протяжении многих тысячелетий пониманием высших ценностей. Сверх всего этого, тебе, как и мне, прекрасно известно, что мое физическое присутствие здесь абсолютно иллюзорно и является всего-навсего эпифеноменом, результатом определенных электрохимических реакций, происходящих в правой и, если хочешь знать, патологически гипертрофированной доле твоего мозга. Более того, — она останавливается, чтобы перевести дух, — ну-ка убери руку с моей щиколотки!
Она теперь цитирует, закрыв глаза, едва шевеля губами, запрокинув голову и прикрыв глаза, ошибаясь, но я все-таки могу расслышать, как ей кажется, Мураками, нет, его должна цитировать Марина, но это уже Фоулз11. Девушка путается, подсознание ее раздваивается, и непонятно — то ли это истина, то ли страсть уносит ее в заоблачные пределы, но мне становится действительно страшно, мое «я» умирает и безнадежно повисает, но я продолжаю ласкать почти бесчувственную девушку, поднимаясь от щиколотки выше, напряженные икры ослабевают. Перед решительным действием я замираю. Но девушка приходит мне на помощь.
…Утром я безнадежно зову ее в ЗАГС, хотя бы подать документы, но встречаю недоумение и даже брезгливость, которой не проявляла даже тогда, когда засыпала на вконец испачканной и сбившейся простыне.
Мне становится по-настоящему страшно.
Я опять изгнан, но навсегда ли? Все валится у меня из рук, я отвечаю рассеяно, невпопад, забываю о назначенных встречах, промахиваюсь по мячу в самой выгодной позиции, перепутываю чертежи… Руки у меня начинают дрожать, мама пытается меня успокоить, спрашивает про Наташу, Марину… Я не выдерживаю, слезы безвольно катятся по моим щекам… Я близок к состоянию истерики…
Звоню. Наташа или Оля? Теперь разгневана ее иная сущность, и слышу совсем невразумительное:
— Мерзавец! Ты что сделал, да?
— Наташа… — уже я ошибаюсь…
— Ага, даже не потрудился запомнить, — речь ее становится бессвязной. — Да как ты мог! Воспользоваться, как последней подстилкой … . Чтобы потом выбросить на помойку! Речь ее была бессвязной, ничего подобного в мыслях моих не было, я дрожал, и не мог найти слова оправдания.
— Но я люблю тебя! — я опять привожу последний аргумент, забыв, что уже говорил, и другой девушке, бессмысленный и, увы, большей частью не принимаемый в расчет. Если женщина что-то решает, то и слова если нужны, то разве как формальность — она видит и чувствует все.
— Не верю! — этому позавидовал бы и Станиславский…
— Но я могу тебя увидеть? — тоже тщетная попытка, соломинка.
— Слова ласковые говорил, соблазнял, а я-то, дура, уши развесила. Да пошел ты, недоносок паршивый! — оскорбления лились непрестанным потоком. Но все-таки она не бросала трубку, говорила со мной. — Думаешь, меня можно топтать, как козявку, обманывать в моей же постели? И я буду терпеть, да? — она вся кипел негодование. Надеюсь, никогда не увижу твою гнусную физиономию!
Точно, крыша у нее поехала…
Телефон отключается. Телефон выпадает из моих рук. Я обессилено падаю ничком на свою тахту, которую мне уже приходилось делить с Наташей. Но это все в прошлом, и никогда не вернуть. Почувствовав неладное, в комнату входит мама. Она присаживается на край тахты и начинает гладить меня по голове, не говоря ни слова, и еще более усугубляет мое и без того отчаянное состояние.
— Все пройдет, сынок… — голос ее ласковый, мягкий и усталый.
— Нет, — я пытаюсь качать головой, задыхаясь в собственных слезах, — она не вернется…
— Но она ведь жива, здорова, подожди, попробуй найти нужные слова, не отступай.
Увы, я терялся, и слова — хоть какие-то, застревали у меня в глотке.
— Митя, жизнь то не кончается. Подумай, успокойся. — Если бы я мог! — Постарайся найти в себе стержень, займись делом, чтобы не было ни одной свободной минуты… Хорошо ей! У них с папой все покойно, я ни разу не слышал, чтобы они повышали тон или ссорились. А когда были молодыми? А я — и так занят под завязку — и работа, и после работы, и по дому, и спорт. … А мысли-то никуда не прогонишь, голову не заменишь.…
— И ты должен быть спокойным, уверенным. — Да, ей хорошо говорить! — мама произносила откровенные банальности, но тон был терапевтическим, успокаивающим. Потому что только тогда ты сможешь удержать девушку, быть постоянно ей интересным.
— Я стараюсь, — слабо отреагировал я, но не знаю, как…. А папа?
— Я люблю его, стараюсь понять, и, как видишь…. Да, и папа тоже не всегда был уверенным, сомневался, наверное, иногда у него что-то не получалось, однако он умеет, наверное, решать свои проблемы… Может, даже не связанные с мамой. Святотатство? — возможно…
— А я…. Ведь мы были вместе, — мама кивнула, дав понять, что понимает, да и Наташа уже ночевала у меня. Но смутилась, подбирая слова…
— И у женщин тоже, как ты понял, тоже бывают и страсть, и желания…. И они… — она опять замялась, — тоже ищут возможности для их реализации. Я говорю очень научно, да?
Я привстал, кивнул, давая понять, что понимаю ее мысль, отвернувшись, чтобы мама не видела моей распухшей физиономии.
— Так вот, а потом — страсть схлынет, и она посмотрит на тебя уже другими глазами — кто ты есть, каков, что можешь, соответствуешь ли ее представлениям. И только от тебя, дорогой, зависит, сможешь ли ты быть достойным, удержать, чтобы у нее не пропадало желания быть с тобой…
Я вспомнил грабли, — они по-прежнему валялись повсюду, и ничто меня не научило.
Но мама, казалось, старалась меня добить — как я позже понял, это было не так — просто метод шоковой терапии мог хоть как-то вернуть меня к жизни. А заодно посмотреть на свою маму совсем другими глазами.
— Сыночек, мужчины довольно-таки часто ошибочно полагают, что они могут добиться женщины. Привлечь внимание, и лезут из кожи вон. Но это заблуждение. Именно за женщиной остается право выбора. А мужчина — так уж вы все устроены, в большинстве случаев не сможет отказаться. А кого выбирают — сильных, красивых, уверенных…. И женщина решает, продолжать ли отношения. Мужчина же остается в недоумении, впадает в отчаяние — как же так, ведь все, или почти все, было, и вдруг. А он просто выполнил свою функцию, и все…
То, что говорила мама, было ужасно, несправедливо…
— Но за это приходится рисковать, возможно, расплачиваться нежелательными беременностями, страхами, что тебя могут оставить в интересном положении. Так мама не говорила раньше, тон ее был абсолютно серьезным, и я вдруг почувствовал себя только никчемным одноразовым производителем, не более, скучным и неинтересным, — и поэтому женщины тоже вынуждены думать, лавировать, принимать определенные меры, в конце концов, завлекать вас, непостоянных. И скрывать свою страсть.
— А ты? — я спросил ее в лоб.
— Я? Я… — сейчас это неважно…. Ой ли? Последнее как-то не вязалось. Сейчас я не склонен был верить женщине, даже маме.
Но это было далеко не все. Еще один удар мне пришлось выдержать. Сегодня она была необыкновенно жестока.
— Пойми, сыночек, если ты, как считаешь, уложил девушку в постель — я покраснел, не ожидая от мамы таких слов, — то сейчас, — она сделала акцент именно на этом слове, — ты просто молодой, здоровый, привлекательный. Да не красней ты! — То это именно она, захотев, сделала так, чтобы ты в это поверил. И пока, это, увы, главное и единственное, что у тебя есть. Возможно, и она тоже находится в процессе выбора. И не факт, что это будешь ты.
— Не понимаю. Она же говорила…
— Что любит, и предоставляла соответствующие доказательства, — мама усмехнулась. А сам ты разве вел себя иначе? Помни, что обидеть человека легко. — Я понял, что она имела в виду Марину, не произнося ее имени…
— Но я же…
— Вот и хорошо. Кофе пойдем пить, — мама улыбнулась, — я намолола, и шоколадка есть, «Мишка на севере».
Я попытался улыбнуться, пошел в ванну, высморкался, сполоснул физиономию — сейчас она не казалась мне симпатичной — обыкновенный задрипанный хомячок, с большими ушами и коротким естественным ежиком. Кому такой нужен!
Чуть позже позвонил Костя, спросил, определился ли я с Новым годом, я сказал. Что да, но приеду чуть попозже, привезу, что надо и прочее. Надеюсь, через три дня уже не буду портить общий вид своей мрачным видом. А просто не заметят. Сяду в уголке и буду праздновать…
На следующий день я старался следовать маминым советам, но не получалось — на работе стояла предновогодняя суета, мои клиенты и вовсе прервались на рождественские каникулы, игры — тоже.
Я пришел домой, не заходя никуда, впервые в жизни убрал квартиру, погладил свои рубашки, раз двадцать сыграл в тетрис и эрудита, позвонил бабушке с дедушкой, пропылесосил ковры, вытер пыль, и все равно осталась уйма свободного времени. Разложил по пакетам подарки, припасенные к празднику, спрятал в стол, чтобы родители не увидели раньше времени…. Пришла мама, похвалила мое усердие, мы поужинали, потом пришел папа, чуть навеселе, у них в конторе сегодня отмечали новый год, ужинать не стал, и принес мороженое, потом все вместе пили кофе, смотрели телевизор.
Послезавтра — Новый год, компания ожидается хорошая, посидим, будет весело. Надеюсь. Все-таки с ним связаны новые надежды, и хотелось оставить в прошедшем свои неудачи, сделать выводы, обновиться, как-то продвинуться вперед …
Я уже собирался ложиться спать, как раздался звонок. Воистину, телефоны — простой и мобильный — почти во всем определяет мою жизнь. Я посмотрел на высветившийся номер, сердце мое упало вниз, тормознув у самой пятки. Я сел в крутящееся кресло. Четыре раза проиграла мелодия, прежде чем я решился нажать на кнопку ответа.
— Привет, чего трубку не берешь? — на сей раз я, кажется, не ошибся — это была Наташа, — хватит мне забивать голову мнимым раздвоением, я уже сейчас чувствовал раздражение, но постарался быть ровным — какой очередной сюрприз меня ожидает?
— Привет, как дела? — я удивился тому, что у меня не задрожал голос.
— Нормально, только что зачет сдала…. По экономике, бегу домой, то есть, еду. Так мы на послезавтра договорились, да? — она говорила, как будто не было предыдущего тяжелого разговора, который, как мне казалось, должен был поставить большую жирную точку в наших отношениях. — Только ты купи, пожалуйста, я не успеваю — и она продиктовала целый перечень продуктов, которые мне надлежало приобрести.
— Ну, все, машина прогрелась. Позвони утром 31, я еще не знаю, во сколько мы собираемся, Женька обещала позвонить. Целую, не скучай…
— Ты будь поосторожней, гололед, я сегодня еде вывернул пару раз.
— Хорошо, мой принц…
Вошла мама, как будто чувствовала, что опять произошло нечто экстраординарное…
— Кто звонил? — обычно мама не интересовалась моими мобильными звонками, но тут чутье не обмануло ее.
— Наташа… — едва выдавил я из себя, но слезы удержать не смог.
— Ох, — вздохнула мама, — и что? Бедный мальчик.
— На Новый год зовет, а я …
Мама горестно покачала головой.
— Теперь не знаю, что сказать. Но, может, попробуешь? — она была обеспокоена, но, видно, в данном случае советов быть не может. Ведь ты … ее любишь?
— Уже не знаю, — что-то подвигнуло меня на откровенность, — и без нее плохо, и с ней в вечном напряжении. Я сжал кулаки, так что косточки буквально захрустели…
— Тогда лучше сразу. А если нет — будь готов…
— Всегда готов! — перебил я, и, наконец, лег. Но сон не шел… Я пытался разобраться в себе, хочу ли я видеть ее, слышать голос, встречаться, ждать и мучится, представлять, как она ходит, говорит со мной по телефону, ждет встречи…. Увы, ответ был положительным — я был готов абсолютно на все, лишь бы….
***
В восемь мы дома сели с родителями за стол, (они собирались к бабушке с дедушкой, потом к другим дедушке и бабушке), проводили, хоть и преждевременно, старый год, вручили друг другу подарки, а в половине десятого я, уже с нагруженной сумкой, встречался с Наташей. Она, как ни в чем не бывало, чмокнула меня в щеку, взяла под руку, и мы двинулись по уже знакомому адресу…
Контингент был почти тот же, что и в прошлый раз, только прибавилась еще одна пара, мало чем отличавшаяся от остальных…. И покатило.
Лилось шампанское, все веселились в меру своих возможностей и представлений о встрече Нового года, и только я находился в постоянном напряжении — меня тревожило непонятное возбуждение Наташи, хотя она была — ничего не могу сказать иного, была со мной ласкова и предупредительна, да, именно так. Мы даже потанцевали, и она льнула ко мне, как при первой встрече, и от ее прикосновения я снова улетал на вершины, недоступные простым смертным…
А в половине первого она вдруг сказала:
— А теперь — уезжай, сошлись на что угодно. Я прошу тебя. Ладно? Позвоню вечером, или приеду… Хорошо, милый…
Наученный предыдущим опытом, я не стал возражать, и вскоре вышел на постепенно заполнявшуюся народом. Сегодня предполагались фейерверк, салют, народные гуляния. Я в нерешительности топтался на продрогшем проспекте, еще сохраняя тепло застолья, высоко подняв воротник, опустив уши у шапки и укутавшись шарфом. Снег похрустывал минус двадцатью под ногами. Могло похолодать еще — небо звездное небо открывало врата для поступления новой порции холода на беззащитную землю…
Мне все же повезло — минут через десять я остановил машину, мчался по празднично расцвеченным улицам туда, где меня, безусловно, уже ждали…. Я старался быть спокойным и не вдаваться в причины, по которым Наташа выставила меня на улицу в новогоднюю ночь. Что-то во мне сломалось, но я не чувствовал ожесточения. Значит, так надо…
— О, привет! — ребята, уже отпраздновавшие, возбужденны, искренне были рабы меня видеть. Я перецеловал всех девушек (в щечку), пообнимался и похлопался с парнями, и выставил припасенное мною «Шампанское» на удивительно чистый стол. Правда, при таком количестве девушек — ровно 5, Вика—Женя—Марина—Тамара—Тамара (Том было две), Колян — Костик — Леха …. Всегда будут пристроены к делу. Еле вырвался в туалет, немного привел себя в порядок — и даже понравился себе самому. А уже несли горячий самовар, торт, гасили большой свет, зажигали елку, раскладывали по тарелочкам, рассаживались по местам — сейчас будем снова встречать, по европейскому времени! Я сел на свободное место между Тамарами, являвшимися полной противоположностью. Тома-два была высокой худощавой особой, с немного неправильными, но привлекательными чертами лица. Темноволосая, с короткой стрижкой. И, пожалуй, была даже повыше Марины.…. С ней я только поздоровался, кивнул, но не пытался заговаривать, несмотря на то, что она была без своего кавалера. Мало ли по какой причине, не буду же я спрашивать.
Зажгли свечи, и ровно в два снова наполнили бокала шампанским — вот так быстро я доехал, повезло…. А потом пили чай. Наверное, кофе оставили напоследок. В компании друзей я чувствовал себя свободно, комфортно, темы были общими, и не приходилось напрягаться, чтобы не сказать что-то не то. Я весело трепался с обеими соседками, которых и не пытался догнать — даже легкий хмель выветрился после дороги, передавал салфетки, ломал и гасил свечки движением мысли, и постепенно оттаивал. Перебросился парой незначительных реплик с Мариной, раскрасневшейся, немного неестественно веселой (я-то знал ее хорошо), похвалил ее прическу — длинные волосы превратились во множество тоненьких косичек, шутливо приобнял Тамару, и, к своему удивлению — собственно, а почему я должен был удивляться, — услышал: «А потом проводишь, да?», что, несомненно, было авансом, и ответил: «А почему бы нет», не задумываясь над произнесенным.
Включили музыку, стали танцевать все вместе, в меру способностей. Быстрые ритмы сменились медленными, — девушки попросили поставить модный в этом сезоне «Смеш». Понятное дело, что сие предполагает более близкий контакт, соприкосновение, волей-неволей способствуя выяснению отношений, новому знакомству…. Если, конечно, есть что выяснять. Наверное, мне нужно было пригласить Марину, но я в очередной раз струсил. Элементарно. И обратился к Тамаре длинной — она была новым человеком, и мы вполне нормально могли находиться на расстоянии, как и случилось — весь танец обсуждали достоинство группы, потом сказали еще что-то совсем незначительное и абсолютно спокойно уселись на место. Оказалось, что она была моделью, и, в придачу ко всему, заканчивала физфак в настоящем универе. Вот как прихотливо получается.
Я заметил ехидный взгляд ее тезки, понимающе поглядывающей и на меня, и на Марину….
— Опять толстым сидеть, — кокетливо и томно произнесла она. — Слышь, Томка, как бы мне так вытянуться, а то вам, жердям тощим, все достается — и потянулась, демонстрируя туго обтянутую великолепную грудь. А не удержался от того, чтобы легонько щелкнуть ее по упругому соску, а длинная Томка показала язык.
— Дураки, — засмеялась Томка, и разрядила обстановку, — да, есть что потрогать. Уж мне ли не соглашаться с ней!…
Еще пару часов мы от души веселились, потом кто-то стал клевать носом, засыпая в кресле, надо кого-то пристроить, разместить. Посуду после торта уже никто не мыл, только снесли в раковину, и я потихоньку удалился, пока народ шустрил между ванной и туалетом, включил воду, и подумал, как хорошо все же с друзьями, а остальное…. Что же Наташа? Позвонить, что ли? — подумал я с некоторым мазохистским наслаждением…. Но во мне что-то внезапно оборвалось, уж больно неожиданно начинался новый год.
Тут подошел Костя:
— А ты что делаешь? — против обыкновения, он, как мне кажется, сегодня слегка перебрал.
— Да вот, посуду мою…
— Да? — он покачивался, опираясь на косяк. — Слушай, утром девчонки домоют, спать пора. Костя сделал пару шагов и оперся о мое плечо. С его-то почти стольником мышц.
— Мне спешить некуда, — я пытался отговориться, но он мне не дал:
— Нет, все, мы тут…
В кухне проявилась Вика:
— Костик, — ему очень подходило такое ласковое обращение, — спать пойдем — она была уже в коротком халатике, и дергала его за рукав.
— Пойдем, пойдем — Костя был на все согласен, — а тебе — налево, в маленькой, Маринка уже постелила на диванчике. Диванчик, диванчик — пропел он фальшиво, и хлопнул меня по плечу. Меня как жаром обдало — чего-чего, а этого я не ожидал. Значит, ее в нашей компании до сих пор считали моей девушкой? Что я мог сказать — отказаться, тем самым, поставив ее в неловкое положение, просидеть в кухне, или срочно сбежать, что-то соврав на ходу?
— Не перепутай! — засмеялся Костя, уводимый своей подругой, не достававшей ему до плеча, и нетвердыми шагами покинул кухню. Я прислушался — музыку уже выключили, где-то беззвучно отсвечивал телевизор, шаги прекратились… Я поставил оставшуюся посуду сушиться — мама могла гордиться сыном. Вспомнил ее наставление, и не знал, что делать. Было уже около пяти, подумаешь, ночь не поспать! А как же? Что делать? Я достал мобильный, набрал номер мамы. «Звонок другу». Но телефон не отвечал. Что делать, что делать? Ладно, сейчас приду, пристроюсь тихонечко, завалюсь и усну. Все-таки глазки уже слипались…
Я осторожно вошел в комнату. Было жарко или я сам выделял неисчислимые кванты энергии? Было темно. Отраженный снегом свет пробивался в комнаты, тоненький лучик под дверью…. На единственном пуфике была аккуратно сложена одежда, а на узеньком диванчике, отвернувшись к стенке и укрывшись почти с головой, неподвижно лежала девушка. Я постоял в нерешительности, прислушиваясь к ее дыханию. Не спит, а задерживает дыхание. Это можно точно определить, — у спящего обычно ровное и спокойное дыхание, или же прерывистое, но подчиненное определенном ритму. И что делать? Спать — ответил я себе, и последовал примеру Марины. Только кинул свои вещи на столик, заметив, что на пуфике присутствуют почти все детали ее одежды. Вот это да…
Я осторожно пристроился с краю, стараясь не касаться девушки. И тоже задышал, неуклюже имитируя сон. И вдруг услышал приглушенный смех: «Что, притворяться будем или как?» — «Ага», я тоже говорил едва слышно. — «Можешь повернуться». (???) Типа — могу или мне разрешается это сделать? «Можешь обнять». Это разрешение? К счастью, или нет — об этом мне предстояло узнать гораздо позже — едва идеальная маленькая грудь скользнула в мою ладонь, я уснул. Мы оба уснули…
Для кого-то утро было тяжелым. Но только не для меня — мы проснулись в объятиях — бессознательно прижавшись друг к другу во сне, хотя даже не поцеловались.
Марина легко перелезла через меня, и встала, потягиваясь. Она улыбалась, зная, как мне приятно смотреть на нее. И даже не попросила отвернуться.
Она не могла не знать, что мне нравится смотреть на нее, и я приподнялся, заложил руки за голову, любуясь девушкой….
— А на нее тоже смотрел, да? Не получилось, ко мне пришел? — голос ее звучал необычно жестко, — и испугался? И продолжала одеваться прямо передо мной, не стесняясь и не отворачиваясь — мол, смотри, что потерял, не говоря уж, что….
Нет, я не испугался. Я был просто в ужасе. Она была права на все сто процентов….
А Марина не спеша расплела все косички, поворачиваясь перед высоким зеркалом, волосы струились и падали на спину, плечи, прикасались к темным вишенкам сосков. Она встряхивала головой, расчесывая длинные волосы деревянным гребешком, продолжая свой туалет, как будто меня не было в комнате. Не существовало…
Оказалось, что в доме был немалый запас пива, и к часу процесс реанимации вступил в решающую фазу — посещение клуба сорвалось, договорились на старый новый год, а спешить никому никуда не надо было.
Я искусно поддерживал веселость, шутил, в общем, не выпадал из компании, но кто знал, чего мне это стоило. Конечно же, я не забывал поддеть Марину, она также не оставалась в долгу, как всегда, — нормальные отношения между парнем и девушкой, проведших столь необычную ночь вместе. Тамары вначале были немного хмуроватыми — они еще не пришли в норму, но к вечеру все стабилизировалось; нашлись желающие их проводить — что ж, удачи.
— Я тебя провожу? — спросил я у Марины, не представляя, какой из ответов хотел бы получить. У меня опять пропал дар речи, и, так прекрасно начавшийся день померк. И в буквальном смысле тоже — небо затянуло тучами, пошел снег, предвестник потепления.
— Проводи, — она равнодушно пожала плечами. Хорошо, что это осталось никем незамеченным.
10.
Я поставил точку, бегло пробежал глазами текст — вроде ничего получилось, и решил, что на сегодня хватит. Заархивировал файл, и вызвал outlook express. Противно зажужжал модем, но связь установилась на удивление быстро, и сообщение ушло на некий литературный сайт буквально за несколько секунд. Входящих не было, еще не пришло время, и я отключился от связи, решив, что «Спорт-экспресс» почитаю позже, на сон грядущий, когда придут все новости. С удовольствием потянулся в мягком кресле на колесиках, посчитав дело сделанным. Осталось, по моему представлению, глав пять-шесть, и все. На счет уже и сейчас поступали неплохие дивиденды, что позволяло вести вполне сносную жизнь…
— Закончил? — я не расслышал, как в комнату вошла жена с полугодовалой дочкой на руках.
— Угу, — довольно промычал я, — уже отправил.
— Тогда подержи Дуняшу, — та, поев, сладко улыбалась, — поиграй с ней, и уложи. А потом займешься ужином, хорошо?
Разве мог я возражать? Она передала мне завернутую в одеяльце дочку, та радостно улыбалась мне навстречу, и совсем не собиралась засыпать. Что ж, придется посидеть, поговорить. Дуняша тянула ко мне ручки, хватала за палец, и радостно пускала пузыри. Я поиграл с ней, а потом отнес в другую комнату, почти пустую — кроме кроватки и манежа, там был только маленький шкафчик и парочка пуфиков — дело-то наживное. Положил в кроватку и стал рассказывать сказки. Она, ничего, наверное, не понимала, но внимательно вслушивалась в мой голос. Постепенно глаза ее смежились, она расслабленно зевнула, и задремала. Я с любовью смотрел на маленькую головку, уже кудрявую, как у мамы, и удивительно похожую на нее. Потом выключил галогеновую лампочку, отбрасывавшую неясный свет, тихонько отправился на кухню выполнять поручение.
Сначала все же я поставил чайник, чтобы заварить кофе — несмотря на то, что жена продолжала кормить дочку грудью, от этого отказаться она не могла, и мы подозревали, что Дуняша вырастет настоящей кофеманкой. Как и родители. Электрочайник закипел быстро, я засыпал в кофейник три ложки, залил кипятком и дал отстояться три минуты. Потом налил маленькую чашечку, поставил на подносик, рядом — трюфелинку, и отнес в комнату. Жена сидела за компьютером и читала мой опус. Так получилось, что, занятая и дочкой, и своей работой — она по-прежнему делала переводы и отправляла по e-mail, моя самая суровая критикесса не успела прочесть текст до отправки.
— Поставь сюда, — она указала место рядом с оптической мышкой, отодвигая ее в сторону. Я нагнулся и поцеловал ее в щеку. Она недовольно пожала плечами, мол, опять за свое, видишь, я занята, а потом, повернувшись ко мне, улыбнулась и погладила по руке. — Спасибо, милый.
С картошкой я расправился быстро, включил газовую плиту с электроподжигом, налил в кастрюлю воды, не забыв закрыть крышку, потом полез в холодильник и достал уже отбитые куриные грудки. Посыпал перцем, солью. Потом решил, что хорошо бы поджарить лучка. Нарезал колечками, налил на прогревшуюся сковородку оливкового масла, подождал, пока оно не дойдет до необходимой кондиции, ссыпал нарезанный лук. Две минуты — и он принял почти золотистый цвет. Теперь очередь за мясом. Оно зашипело на сковородке. Я закрыл ее крышкой с сеточкой — чтобы воздух поступал, и жир не разбрызгался по плите. Скоро будет готово. Я сел и посмотрел в окно — шел мелкий снег, первый в этом году. Сумерки наступали рано, не оставляя практически светлого времени. Что же хотеть? — октябрь уже заканчивается, хорошо, что в этом году так резко похолодало — без дождей, слякоти. Но этого не избежать…
Я перевернул кусочки поджарившейся курицы, поставил на стол тарелки, положил ножи и вилки, хлеб в маленькой плетеной корзиночке, масло — конечно, «Valio». И, наконец, вздохнув, достал маленькую закрытую салатницу с баклажанной икрой. Она была заправлена подсолнечным маслом, лучком, крошечными дольками чеснока и присыпана сухими специям. В общем, приготовлена с любовью. Однако вкуса сего я не понимал, хотя терпеливо резал и строгал баклажаны. Тщетно пыталась приучить меня моя благоверная. Зато я с удовольствием потребляю помидоры — и теперь я нарезал их колечками, посыпал сверху петрушкой, а сметаны положил сбоку. Что ж поделаешь — вкусы у нас слегка отличаются. Что не мешает…. Я оглядел стол — все, можно звать. Кричать на всю квартиру было нельзя, чтобы не разбудить дочку, и я заглянул в комнату, приоткрыв дверь:
— Приходи, уже готово, — зная, что жена придет минуты через три, когда все будет абсолютно готов и стоять на столе. Такая вот у нас привычка. Посему к ее приходу я успел разложить картошку, куру, и полить все это образовавшейся подливкой.
— Ой, как вкусно! — жена вошла, с удовольствием глядя на дымящуюся картошку, не пережаренное мясо, ломтики помидоров и несравненную икру. К ужину она сменила халатик на свободные короткие шорты — в квартире было неслабо натоплено, и блузку с глубоким вырезом на голое тело. Роскошное, надо сказать.
— Ты, наверное, просто проголодалась, — поскромничал я, — почти весь день на одном кофе, а еще и дочку кормишь.
— И так расползлась, как корова, — она явно кокетничала, скорее, по привычке, — ни в одни джинсы не влезаю, а ты меня закармливаешь.
— Ничего, к праздничку … — я не стал продолжать, а то мог запросто получить ложкой по лбу. Однако ела с аппетитом, будучи уверена в том, что от пары-тройки лишних килограммов избавится своевременно. Она аккуратно разделывала мясо ножом (правая рука), накалывала на вилочку (левая), придерживая ножиком. Как и полагается благовоспитанной и культурной девушке.
Об этом нужно сказать особо — и ножи, и вилки, и ложки — все были серебряные — ее бабушка оставила их нам, не слушая слов возражения и благодарности, лишь добавив, что надо с чего-то начинать, и пусть у вас будет фамильное серебро. Наказав при этом пользоваться, что мы и делали.
Вообще на жену было приятно смотреть, что бы они ни делала. У нее получалось просто, безо всякого напряжения. Мне до такого аристократизма было о-го-го как далеко, но не мог же я отставать!
Она отодвинула тарелку, аккуратно вытерла губы и улыбнулась, откинув назад длинные темные вьющиеся волосы. Сейчас ей, правда, приходилось закалывать, чтобы не болтались свободно и не мешали заниматься хозяйством, но я то и дело подкрадывался и стаскивал с хвостика резиночку. Я тоже не мог не улыбаться, глядя на ее чистое нежное лицо, с почти прозрачной матовой кожей. Она немного щурилась без очков, но даже это придавало ей особенный шарм.
Потом мы, конечно, пили кофе — посуда помылась как-то между делом, но я чувствовал, что гроза, как говориться, не за горами — ничего не было сказано о моем последнем опусе. Не завершенном еще, но уже начавшем приносить доход. Она забралась с ногами на стул, открыла форточку и закурила «Salem». Даже сейчас позволяя себе пару-тройку сигарет в день. Я невольно съежился — обычное состояние автора перед неминуемым разносом. «Век…», наверное, не был совершенством, но все-таки, я относился к нему как-то особенно, и даже не правил текст, как бы исходящий из моих потаенных глубин…
— Ну, о стиле и языке говорить как-то даже неудобно — она чувствовала, что я ждал ее мнения, как самого строгого судьи, и приготовился ко всему. Кто же, кроме нее, самого строго судьи, имеет право? — Так вот, мне кажется, что ты превзошел самого себя — лексикон настолько убогий, двести-триста слов на пятьдесят страниц, как будто нет синонимов, тропов, метафор, все настолько примитивно. Одни междометия, причастные обороты, сослагательное наклонение… и сплошные страдания, будто герой. Ну ладно, о сюжете потом. Так скажи, почему ты пишешь, как какой-то недомерок, даже не доучившийся…. Ах, да — у тебя технический ВУЗ! — последнее было сказано с изрядной долей сарказма, вообще-то не свойственное утонченной и даже несколько жантильной девушке, которой, несомненно, является моя жена.
— Ну почему? — попытался удивиться я, — ведь и герой, от имени которого ведется рассказ, тоже обыкновенный технарь, помешанный на компьютерах, футболе и автогонках. И потом, можно, конечно сказать и так; «От любви у Дмитрия съехала и оторвалась крыша. Он, в натуре, стопудово был уверен, что…». Если в обычной жизни мы иногда щеголяем жаргонными словечками, то это не означает, что так думаем.
— Ну, хорошо, тогда о каких автогонках? — там об этом ни слова.
— Так что? Это вполне естественно предполагается, если у парня есть машина. И он, конечно же, смотрит «Формулу-1».
— Пусть так. Вот-вот, вполне естественно. Но ты хоть потрудился подсчитать, сколько раз употребил это словосочетание? И еще — «конечно», «однако», «просто», — как вводные слова. И прочее — бьет в глаза, режет слух. И повторяется не меньше десятка раз, чуть ли не на каждой странице. И ты всегда пытаешься что-то разъяснить, мотивировать. Но — примитивно.
— Честно, не считал. Но ведь и герой тоже об этом не задумывается, он просто рассказывает свою историю. О том, как мучился, страдал, делал ошибки, понимая это слишком поздно, задним умом, как метался между реальным и вымышленным образами. Мир для него, как мне кажется, был черно-белым, нюансы он, к великому сожалению, так и не научился различать, и посему оказывается покинутым и никому не нужным. И только в конце, как мне кажется, он начинает осознавать необратимость, отсутствие сослагательного наклонения — а что было бы, если. Вот почему….
— Но это должен был сделать именно ты, — перебила она меня, используя — я не хочу тебя учить — средства художественной выразительности и так далее. И даже не потрудился перечесть, а просто скопировал цитаты. Ты бы еще приплел Къеркегера, Абэ, Газданова, Коэльо, Кибирова, а то смахивает на женский роман, прости меня. И с претензией на интеллектуальность. Мураками, если хочешь знать — это пропасть, отчаяние, безысходность. Но с какой-то надеждой, что не сейчас, а где-то в другом пространстве, временном или параллельном, все же есть выход. А ты так этого и не понял.
— Нет, милая, мне и сейчас не ясно, но я же вкладываю не только свои мысли — это же не эссе, а пытаюсь представить так, как понимает именно рассказчик, с его представлениями о мире, о бегло прочитанных книгах, с компьютером и прочими прибамбасами…
— Ладно, дай мне еще кофе. Только завари новый, я ночью поработаю, а тебе присматривать за Дуняшей. Вообще-то наше совместное произведение именовалось Евдокией Дмитриевной, в пику моде или как раз наоборот, имя являлось своеобразным интеллектуальным изыском.
Сейчас же я с некоторым облегчением занялся приготовлением. Пока кофе заваривался, я подошел к моей несравненной, опустился на колено и, простите за тавтологию, погладил и поцеловал ее изумительно ровную коленку, потерся о нее щекой, думая, как это прекрасно иметь умную, все понимающую жену, которая всегда рядом. И даже неестественно красивую. Вот, опять я за свои набившие оскомину, сравнения.
— Не сейчас, — она недовольно отодвинулась, я еще не все сказала. Ее грудной голос звучал грустно, она зажгла очередную сигарету…
Я, будто не расслышав ее слов, вскочил, и, налив маленькую чашечку костяного фарфора, подвинул к ней:
— Готово. После чего сел напротив, так что нас теперь разделял абсолютно чистый стол с двумя чашечками и разломленной шоколадкой на блюдечке.
Она сделала несколько маленьких глоточков, закусывая сигаретой.
— Ну, и потом, все вообще выглядит несколько притянутым за уши. Не скрою, отменный ход — раздвоение личности Оли и Наташи, вполне. Ты что, представил их как отражение самого автора? — Ни о чем таком я не думал, так просто получилось, но сейчас я почел за лучшее просто кивнуть головой — мол, соглашаюсь, ты верно поняла.
— Тогда и у тебя самого, что ли, раздвоение? Как будто витаешь где-то в эфире, не соприкасаясь хоть капельку с реальностью. Не верю. И почти никакого секса. Уж извини, пожалуйста, такого не бывает….
— Я избегал сознательно, да, пусть это романтические бредни, но, как мне кажется, нужно и это. Видишь, герой нерешительный, сомневающийся. До этого ли? А порнухи сколько хочешь, предостаточно, мне вообще не тягаться с подобными. В Интернете только кликни, народ перекормлен анатомией и физиологией…
— Целомудренный ты наш! — думаешь, не знаю, что ты сам по этим сайтам сам лазишь! Мерзость. Ну ладно, вы, мужики, без этого не можете. Прощаю. Ну разве нормальный парень так просто отпустит ту же Марину? — она скептически взглянула на меня.
Пропустив последнее замечание, я ответил:
— Здесь же обхожусь…
— Потому, что я вижу в нем и твое отражение. Не только мнимого автора. Ведь не зря ты дал ему свое имя, признайся?
Ох, не зря! Но не мог же я все сказать! Ведь это был тоже я, но в совершенно другой реальности. Конечно же, здесь, в жизни, все повернулось по-другому, но кто мог поручиться, если бы не.… Об этом потом, — да, именно поэтому я и не мог отказаться от своего имени. Соврать? Нет, но рассказать все было выше моих сил.
— Да, так показалось проще. И поэтому пишу от первого лица.
— Конечно же, написал про нас, всех, думаешь, я не заметила? — она не обижалась, просто констатируя непреложный факт.
— Так ты поняла? — я постарался изобразить искреннее изумление…
— Думаешь, я такая дура? Если все имена, не только свое, оставил. Спасибо, хоть меня за кадр вывел. А сам-то…. Кстати, что это за Оля, то бишь, Наташа? — Я что-то о ней не слышала.
Ну вот, первая семейная разборка. Что ж, сам накликал. Буду выкручиваться…
— Видишь, а ты говоришь — калька с нашей жизни. Это действительно вымышленный персонаж, да и события развивались…. Впрочем, если я что-то добавил, переставил события, то суть от этого нисколько не менялась.
— Ага, ты и тогда, — она вспомнила всю историю нашего знакомства, — сам того не понимая, разрывался между нами. Думаешь, я не замечала? — Я всегда считал, что жена моя красавица обладает редкостной проницательностью. И часто задавался вопросом — почему мне привалило такое счастье? И посему сказал, стараясь придать разговору более шутливое направление:
— Конечно же, миленькая, ты отличаешься умом и сообразительностью (цитата). Но разрываться мне, как помнишь, было особенно некогда. И, если я метался, искал себя, то это прекратилось, когда нашел тебя.
— Подлизываешься, да? — она немного смягчилась, а я, воспользовавшись моментом, подошел к ней:
— Пойдем, милая…. И взял на руки — три с половиной пуда мне вполне по силам.
— Нет, сегодня…
Правда, особенно Тома не сопротивлялась…. Как и тогда. Только я не мог вставить это в повествование, довольно-таки правдивое, и, как она правильно поняла, представляющее один из возможных вариантов. Большей частью не реализованный… Конечно, с Мариной получилось нехорошо. Да что уж….
…
— Я буду вместо, вместо нее, твоя невеста.… Убей мою подругу! Тогда эти незатейливые мелодии ужасно привязывалась, и Тамара напевала ее не фальшивя, от души и от выпитого… Она раскраснелась, и я тоже завелся, целуя сочные, впитавшие вкус съеденного и выпитого за вечер, губы. Мне приходилось наклоняться, а ей — вставать на цыпочки, и прижавшиеся друг к другу тела требовали продолжения. Алкоголь делал свое дело.
— А я отрежу твою тень5… — прошептала она, прикрывая глаза длинными темными ресницами.
— Все, что угодно, — не соображая, ответил я.
— Да? Ладно, пойдем, — сказала она, но я почувствовал в ее словах некоторые неуверенность и сомнение. Но шубка ее была распахнута, и тоненький свитерок не являлся преградой до моих настойчивых ладоней…
Она не могла найти ключ, уронила сумочку, натянуто смеялась, я подобрал его, несколько оборотов — и мы в квартире…
— Да нет, — ты меня сейчас изнасилуешь, — подожди, мне в туалет и прочее…
Через несколько минут я последовал за ней в ванную, а чуть позже она сказала, без излишней жеманности. «Ну, отнеси теперь меня. Надеюсь, хоть это ты сможешь?»… То есть, я оказался не на высоте…
Я робко вошел в комнату. Тамара невозмутимо стояла перед зеркалом и расчесывала намокшие волосы. «Фен возьми, — приказала она — и подержи. Да нет, с этой стороны, вот так, да». Я послушно выполнял ее указания, еще не ведая о том, что данную процедуру мне предстоит выполнять бесчисленное множество раз. На ней был наброшен длинный махровый халат, в меру распахнутый, призывающий прикоснуться к почти не защищенной груди. Я робко попытался прикоснуться, однако девушка недовольно подернула плечами: «Потом». Я возликовал — значит, мне будет предоставлена вторая попытка. И я старательно работал феном, до тех пор, пока она не отправила меня в постель, сказав, чтобы я занял место у стенки. Потом, помедлив: «Нет, сначала. Возьми на кухне, в серванте, есть коньяк». Мне показалось, что было достаточно, ибо даже душ не до конца привел нас в чувство, но маленькая рюмочка не добавила ничего. А потом Тамара скинула халат, обвила мою шею руками: «Ну, пошли, что ли…».
Далее продолжать не имею права, вплоть до вечера…
А вечером следующего дня Тамара, наверное, не ожидавшая от меня ничего более, несмотря на то, что я старался изо всех сил, сказала:
— Дима, послушай, мне надо поработать… — то есть, типа, мне пора уходить…
Она почти мгновенно превратилась из безбашенной, беспредельно откровенной, и даже — я не могу подобрать приличных слов — … в совсем другую, серьезную и собранную девушку. Никто не смог бы предположить, что всего каких-то пару часов та беззаветно предавалась любви, не признавая никаких запретов и тормозов. И посему том, что и как происходило до того, не распространяюсь, я ведь не пишу учебное пособие, а в тот момент почему-то голос мой задрожал, как будто решалась судьба, а оно так и было, и сказал робко:
— А можно мне остаться? — что было совершенней правдой, не замешенной на сексе, а настоящим желанием остаться именно с этой девушкой.
Тамара как-то странно и необычайно серьезно посмотрела на меня, даже поправив очки, и не уверенно, будто весь день не делила со мной, все, что возможно:
— Да? А ты действительно хочешь? У меня на самом деле много работы… .
— Я помогу, — как можно бодрее произнес я, — все, что угодно. Я испугался, что, если вдруг сломаюсь и уйду, то ничто больше не повторится, и она будет думать о мне с сожалением, что мне только одного и надо, а это не правда, я не такой… Наверное, это был не только страх — ведь влюбиться можно лишь от одного прикосновения. Но Тамара, на самом деле, приворожила меня… А потом мы до поздней ночи просидели за компьютером. Я лазил по сети, искал нужные файла, что-то даже переводил, вытаскивал застрявшие листы из принтера, в общем, старался, лишь бы только остаться с ней. Время пролетело настолько незаметно, что мы провозились часов до трех. У нас хватило сил только на то, чтобы добраться до постели и моментально провалиться в сон…
…Зато, проснувшись, я был вознагражден. Ночью, правда, пару раз вставал — что-то хныкала Дуняша, брал ее на руки, ходил по комнате, напевая себе под нос.… Опять сбиваюсь. Это уже сейчас.
Тогда, конечно, никакой Дуняши и в проекте не было. Она родилась через год с небольшим, уже после того, как мы поженились. Тамара защитилась, определилась с работой, — заниматься архивами и переводами, пропадала в библиотеке, просиживала за компьютером. Я заезжал за ней вечером, мы говорили и не могли наговориться…. Совместная жизнь, как ни странно, оказалась весьма интересной, мне не пришлось отказываться ни от своих привычек, ни от увлечений. Наверное, потому, что мы были молоды, рады жизни и, что ни крути, примерно из одной культурной среды… Конечно, приходилось приспосабливаться, учитывать интересы друг друга — но это уже из другой оперы.
Несколько дней мы практически не расставались. Я бросал на Тамару влюбленные взгляды, держал за руку, как будто мне было пятнадцать, не больше. За пару недель ухитрились познакомиться с родителями…. Все шло прекрасно, я, казалось, начисто забыл созданный мною фантом (увы, реальную девушку), но о будущем не думал совершенно. Мне было хорошо, прямо сейчас, в каждый конкретный момент внезапно наполнившейся жизни. Иногда меня, впрочем, охватывало непонятное беспокойство, и я тщетно искал причину, еще многого не понимая. Вернее, понимал — так мне кажется сейчас, но отгонял посторонние мысли — и это было легко.
А весной мы шли по едва растаявшей аллее, по бокам еще лежала корка льда, но центр уже просох, набирающее силу солнце разогнало облака, и, наверное, впервые дыхнуло настоящей весной. Я держал ее за руку, все в том же состоянии эйфории, не покидавшем меня с момента встречи с ней. Все казалось радостным и прекрасным. На углу продавали цветы. На минутку оставив свою спутницу, я подбежал, купил три беленьких розы, и, повинуясь внезапному порыву, опустился перед девушкой на колено, протянул ей цветы и сказал:
— Мадемуазель, я люблю вас и прошу стать моей женой! — и что-то последние слова я произнес дрожащим и срывающимся голосом. А рожа при этом расплылась в совершенно дикой ухмылке… ну совершенно не соответствовавшей ответственности момента.
Она остановилась и посмотрела серьезно:
— Повтори…
— Я …. Ох черт, надо же по-французски, раз мадемуазель — я уже начинал понимать ее с полуслова. — Ну…
— Je vous aime et … прошу … prie … être …devenir ma femme! — я с трудом подбирал французские слова, не вставая с колен…
— Разрешаю подняться! — милостиво произнесла Тамара, протягивая мне руку.
— Подумать можно? — это уже серьезно сказала она через несколько шагов, из чего я понял, что предложение принято, но сердце все равно упало в пятки. А вдруг? Ведь я впервые объяснился ей в любви. За несколько месяцев нашего знакомства! Раньше эти слова просто застревали в горле. А если ей было необходимо именно это….
Еще метров сто мы шли молча, не поворачиваясь друг к другу. Тамара держала меня под руку, мы обходили оставшиеся лужи, тень, прохожих…. А время для меня тянулось мучительно долго, распадаясь на кванты, и каждый из них отзывался стуком в висках…
— Волнуешься? — спросила Тамара, первой нарушив молчание.
Я, не находя слов, застревавших в горле, мог только кивнуть.
— Ага, — казалось, звучал не мой голос…
— Полезно, — ехидно молвила она, — почему бы нет? — И, ровным прагматичным тоном, — тем более, диплом скоро, менять придется, справки разные…. Спешить, а вдруг больше не позовут замуж?
— Ну, как ты могла подумать? — после решительного слова я как-то онемел и отупел одновременно.
Она же решила еще меня помучить:
— А что? Девушка уже в возрасте, потом еще когда…. И диплом на другую фамилию будет. А тут — все сразу и — гоп! Статус получен, и можно вить свое гнездышко, плодиться и размножаться на законной основе. А если сейчас, то все проблемы решаются одним махом. Позвали — и радостно под венец, так, что ли? Что скажешь?
— Ну, можно не сразу… — я цеплялся за любое неосторожное слово…
— Конечно, ты прав. Месяца через два….
— Почему через два? — до меня-таки начало доходить….
— Заявление подать, очередь и все прочее…
— Так ты …. Согласна?
— Глупенький. А ты сомневался?
— Ну…, — я подхватил ее на руки и начал крутить, не обращая внимания на проходивших мимо….
— Хватит, раздавишь! — она поцеловала меня и выскользнула из моих объятий. А фамилию-то менять не надо, сообразил?
Некоторое время назад мы, наконец, выяснили, что, благодаря некому чудесному совпадению, у нас не только фамилии, но и отчества одинаковые, так что нас запросто могли принять за брата и сестру, при всей непохожести. В этом было определенное предзнаменование. И все пошло своим чередом….
11.
Утром я был вознагражден, однако мое блаженство прервала настойчиво требующая внимания Дуняша. Я наскоро натянул на себя тренировочные штаны, взял дочку на руки, переодел, умыл, принес к маме на кормежку и отправился готовить завтрак — теперь для нас. А сам думал, каково будет сегодня продолжение нашего разговора. И было оно таким.
— Ладно, как написал, уже не исправишь. Хотя для перевода…. Ты не будешь возражать, если я кое-где изменю стилистику?
Да я теперь вообще на все был согласен! Тамара к тому же переводила мои опусы, которые мы тоже отправляли на соответствующий сайт. Там было надежнее — зарубежные партнеры жлобствовали не так, как российские, и оттуда что-то тоже капало на мой счет. На наш.
— Конечно, любимая. У тебя так ловко получается, гораздо лучше оригинала. — Что было недалеко от истины — Тамара добавляла в тексты недостающей мне пикантности, шарма, выправляла топорные фразы, но русские тексты править не хотела — мол, рано или поздно придешь к этому сам, найдешь свои ритмы и свой язык, а с сюжетами и сейчас неплохо.
— А что в продолжении? — я понял, что ее это интересовало не просто так, и не могло оставить равнодушной. Хотя бы то, как я мог видеть наше возможное будущее. Упаси меня боже намекнуть на то, что я вернулся к ней, потому что всюду был отвержен. Я бы мог поклясться на конституции, библии, Коране, талмуде и еще на множествах реликвий и артефактов. Тамара никогда не могла стерпеть унижения, обиды, откуда бы они ни исходили. Даже в прошлом…
— Да ничего хорошего для автора, рассказчика, то есть.
— Поняла, кофе поставь…
Мы сидели за столом, и она держала Дуняшу, подпрыгивающую у нее на коленях на еще нетвердых ножках. Та тянула в рот палец — шли зубки, и Тамара дала ей колечко, которое дочка принялась жевать с большим энтузиазмом.
Тамара отнесла дочку в манеж, и, вернувшись, села напротив.
— Так я слушаю. Она опять села на стул с ногами, отбросила волосы назад, но те непослушно рассыпались по плечам, взяла чашечку…
— Ну, я не знаю…. Еще до конца не продумал, может, такой вариант…
— Так ты и сейчас?
— Нет, конечно, касается только этого романа. Я встал, чтобы обнять ее, но она взглядом посадила меня на место. Ох, как она умела это делать одним движением своих голубых глаз, которые, оказывается, бывают не только у блондинок. — Тогда слушай.… Но это всего лишь наметки, правда. И я начал.
После нового года — а ты помнишь, как Дима расстался с Мариной, внезапно позвонила Наташа. Опять, как и в прошлый раз, она никак не объясняла своего поведения, да и ему не нужно было — все, чтобы быть с нею вместе. Да, он встречался с этой девушкой, но только в компаниях, иногда даже провожал ее, однако все оставалось в строгих рамках, чисто дружеских отношениях.
— Ой ли? — Тамара скептически посмотрела на меня, — неужели же он такой, как ты выражаешься, благородный, девушку упускает, и ничего?
— Да нет, — я отвечал искренне, — просто он поглощен одной девушкой, а все остальные…. Конечно, он не мог не встречаться с Мариной, просто потому, что она сестра его друга, и, когда почти все выяснено, разве нельзя сохранять нормальные дружественные отношения?
— Ты что, про себя? И относительно Марины у тебя не было никаких мыслей, желаний и ты смог от нее отказаться? Если бы представилась возможность. И что означает это «почти»?
— Соврать? Но у меня есть ты, а в романе, как помнишь, девушка по имени Тамара оставалась как бы за кадром. А почти — ведь всегда остается вероятность….
— То есть, ты предполагаешь, хотя бы устами твоего придуманного Димы, другой вариант, и даже объясняешься ей в любви, пусть от безысходности… Если по правде — держит ее как бы про запас?
— Но в реалии ты же сама знаешь…. Ведь мы сразу… были вместе.
— А хотел-то ты и другого, другую, пардон, что, я не понимаю? И теперь свои нереализованные мечты воплощаешь в жизнь. Вот Марина прочтет, и прибежит…. Готовенькая. — А подспудно слышалось непроизнесенное: «Ведь и прибежала, не так ли, милый?»
Сейчас! И почему, собственно, мечты не реализованные? Как Тамара все тонко чувствовала и понимала, господи, с кем я живу!
— Да нет, любимая, и в романе совсем иначе. Вот послушай — я намеренно уводил Тамару от щекотливой темы…
Так вот, Дима встречался с Наташей, любовь и все такое, но все время чувствовал напряженность. Вдруг что-то мгновенно изменится, и не будет выхода? Тем более, что она пока не хотела знакомиться с его друзьями, и при встрече — а они неизбежно происходят, сразу же прощалась и исчезала, ссылаясь на неотложные дела. Так и случилось. В один из прекрасных дней, когда она была с ним необыкновенно ласкова, Наташа, обравшись уходить, внезапно сказала (конечно, внезапно только для него). «Все, прощай». Он не понял: «Я тебя провожу, подожди минуточку». — «Нет, все. Совсем». — Он не понял, уже как бы привык к тому, что Наташа теперь с ним, уже не бывает выбросов и так далее. Но она популярно разъяснила ему, что все, все кончено. И она выходит замуж, и они больше не увидятся. Дима — в трансе, пытается задержать ее, но она говорит, что у них нет перспективы, и что она долго думала, прежде чем принять такое непростое решение. Он, теряя себя, бросает в лицо ей обвинения, она отвергает их, говоря, что не была ни с кем, кроме него, когда они встречались, а он может найти себе другую девушку, моложе и лучше, — ведь Наташа старше на полтора года. Они расстаются. Он — в бешенстве, потерянный и прочее. Его состояние еще хуже, чем в то время, когда они только встретились…. Конечно же, это замечает Марина, но и только. Вряд ли будет она сидеть и дожидаться, когда тот обратит на нее свое благосклонное внимание… Облагодетельствует. И ее вообще устраивают спокойные, дружественные отношения как с Димой, так и с другими молодыми людьми, с которыми она встречается — и в компаниях, и в институте, и просто так. То есть, она не выделяет его из прочих. Но, может, и не так. По крайней мере, не отказывается, когда он приглашает ее в кафе, а в общей компании, как и прежде, искусно играет роль его девушки — скорее всего, только потому, что еще не встретила того, кто смог бы стать ее парнем.
— Неправда, — перебила меня Тамара, — если она такая, как ты описываешь, или хоть чуточку похожа на нашу Маринку, то у нее вообще не будет отбоя от парней.
— Но ведь и ты не станешь возражать против того факта, что, чем симпатичней девушка, тем труднее к ней подойти, не так ли?
—Может, так когда-то и было, — скептически усмехнулась Тамара, но не сейчас. Даже мне проходу не дают, не то, что другим, высоким и стройным. У реальной Тамары, как и вымышленной, тоже существовал такой пунктик, относительно роста, веса, и прочего. Она, даже можно сказать, поигрывала этим, но до чего была хороша сама! Как здорово, когда ум, красота и интеллект…. В одном флаконе. Что за чушь. Я опять залюбовался своей женой, и она не могла не заметить знакомый блеск в моих глазах…
Нам помешала Дуняша, настойчиво потребовавшая и маму, и папу — она ползала по манежу, разбрасывала погремушки, но ей стало скучно. Часа два мы вместе ублажали наше ненаглядное чадо, меняли пеленки, кормили из бутылочки — малышка отличается изрядным аппетитом, в маму, пели песенки, катали мячики, после чего, только на руках у Тамары, попив парного молочка, она угомонилась. А мы пошли на кухню пить кофе и продолжать нескончаемый диалог.
— А что дальше? — теперь мы сидели рядом, и я гладил ее изумительно стройные ножки — Тамаре всегда это нравилось, если я не поднимался выше коленок.
— Дальше — самый что ни на есть тривиальный ход, — примерно месяца через полтора Дмитрий уезжает в командировку, его провожают, как и в прошлый раз, Костик и Марина. И все повторяется — он ожидал только дружеского поцелуя, в щечку, но почему-то Марина целует его, как и тогда, и он, в полном недоумении, даже прострации, на своей верхней полке в очередной раз пытается разобраться в своих чувствах, и прочее. Возвращаясь, он встречается с Мариной. Та, казалось, опять готова к более близким отношениям с ним, но терзается сомнениями, а он в очередной раз увлекается, и история могла бы повториться…
— А она что у тебя, просто кукла и набитая дура, да? Нашла принца. Да не бывает такого! У нее тоже, можешь поверить, и чувства, и самолюбие свое. И не такое время, чтобы крутиться возле одного, неуверенного, не определившегося, и ничего из себя не представляющего пацана…
— Нет, — осмелился я возразить, — может, она предоставила ему шанс — ведь Дмитрий ничего предосудительного не делал, вел себя корректно…
— Ничего себе корректно! Ты даешь! Да я бы…
— Но это не ты… Я подумал, что ведь и Тамара тоже стояла перед выбором, и что-то же заставило ее остановить свое внимание именно на мне, но ведь могло же быть иначе? Но сослагательное наклонение может быть только при конструировании ситуаций, коллизий, и почему бы, собственно говоря, и нет. Но вслух я сказал совсем другое:
— Да, я тобой согласен. Но здесь я искусственно конструирую ситуацию. Возможна и другая трактовка, конечно. Я же решил, что здесь события развиваются именно так. — Я сомнительно повторялся.
— Для наивных девушек. Ну-ну.
— А далее все идет по нарастающей. Но они таки не решаются переступить последний рубеж. Проявляют сдержанность — нет, скорее еще раз спрашивают себя — а надо ли? То есть, проявляют сдержанность, свидетельствующую о взаимной неуверенности в чувствах. И Дима уже готов сделать предложение…. Но тут следует телефонный звонок. Наташа. Она хочет встретиться с Димой, у него опять душевный раздрай, но он соглашается. Он приходит на свидание с цветами — по его понятию, она уже должна была выйти замуж, и он решает поздравить ее с первым браком, но все оказывается совсем не так. Она выглядит как-то иначе — еще строже и недоступней. Диалог, конечно же, нужно еще прописать, но суть в том — Наташа объявляет, что она беременна от него, и узнала об этом месяц назад. Посему не посчитала возможным выходить замуж и обманывать хорошего человека. (По мнению Димы, тот по определению не может быть хорошим, раз Наташа предпочла его сопернику). Дима в трансе и растерянности, — он предлагает ей выйти замуж за него, но девушка отказывается, — она пришла только для того, чтобы поставить его в известность. Он пытается сказать что-то типа того, что у ребенка должен быть отец, и прочее, но его доводы не воспринимаются — Наташа насквозь не видит его, будто бы перед нею стенка. Она просто не любит его. И помочь никто не в силах.
А он остается один в кафе, бессмысленно глядя на пустые чашки. И нету сил встать и идти куда-то, звонить, встречаться. Ему хочется спрятаться в кокон, заплакать, положив голову матери на колени, и сделаться совсем маленьким и беззащитным. Все.
— Ну, накрутил, — Тамара погладила мою голову, — но так не бывает. Или бывает. Она задумалась. — Только давай, диалог последний пропишем вместе, согласен? А то… Ты, наверное, не сможешь представить состояние девушки…
Я хотел ответить: «А ты, ты сможешь?» — но вдруг осекся. Подобная ситуация вполне могла произойти с любым, в том числе и с моей любимой женой…. И посему промолчал, и просто взял ее на руки…
А было совсем не просто. Я чувствовал, что что-то пошло не так. Совсем не так, как могло показаться внешне. Чтобы избежать не очень-то приятных вопросов, которые неизбежно последует, я оделся и пошел гулять с Дуняшей. Ребенку нужно на свежий воздух, а мне подумать. Полтора часа мы колесили по дворику, по улице. Купили что-то в ларьках, ведь оставить ее в коляске я уже не мог — мое несравненное чадо так и стремилось на волю, в пампасы. Приходилось тщательно приглядывать, нагибаться, улыбаться ей… И получать в ответ ни с чем не сравнимую улыбку дочери… И посему я не додумался ни до чего.
Тамара сидела на стуле и курила. Я понял, что время нашего отсутствия она провела в раздумьях, и не простых — об этом свидетельствовали несколько окурков в пепельнице, новая банка открытого «Nescafe», разломленная шоколадка на серебристой фольге…
Мне было хорошо и сложно с Тамарой еще и потому, что она очень чутко ощущала нюансы слов, действий и даже мыслей. Последнее напрочь исключало до последнего времени всякие недосказанности…. Передав дочку жене, я разделся и прошел в нашу комнату. По экрану бегали мерцающие точки — видимо, недавно включился режим энергосбережения, я легко коснулся мышки, и увидел на экране следующий текст. Конечно же, из моей рукописи.
На какое-то мгновение она задумалась, а потом все же поднялась, и положила руки мне на плечи. Мы, наконец, соприкоснулись, и повторилось то, что было в осеннем лесу — мы замерли, и не смогли сдвинуться с места. Казалось, жар поглощал нас. И лицо ее осветила та же улыбка, и также подрагивали веки и …. Сколько времени продолжался полет, мне было неведомо. Но на место мы сели, полностью растерянные и опустошенные. Я принес пару пива, и мы выпили его молча, пытаясь остудить жар. Повторить ощущения невозможно, ибо они фиксируются на подсознательном уровне. Девушка первой пришла в себя:
— Ну, ты что, уже…. Ну… после первого свидания (а, она признала, что это свидание, а не просто поход в клуб) с другой девушкой уже готов изменить. Следующий танец мы просидели, не решившись еще раз прикоснуться друг к другу, а только обсуждали интерьер. Нет, я не права — она почти задыхалась, — у вас ничего не было…
— Разве что с ней самой. Я тоже отвел глаза. Созданный мною образ обретал реальность, и казался не таким недоступным.
— Посмотрим. И она не стала уточнять…
… Я не буду уточнять, — начала Тамара, намеренно подхватив последнюю фразу из рукописи, и акцентируя ее, — она глядела прямо перед собой, мимо меня, делая очередную затяжку, почему я пришла к такому выводу.
— Какому? — я глупо улыбался, хотя внутри содрогнулся, — это было так не похоже на Томку, и откуда…
— Ты что, не понимаешь? — она опять избегала смотреть на меня, и я испугался, готовый на все, лишь бы она…— ведь это было, было… Неважно, когда. Иначе бы ты просто не смог, даже списать с Фаулза…
«Мы, наконец, соприкоснулись, и повторилось то, что было в осеннем лесу — мы замерли, и не смогли сдвинуться с места. Казалось, жар поглощал нас. И лицо ее осветила та же улыбка, и также подрагивали веки и …. Сколько времени продолжался полет, мне было неведомо. Но на место мы сели, полностью растерянные и опустошенные».
Подобного не придумаешь, нужно пережить и прочувствовать самому. И для меня неважно, когда это могло случиться, главное — было, и не пытайся открещиваться. Твои не реализованные, как ты утверждаешь, — а, может, реализованные — мечты, да нет, не мечты, — Тамара на секундочку запнулась, это — реальность. Бесстрастная и объективная. И тут ничего не поделаешь.
Тень твоя — я ее не отрезала, конечно, существовала сама по себе, и вот — сливается с реальностью, и ты уже совсем не тот.
— Ну, даже если…. Но ведь мы с тобой, и… — я не мог продолжать, меня внезапно пронзила мысль, что ведь и она могла испытывать нечто подобное. Но не со мной, а раньше, в другой жизни, или же… А потом смирилась? — Я люблю тебя, — не соврал я, и вдруг подумал, что от нее так и не услышал этой фразы — да, когда я спрашивал, любит ли она меня, Тамара отвечала — да, миленький, Димочка, муженек, но сама…. Неужели она никогда не произносила I love You? Пусть не мне…
— Что ж… Кофе, пожалуйста, подогрей, а то остыл. Я выиграл еще пару минут, но сердце билось основательно, и кровь небезосновательно приливала к лицу.
— Спасибо, — она сделала несколько глоточков, и продолжала, — нет, ты меня не любишь.
Ну, на основании чего женщины делают подобные выводы? Я попытался робко протестовать, однако Тамара перебила меня:
— Знаю, ты опять будешь говорить, что меня любишь и прочее. Да, я знаю, тебе хорошо со мной, ты заботишься обо мне, о дочке, не пьешь (вот похвала), помогаешь, нам хорошо в постели, ты ласковый, мы помогаем друг другу. Тебе приятно быть в компании, любоваться своей женой, пусть другие завидуют, да, я не дура, и не дурна, знаю.
— Кто бы сомневался…, — робко вставил я, и попытался подойти к ней, но она остановила меня одним взглядом, как Ури Геллер, часы…
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я бы простила тебя, если бы ты… случайно …, пусть по прихоти. Но моральная, внутренняя, измена еще хуже, чем физическая. Да нет, измены здесь пока нет. Я надеюсь, — она пристально посмотрела от меня, и я сумел не отвести взгляд. Все гораздо хуже…. Ты неосознанно стремишься это сделать, тебя пока останавливают обязанности, связи, я — да, ты ко мне привык, я — ласковая, безотказная, понимающая, возможно, даже красивая. Чего еще желать? — голос ее сбивался, Ты стараешься и сам соответствовать. И, надо сказать, у тебя хорошо получается. Я даже уверена, что ты до сих пор увлечен мной, если можно так сказать после двух с половиной лет, и наши планы…
— А разве это не есть любовь? — перебил ее…
— Ты действительно так думаешь? — с сомнением сказала она, и мне необходимо было что-то ответить…
Слов я не находил, но меня спас зазвонивший телефон. Трубку взяла Тамара:
— Да, слушаю, — потом, прикрыв трубку рукой, — твоя мама… — конечно, завтра придем, да, все в порядке. И тон, и выражение лица ее изменились, как будто не был прерван тяжелый, первый со дня нашей встречи, разговор. Она говорила абсолютно спокойно, дружелюбно, и я не мог не восхищаться ее выдержкой, и красотой.
Потом мы обсуждали планы на завтра, когда ехать, что купить, я побежал в «Копейку», счастливо избежав немедленного продолжения, получив очередную возможность подумать. А было о чем. Ведь было и то, что в чем признаваться я не мог даже самому себе…. Ведь Тамара, как ни парадоксально, была права, права во всем…
«Ты действительно так думаешь, или пытаешься убедить себя в этом?» — так должна была прозвучать фраза. Ну почему — я не давал ни малейшего повода. Неужели на нее так подействовала моя рукопись, в которой я, действительно… Действительно попытался что-то доказать себе, ухватившись за последнюю соломинку. Думал — бумага, то есть, винчестер, выдержит все…. Ан нет…
И была еще одна цитата — «Я был благодарен и вернувшей меня к жизни Тамаре, с которой, к своему стыду, так и не встретился больше, а о Марине…» — спасибо, хоть про меня вставил, ишь, «вернула к жизни!» Впрочем, ты, наверное, и не подозревал, что сам сделал то же самое. Спасибо тебе.
Последнее я проглотил молча, ибо тогда думал об открывшихся нам новых горизонтах, пространствах, чувствах. И мне, может быть, от трусости и неуверенности, не хотелось оборачиваться назад. А впереди тоже была полная неопределенность…
…на самом деле все начиналось на редкость прозаично. Я вышел из метро, купил бутылку «Невского», откупорил, сделал несколько глотков, и пошел к трамваю. Недавно выпал снег, но уже начал таять, и размазанная тысячами ног жижа нагло хлюпала при каждом шаге. И тут я увидел ее. Только вполоборота. Мгновения оказалось достаточно. На самом деле, без придумок — я увидел ее в первый раз за пару недель до знакомства с Тамарой. И случайно, как робко попытался представить в рукописи. Просто подошел. Не мог иначе. Она выходила из метро, и я, как привязанный за ниточку, пошел следом за ней, лихорадочно изобретая хоть какой-нибудь повод, что бы подойти, но ничего не шло на ум. Не знаю, как я набрался смелости заговорить с ней. Я робко выдавил из себя имя — «Наташа», просто наугад. Конечно же, я ошибся — угадать имя практически невозможно. Автоматически, не задумываясь, она назвала свое имя. Ольга. Так что я не погрешил в истине, кроме меня, неизвестной никому. Почему она согласилась зайти со мной в кафе? Мы ели мороженое и пили кофе, я выговаривался перед незнакомой девушкой, как перед мифической Наташей, меня просто несло, я на ходу, не задумываясь, придумывал не существовавшие детали. Она же глядела на меня и улыбалась, но иногда непонятная тень пробегала по ее лицу. Возможно, с ней когда-то происходило нечто подобное…
Телефона своего не оставила, и даже отдернула руку, когда я на прощание прикоснулся к ней — последняя самозащита. «Не ищи меня, ищи свою Наташу». Но импульс уже пробежал, как электрический разряд через наши тела. Она все же согласилась встретиться еще раз, а потом — исчезла. Как мне казалось, навсегда. Тень моя в подсознанье следовала за ней, слабея и не надеясь на выживание…
Встретились же мы опять-таки случайно примерно месяц назад, в результате чего и появился этот опус. Я входил в универсам, она, напротив, уже сделала покупки. Мы буквально столкнулись лбами, да так и замерли посреди толпы. Сумки синхронно выпали из рук, и казавшийся незыблемым мир раскололся на мириады хрустальных осколков. Он просто исчез, растворился, и в нем никого не осталось, кроме нас. «Я не Наташа, — голова девушки покоилась на моем плече, и голос звучал приглушенно, — и тебя не обманывала, я ею никогда не была, и в лесу с тобой — тоже была не я. Для тебя это важно?» — «Я знаю, Оля, ведь и меня самого в лесу не было»…
Людская толпа обтекала нас, кто-то изумленно, кто-то с недовольством и раздражением, а мы так и не могли разомкнуть объятия.
Но еще была реальная жизнь. У каждого — своя собственная, устроенная и небезосновательно счастливая, на зависть другим.
И мы неизбежно еще какое-то время будем цепляться за нее, чувствуя беспросветную тщетность этих попыток.
Примечания
- Автор имеет в виду роман «К югу от солнца, на запад от границы», и приводит цитату практически без ошибок.
- «Крупа» — популярный среди книгоманов Санкт-Петербурга ДК имени Крупской, в котором по выходным дням работает книжная ярмарка, и цены низкие.
- Стопудово — новое жаргонное словечко, употребляемое продвинутой молодежью, в смысле — железно, обязательно, непременно, однозначно и пр. Постепенно отмирает.
- Жаббервоги — весьма сволочные существа, проживающие где-то под землей, обычно в метро. Жрут всех. Наверняка они сделали засаду на площади Мужества. Это из «Страны чудес…».
- Мураками, «Страна чудес без тормозов и Конец Света». У входящих в Город Стражник отрезает тень, и та благополучно погибает, ибо не может пережить суровую зиму и разлуки со своим хозяином. Кстати, жаббервоги тоже оттуда. Вообще автор часто путает два романа — пухленькая девушка в розовом костюме и туфлях — как раз из этого, внучка чокнутого гения. Странно, однако, что автор не упоминает о кракерах и шаффлинге. Впрочем, каждый из нас пытается прочитать чужие сны, не ведая об этом.
- См. примечание 1.
- Это уже из «Хроники заводной птицы» того же Мураками — сидя в высохшем колодце, в абсолютной темноте, начинаешь мыслить как-то по другому, не ведая, сколько тебе еще отмерено, пока хватит сил…
- Екарный бабай! — идиоматическое выражение, смысл определяется только по контексту употребления. В представлении автора является калькой не совсем цензурного. Увы…
- По-моему, это уже из Губермана, но уже классика.
- См. примечание 7.
- Фоулз, «Матрица». Вообще-то приводить такую длинную цитату можно, только держа книгу перед собой. Я что-то сомневаюсь, что кто-либо из действующих лиц мог на это сподобиться. Наверное, Дмитрий просто списал со случайно открытой страницы.
