Я сочиняю как заклятья
Навстречу вечности стихи.
Слова, что так люблю скреплять я,
Как листья осени сухи.
И лишь от вашего вниманья
Они внезапно оживут.
Всплывут манящие названья
И сердце ваше разорвут
Такою радостью и болью,
Что в рунах веток на заре
И в янтаре, покрытом солью,
И в мраморе, и в серебре.
Пусты небесные созвездья
Без нас, несущих нашу боль.
Для временных судьба — возмездье,
А вечность забывает роль.
Для вечности незрима память.
Есть только место без причин.
Она вольна во тьме слепа мять
Именования личин.
Все наши муки — это счастье,
Как ощущенье бытия,
Как состояние участья,
Но мера каждому своя.
Бесценно каждое мгновенье,
Как достижение вершин,
И переходит то в мученье,
Что непосильно для души.
Окраска радостью и горем
Любого мига только в вас.
Вы воспаряете над морем
И буря сразу улеглась.
Кто знает грань, где наслажденье
Вдруг переходит в страх и боль.
У каждого свои виденья
И увлечения, и роль.
Когда расширится твой разум
Вмиг всю картину охватив,
В нем красота возникнет сразу
И ты почувствуешь что жив.
Прозренье радостное брызнет.
Раскроется душа твоя.
Есть наслажденье этой жизнью
И пустота небытия.
Мир был моложе в те года,
Все дальше он дорогу строит,
Так мысли тянутся всегда
К руну великого героя.
Так в миг рожденья моего,
О чем сегодня вспомнить стоит,
Вмиг чувства ключ из ничего
Забил, как пенье струн святое.
Взыскует что-то свыше к нам
В расчет беря все наши силы,
Основывая новый храм
На наших муках до могилы.
Ликует юная душа,
Как будто пламя изливает.
И с новым именем спеша,
Себе дорогу пробивает.
Она себя несет в слова
Во власти чувственного жара,
И зла колючая трава
Горит от этого пожара.
И вдруг, и вдруг мертва она,
Она опередила тело,
И в этом не греха вина,
Она зола, она сгорела.
Остался лишь, как легкий стон,
Как голос лиры безымянной
Незримый звонкий обертон.
Звук изумительный и странный.
Эфир дрожит, как блики вод
Для большинства непостижимых.
Из нитей тонких небосвод
Сплетен стараньем рук незримых.
И заблужденья нет светлей,
Чем чувствовать, что слышишь это,
И смех рожденный на земле
Становится судьбой поэта.
Одно видение для всех
Он создает, сплетая сети.
И только от незримых вех
Останутся следы на свете.
Мир строит мысли рун.
Миг стоит чувства струн.
Взыскует счет основ.
Ликует пламя снов.
Слова во власти зла.
Мертва греха зола.
Лишь лиры звонкий звук -
Эфир для тонких рук,
И заблужденья смех
Видение для всех.
Мир -
Миг.
Нов
Лик.
Слов
Грех.
Лир
Смех.
***
Моей маме, которая так любит
Жасмин в нашем саду.
В седом саду зацвел жасмин.
У цвета подвенечны платья,
Раскрыты нежные объятья
Лазури солнечных долин.
Всю прелесть женской красоты,
Всю свежесть, нежность обаянья,
Всю жажду жаркого познанья
Несут влюбленные цветы.
* * *
Как важен каждый день и как их мало,
Как маленькая повесть мотылька.
Что б утром было свежее начало,
А днем хоть что-то сделать на века.
А вечером под яблоней закаты
Связующие с вечностью мечты
И размышленья о дневных утратах,
В которых светят нового черты.
Трагично и легко, светло и больно.
Прощание, падение и сон,
И мир померк, качнувшийся невольно,
И в небе растворился тихий звон.
И в темной, мягкой, ласковой постели,
На свежих белоснежных простынях
Уютно, как младенцу в колыбели,
Как путнику под шубами в санях.
Останутся потом воспоминанья,
Но сколько их? Они наперечет -
Мгновенья исполнения желанья,
Да о поступках кратенький отчет.
Как мало дней нам сохраняет память,
И больше тех, в которых солнца свет.
Вот с выцветшими, серыми глазами
Идет по лесу за грибами дед.
А сколько дней детьми гуляли в парке?
Их было шесть, а может быть и пять,
Но вот они остались, как подарки,
Заполнив детство, и нельзя понять
И вспомнить, что же было между ними?
А кажется, что детство — это жизнь
Глубокая и равная с другими,
Хоть не найти меж жизнями межи.
Вот день встает. Дай бог чтоб был спокоен,
Но хочется прожить его, как век.
Чтоб был он чист, как снег, как ясень строен
И противоречив, как человек.
А что бы было? Что бы было
Без революции продажной,
Что душу русскую убила
Дворянство превращая в граждан?
Но растоптав мечты и стили
На этой милой пастурели,
Их толпы наглые убили
Из тех, кого они жалели.
Ландо по Невскому катились,
Изящные гуляли дамы,
Невы извивы серебрились,
И стройные блистали храмы.
В Финляндии провинциальной
На дачах пишутся романы.
И век двадцатый, век прощальный
Не разрушает больше страны.
Под сенью университета
Ученики тех неубитых
Давно постигли сущность света,
Планет обжили сотелиты.
Балы сменяются балами
И вальс танцуют офицеры,
Что управляют кораблями,
Прорвав покой небесной сферы.
Империя — царица мира
Великая, без потрясений
И в ней поет поэтов лира,
И служит ей науки гений.
Все как сейчас, но только с нами
Доверчивость и утонченность,
И не менялось наше знамя,
Давя поэтов и ученых.
Как ворох листьев подхватило
Сознанье, формулу и стих.
Жестокости им не хватило,
Но не было ее у них.
Постой над великой рекой
И снова в дорогу готовься.
Я вижу Россию такой
Какой ее не было вовсе.
Арийская верность и мощь
На этих просторах не смята,
Страна из березовых рощ
Умна, и щедра, и богата.
И замки белее снегов
Стоят на холмах вознесенных
И серые кости врагов -
Подножие твердое трону.
Россия, не знавшая бед, -
Прямая наследница воинов,
Что всюду оставили след,
Пройдя континенты достойно.
От Индии до берегов,
Сокрытых за вечными льдами,
Что родиной были богов
С пророческими именами.
Нас мало осталось, но мы
По крови — властители мира,
Гонители вечные тьмы,
Хранители звезд эликсира.
Мы помним суровый зарок,
Что арии провозгласили,
Под солнцем святое добро
Покоится только на силе.
Мы вышли рано, было сыро.
Над темным лесом плыл туман,
Как будто полусон, обман,
И тихо как в начале мира.
И постепенно, постепенно
Под шорох хвои и листвы,
В которых шли мы словно в сене
Родилось эхо, шум травы.
И в полдень мы пришли на место,
Поляна в солнце и цветах
Окружена пушистым лесом,
Как лик с улыбкой на устах.
Когда-то здесь была деревня,
Но время прибрало людей,
А церкви сруб тяжелый древний
Забрали в горьковский музей.
Чудесный свет жемчужно-алый
Слетал с сосновых мягких лап
Он скупо отливал металлом
И был так призрачен и слаб.
И в этом свете жили тени,
Так явно чисто и светло.
И видел я крыльца ступени
И милой девицы чело.
И я стоял как на могиле
Дыханьем жизни поражен.
И видел я, как люди жили.
И слышал колокольный звон.
Дед
Посвящается деду инженеру-капитану
первого ранга Виталию Алексеевичу
Каурову
Я помню чистый белый снег,
Дед впереди бежит с одышкой,
А в санках маленький мальчишка,
Укутанный в пушистый мех.
Я на его ноге катался,
Играл с ним в детское лото
И в том о чем не знал никто
Ему спокойно признавался.
У детства теплый мягкий свет,
И в нем я навсегда запомнил:
Дед у меня моряк полковник.
Хотя все звали просто:
Мы выросли, не замечая
Их покрасневших светлых глаз.
Они светились, нас встречая,
Они боготворили нас.
Неся огромную Отчизну
Через кровавые года,
Они узнали цену жизни
И цену счастья навсегда.
В полуголодных коммуналках,
Где выли керосинки вряд,
Родились дети, и скакалки
Запрыгали вокруг ребят.
В заботах дети вырастали,
В заботах строилась страна,
А к сердцу все рвалась война
Осколками смертельной стали.
И сердце стариков упало.
Не может быть! Не может быть!
Что бы судьба у внуков стала
Еще страшнее их судьбы.
Кого качали осторожно,
Кого, как счастье берегли
Увидеть мертвого в пыли
Невыносимо, невозможно.
Вот почему они сильнее,
Добрей и мужественней нас,
Так внуков понимать умеют
И любят, будто в первый раз.
Мы с дедом по грибы ходили.
Я помню жаркий летний лес,
Когда из фляжек воду пили,
Касаясь веками небес.
Спадает с ночи солнца шаль,
Задул небесный свет фонарщик,
И смотрят в розовую даль
На берегу старик и мальчик.
Эскиз
Мысли чистить нежной кистью,
Попадать под теплый дождь,
Видеть солнце, видеть листья,
Чувствовать, что ты живешь.
Утро цвета любви
Подарил листопад.
Розоватою стала
Сухая листва.
И вернувшись к началу
Засветились слова,
И улыбки твои
И счастливый твой взгляд.
И тревожно, и грустно,
И сердце томит,
И предчувствие вечности
На небесах
Это ноты беспечности
В двух голосах
И касается чувство
Розоватых ланит.
Утро цвета любви,
Утро цвета утрат
Предвещает ненастье
И ветер, и дождь,
Но так хочется счастья
И снова живешь.
Утро цвета любви,
Как мерцающий сад.
Утро цвета любви -
Розовеющий сад.
Стучась в холодные стальные двери,
Я брался за любой полезный труд,
Но постепенно разучившись верить,
Я понимал — меня нигде не ждут.
В последний вечер небо будет жарким.
Гостям на блюде сердце подадут.
Я вынужден навязывать подарки,
И все равно меня нигде не ждут.
Я предлагаю все — талант и волю,
С поэта только шкуру продадут,
А ей цена — одна лишь горстка соли,
А самого его нигде не ждут.
Когда я попаду в объятья смерти,
И труп мой станет черен и раздут,
То отвернутся ангелы и черти.
Мне кажется, меня нигде не ждут.
Пока живу и после смерти с вами
Один я буду штурмовать редут,
И буду камни расплавлять словами.
Мне все равно — меня нигде не ждут.
Я вам не должен ничего.
За все надежды и потери,
За то, что ни во что не верю
Я вам не должен ничего.
Вы подарили мне изгнанье
И обесценили его,
Но за такое воспитанье
Я вам не должен ничего.
Вокруг нет ни ума ни чести,
Не упустить бы своего.
Нет я не опущусь до мести,
Но я не должен ничего.
Давно уже живу во сне я.
У вас есть все и Бог и страсть,
Но прибыль все-таки важнее
И все-таки сильнее власть.
Я много получил от жизни,
Поверьте много больше вас,
Но вопреки моей отчизне,
Сражаясь с веком каждый час.
Ни уваженья, ни участья,
Ни состраданья моего
Вы не получите и части -
Я вам не должен ничего.
Когда вы скажете:
Наточенному палашу,
За холод глаз моих невольный
Прощенья я не попрошу.
Хочется чувствовать молодость
Телом своим напряженным,
Быстрого, острого голода
Данного только влюбленным.
Хочется вечно улыбчивой,
Хочется детской и мудрой,
Чтоб говорить с нею сбивчиво
Празднуя позднее утро.
В час когда ветер безбрежности
Тлеющий вечер отпустит,
Хочется ласковой нежности,
Хочется трепетной грусти.
На берегу под смоковницей
Гладить дрожащие плечи
Юной влюбленной любовницы,
А расплатиться-то нечем.
Ты говоришь, мои стихи
Никто на свете не читает,
Что не листают их верхи,
Низы совсем не замечают,
И для поэзии давно
Пора забвения настала.
Что выглядит поэт смешно,
А почитателей так мало.
Несчастен был бы жребий мой
И бесполезными прозренья,
Когда бы этот сброд тупой
Любил мои произведенья.
Стихи на грядках не растят,
Не подают скоту на ужин.
Я рад, конечно же я рад,
Я счастлив, что тебе не нужен.
Кто ты такой? Ужалив больно,
Вас спросит случая змея,
И Вы смешаетесь невольно -
А ведь действительно кто я?
Когда рубли сменяв на центы,
Чиновник вскинет пистолет
И спросит:
А документов то и нет.
Билет читателя, дипломы
Не возвратят душе покой,
Когда Вам бросили с апломбом:
Никто не выдаст Вашей тайны.
Знакомства, вещи, все не в счет.
Один билет — билет трамвайный
Сакраментальный смысл несет.
На грани ночи и рассвета,
На грани солнышка и тьмы,
Предрешено от века это,
Случайно повстречались мы.
Конь блед. С косою смерть скакала
И заволакивала свет.
Легко, как по паркету зала
Навстречу смерти шел поэт.
- ощерившись безглазо
Она спросила. <Я — поэт
И мне давно уже заказан
В Ворота Вечности билет.
А ты кто, жалкая старуха?
За миллионы лет не раз
Ты моего касалась слуха,
Но не показывала глаз.
Ты набрала большую силу
Над жизнью возвышая трон,
Но личности не заслужила
И даже собственных имен.
Я властен дать тебе бессмертье
И цвет вернуть твоим следам,
Заполнить адрес на конверте,
Дать отпущенье, но не дам.
За столь высокое призванье
Безвестность — малая цена.
Дарует смыслы и названья
Поэт — дающий имена.
* * *
На лёгких нитях тоньше паутины
Летят , летят , летят качели наши ,
В пространстве голубом плывут картины
И жизнь качается хрустальной чашей.
Как многое за нас решает случай !
И незнакомые , чужие люди ,
Не знающие истинно , что лучше ,
И будет ли — а может быть , не будет.
Мы беззащитны , как младенец в лодке -
Один , плывущий по законам ветра ,
Нас защищает лёгкая походка
И шляпа из потрёпанного фетра .
Иллюзия сраженья и покоя ,
Иллюзия и радости, и горя
Пленяет нас божественной рукою
В безбрежном громыхающем просторе.
Нет , всё не так, как мы воображаем, -
За мигом счастья вспышкою удачи
Нас бездна горя , смерти ожидает , -
Заметив их , и каменный заплачет.
Но мы смеёмся . Может быть, порою
Неведение и радость нас спасает
От сотен бед , что нам могилу роют ,
От смерти , что над нами нависает.
Постигнем величайшее искусство -
В искрящихся потоках прокатиться ,
И насладиться в жизни каждым чувством ,
И каждым мигом жизни насладиться.
* * *
О Боже, сколько тягостных усилий -
Убить, ополовинить, обезглавить,
Всем детям планово обрезать крылья,
И всех заставить вурдалака славить.
Не обольщайтесь, Он родится снова,
И вновь до блеска меч отчистит ржавый.
И благородства гордого основы
Он объяснит ворам и каторжанам.
И обольется Он холодным потом,
Когда узнает, что судьбой жестокой
Он выбран всем единственным оплотом,
Спасителем и жертвой, и пророком.
Пусть будет половина половины
От всех людей, отобранных злодеем
Вновь кости лягут так, что та же глина
Родит божественного лицедея.
И на седьмом кругу Земного Ада
Убийца, стерегущий власти стержень
Подумает:
И руку с плетью черною придержит.
И с этого звенящего мгновенья,
Со дна насилья, скуки, зла, уродства
Начнется, как лавина возрожденье
Не знающего страха благородства.
Старший на планете
Повелитель случая
Никому не ведом
Он уснул и вот,
Карлики , как дети
Маленькими ручками
Прикрывают пледом,
Вытирают пот.
Стражи — великаны,
Двери — камни плитами,
Замок неприступный -
В ледниках гора.
Далеко все страны
С битвами, молитвами.
Волос русый спутан
До его утра.
Если он проснется,
Все вокруг изменится.
Все что землю губит
Станет лишь травой.
Но в тумане солнце.
Сон туманом стелится.
Слишком сильно любят
Карлики его.
Властелину мира
Ласковые карлики
Перестлали ложе,
Значит — новый год.
Под руки кумира
Подложили валики.
Обтирают кожу,
Вытирают пот.
Я люблю их нежных.
Мне не просыпается.
Все, что прежде было
Скрылось в тишине.
И прикрыты вежды,
Карлики стараются.
Все, что сердцу мило
В этом темном сне.
Кто может быть богаче Рима?
Один великий Карфаген.
Он в нас присутствует незримо,
Всплывает мрачно из легенд.
Аскет и стоик — римский воин
В него с мечем входил не раз,
Но Карфаген, мечты достоин,
Вновь поражал богатством глаз.
И поколенья Сципионов
Идут на вечную войну,
Давя купцов как скорпионов,
Пуская корабли ко дну.
Пропитан золотом и болью,
Как проклятые города,
Распахан и засыпан солью
Пустыней станет навсегда.
От крови жертвоприношений
Торговцам руки не отмыть.
Он возрождающийся гений
И уничтожен должен быть.
Он обречен, он станет пашней.
Он Карфаген — обитель зла.
И пусть торговцев рухнут башни
На раздобревшие тела.