Власенко Ирина Владимировна

Настена ушла тихо. В яркий день короткого бабьего  лета. Вышла за чем-то во двор. И не вернулась.

К вечеру, когда стемнело уже, Егор забеспокоился. Куда это она на ночь глядя подалась? В полупустой деревне, где жилыми остались пару дворов, какое общество: Дарья с Павлом, что ближе к лесу живут, Кузьмич у магазина, да старуха Прохоровна через две избы от них. Болеет сильно. Вторую неделю из дому не выходит.

Может, проведать её пошла, да задержалась. По сравнению с Прохоровной, Настя крепкая еще. По хозяйству и в огороде сама. Егор ей уже  не помощник. Слабый стал. Правая рука сохнет, и осколок в груди дает себя знать. Особенно к осени, как зарядит без устали дождь, да потечет вдоль размытой дороги  потоком с горы темная тоска.

- Где ж ты, Настя? – закряхтел дед, с трудом поднимаясь с кровати. Он уснул после обеда, да так и продремал до вечера. Шаркая тапками, медленно добрел до двери. Вышел на крыльцо.

Сумерки густо легли в саду. Фонарей в деревне нет, только луна. В тихие ясные ночи освещает она покосившиеся заборы, заросшие чертополохами и полынью дворы, уныло бредет до кладбища, а там и в лес. Все ближе подступает полесок к деревне, бросая семена. Прорастает вместе с травой и другой полевой былиной, заполонив когда-то пахотные колхозные земли.

- Настя! Ты где сама? – крикнул старик в сторожкий сумрак. Тихо. Щелкнул выключателем, и жадный электрический свет лизнул мрак. Не видать жены.

Недоброе почуял Егор. Сердце заныло, тронулось.

Опираясь на палку, прошел к летней кухне. На задний двор. В огороде крикнула привязанная коза, забытая хозяевами. Услышала шаги. Задергалась, затопала ногами.

- Ме-е-е-е! – протяжно и требовательно позвала Егора.

- Ух, ты ж! – крякнул он.

Подошел освобождать пленницу.

- Настёна! Да где ж ты? – ворчал он, поднимая из колодца воду. Плеснул нетерпеливо мекающей Марте. И пошел дальше. Вокруг дома.

В саду споткнулся обо что-то большое, темное, упал неловко рядом.

- Настя,-  ухнуло обреченно усталое сердце.

Видать, наклонилась яблок ему набрать. И осела в листья. Так и умерла, уткнувшись лицом в теплую сумесь травы, земли  и опавшего лета.

Он обнял её, потянувшись к привычной мягкости  её большого теплого тела. Но она уж остыла. Чужая, холодная.

- На кой яблоки эти.

Утром собралась ему пирожков испечь, заодно и печь истопить, холодно уж на ночь.

Нет больше Настены.

- На кой яблоки эти…

Старик заплакал, задрожал, приткнувшись у безучастного тела.

- И меня, прибери, Господи. Как же я теперь без неё…

Сколько он помнит себя, она всегда рядом была. С детства, еще девчонкой, с тугой косой, перекинутой через плечо, с крылатым изгибом бровей над озорным васильковым взглядом. Вошла в него и осталась там навсегда, до самой смерти.

Сколько раз жизнь пыталась затушить в ней тот неутомимый огонек, на который метнулась его душа. Когда война началась. Когда похоронку получила на отца и брата. А потом и на него, пропал, мол, без вести. Сколько пыльных излучин одолели по проселочной дороге её ножки из деревни в район и обратно, чтоб запрос сделать туда, сюда, чтоб найти след, весточку о нем. «Жди меня, и я вернусь…»

И он вернулся. Уже в сорок седьмом. После немецкого лагеря, после своего фильтрационного. Контуженый, с осколком в теле  и тяжелым воспоминанием в сердце. Но живой.

Потом уж легче пошло. Дашулька родилась, дом заново отстроили, вылечила, выходила его Настя, всем существом  врастая в плоть и душу его своей теплой бабьей жалью. На ноги поставила обоих. Красавица у них выросла. Как у матери, коса туга, брови в разлет. И только глаза карие, темные, отцовские.

Всякое бывало в жизни. И ссоры, и споры. Особенно, когда Даша уехала в город, замуж вышла. Сначала звала их за собой. Потом перестала. Редко появлялась в родной деревне. Да и деревни-то больше не стало. Коровник лет пятнадцать как сгорел. Много домов тогда захватил случайный огонь. Денег на восстановление не дали. И подалось, почитай, все село, кто куда. Кто в город, а кто  с заплечной сумой по свету искать приюта.

И Настя всполохнулась было. Но пока ждали коровка вот-вот отелится, да дочь объявится, так и остались.

Авось, образуется, вернется народ к родному пепелищу…

Не вернулся.  Так старики остались доживать. Тяжело им  с места срываться. Раз в месяц приезжает из района машина с почтаркой Валентиной, которая пенсию выдает. И тут же вся почитай пенсия и уходит, за свет, за землю, за продукты с борта передвижного магазинчика. На том развлечения и заканчиваются. Вновь погружается деревня в тихое ожидание смерти. Когда уж.

Егор долго еще лежал рядом с Настей, чувствуя как по траве, листьям, краю одежды бродит влажный  осенний туман. Замерз совсем, окоченел. И рад был бы навсегда замереть. Но яркое утро пригрело, растопило заледеневшее тело. Заставило открыть глаза и встать. С трудом отрывая себя от Насти, Егор побрел к дому. Сел на крылечке. Задумался.

«Зачем не умер? Что еще осталось?»

Он встал и впервые за много дней вышел со двора. К соседям.

Дарья с Павлом – самые молодые среди сельчан. У них огород хороший, мотоцикл с коляской, телевизор. Если б не пил Павел, давно бы двинули отсюда.

Егор вышел на пыльную, изрытую колдобинами дорогу. Прикинул расстояние до леса, где стоял дом Павла. В горку. Не дойти за день. Когда-то мальчишкой в минуту взбегал.  Волнами взрывался под быстрыми ногами нагретый за день золотистый пепел. Паутинки песчинок густо покрывали голые лодыжки вроде сапог. Не те ноги теперь.

Огорченно присел старик на лавочку у забора. Задумался. Задремал.

Мысли пригретые щедрым солнцем, плавились, растекались в голове, наполняя её теплым отрадным светом.

- Егорша, дай водицы! – игриво смотрит из-под руки, щурясь от яркого солнца Настёна. Туго схвачена узким платьем ладная фигура, по высокому бугорку груди ползет тяжелая коса. Красивая! Как от солнца жмурится он от неё. Подрагивает в руке кружка. Прозрачная капелька падает в разрез платья. Кап! И нет больше Егорши. Он сам уже  - эта капля. Стекает по нежной коже в теплую ложбинку и сладко теряется там под покровом дешевого ситчика.

Солнце спряталось за тучу. Дохнул осенний сквознячок. Разбудил старика, возвращая в горькую муть сегодняшних забот.

Встал, пошел. Потерял тапок в пути. Не стал возвращаться. Скинул и второй, с удовольствием ощущая под ногами теплую плоть дороги. Вспомнил, как шел по ней с войны, и, подходя уже к деревне, снял сапоги, размотал портянки с натруженных ног и погрузил горевшие ступни в густую дорожную пыль, мягкую, целебную, снимающую всякую боль.

Босиком по этой же дороге бежал он когда-то к Павлу, когда у Насти схватки начались.

- Что-то нехорошо мне, Егорша, — схватилась она за живот и потекла по ногам тонкая струйка. – Рано ведь.

Захлебнулся Егор тревогой, вскочил и, как был, босой в одной рубахе кинулся к соседу. Ноябрь уж кончался, земля остыла. И только пепельная дорожная зола грела пятки. Павел тогда  «Урал» свой  новенький только из города пригнал. Едва успели Настю в роддом доставить. Преждевременные роды. Обошлось. Дочь чудесная родилась.  Только маленькая  очень. Два с половиной килограмма. Первое время Егор даже подходить к ней боялся, дохнуть. Потом пообвык. Осмелел. С рук не спускал, сладко млел, когда обвивала она его своими крошечными ручонками и прижималась к колючей щетине своей бархатной щечкой.

К Павлу старик добрался засветло. Едва дополз до калитки, стукнул палкой  и присел в траву.

- Настена там…, — просипел навстречу выскочившей Дарье и привалился затылком к столбу.

Настю похоронили через два дня.  Дочь не поспела, приехала только через неделю, когда за окном, залитым  густой серостью, уже вовсю шаталась осенняя стынь. Сходила одна на могилку. Отец не встал. Лежал лицом к стене, слушая, как Даша перебирает фотографии и всхлипывает. Наутро она засобиралась. Взялась складывать Егоровы вещи, чтоб отца с собой увезти.

- Не поеду я никуда.

- Ну как же, па, как я тебя тут оставлю?

Опустилась на колени рядом с кроватью, уткнулась в костлявую отцовскую спину и горько заплакала. Не сдерживая себя, не таясь. Отец повернулся. Прижал к себе её голову, обнял, простил.

- Ничего, ничего, доча. Справлюсь. Потом как-нибудь.

Говорил тихонько, гладил её по голове, ловя щемящее созвучие. И так тепло и утешно пело внутри это «потом…потом…»

Потом Даша долго бродила по двору с телефоном. Искала покрытие.

- Тут даже связи нет, папа!

Нет, кажется, есть, за воротами поймала. Сигнал слабенький, одна черточка в уголке экрана. Такая же тонкая, как надежда на «потом». Оставила ему телефон, наказала, чтоб ставил на зарядку и за ворота выносил. Пообещала привезти телевизор, чтоб старик не скучал. И всё просила, просила его поехать с ней.

- Пап, ну ты же знаешь, как мне трудно сейчас вырваться. Проект сдаем, работаю без выходных.

- Понимаю. Да что мне. Справлюсь как-нибудь, — бодрился старик, незаметно выпрямляя спину.

- Поехали, подлечим тебя.

- Нет,  доча. Я уж тут, рядом с Настёной.

На том и настоял.

Изредка приходила к нему соседка, приносила поесть, прибирала. И опять оставался он тет-а-тет с кусочком облупленной стены, которую  всю изрисовал в задумчивости ногтем.

Так минула осень, за ней — зима.

Весной как-то все встрепенулось вокруг. Появилась связь, позвонила Даша, обещала приехать с телевизором ко Дню Победы, рассказать об успешном проекте. Обрадовался старик, очень уж хотелось дочь увидеть, парад посмотреть, молодость вспомнить. Почтарка привезла добавку к пенсии и фронтовой паек, подарок местной администрации к празднику. Жизнь заиграла цветом. Зазвенела вокруг, расталкивая обленившегося за зиму старика, поднимая с лежанки. За окном пели яблони, разбуженные весенним током жизни. Солнце вползало в оконную брешь, рисуя на полу нарядные золотые прямоугольники.

Весна манила Егора. Он ведь  и родился весной, как раз девятого мая.

Выполз дед на завалинку, расстегнул на груди телогрейку, вздохнул широко грудью. Задумал на могилку к Насте сходить. Проведать.

- Сейчас, только погожу немного. Отдышусь, нагреюсь, — несколько дней собирался  с духом. Потом решил дождаться дочери:

- Вместе пойдем.

Девятого мая встал пораньше, побрился, надел свежую рубаху, тяжелый китель с орденами и медалями. Часа два возился. Притомился. Сел за воротами с телефоном в нагрудном кармане. К сердцу ближе, чтоб лучше слышать. Ждал. Вот-вот покажется пыльное облако вдали, у леса.

Даша не приехала, не позвонила. Видать, снова связь пропала. Заглянула Дарья, поздравила фронтовика,  пирожков принесла, посидела рядом на лавке, вздыхая о своем. Не дождавшись от Егора беседы, вздохнула громко и побрела домой.

Поник старик. Досидел до сумерек, так и не притронувшись к пирожкам. Поволок себя в дом. Не раздеваясь, лег на кровать. Не спать. А так. Забыться. Медали больно кололи в бок.

А утром чуть свет поднялся, отворил дверь и шагнул в сторону кладбища. С горки легче, можно засветло еще дойти. Решил шагать, не останавливаясь, из последних сил. К Насте. Там, у неё, было что-то важное,  освобождающее от одиночества и ожидания. От звенящей вокруг весны. От всего.

Не дошел до её могилки всего пару метров. Сердце не выдержало.  Выскользнувший из-за холма ветер кинул наотмашь резкий порыв, сбил старика с ног. Уронил на колени. Глянул Егор окрест напослед, глубоко вдохнул запах весенней земли и окунул горящее лицо в густую дорожную золу, мягкую, целебную, снимающую всякую боль.

День уже сумерничал под липами, но из квартиры на третьем этаже так никто и не вышел. Журналист Сергей Скворцов, вынужденный по заданию редакции дежурить у дома математика с целью выловить гения и взять у него интервью, сходил с ума от бездействия. Несколько раз он безуспешно поднимался по щербатой бетонной лестнице и звонил в квартиру. Но деревянная дверь с проплешинами облупившейся краски, за которой неведомо из какого субстрата лепились гениальные открытия, была наглухо закрыта. За ней не слышалось ни шороха. Можно подумать, что там давно не живут.
Между тем Скворцов знал наверняка, что двухкомнатная хрущовка в старом пятиэтажном доме скрывала в своей гробовой тишине двух чудаков.
Старика-отца, практически облысевшего, грузного, нелюдимого пенсионера. И старика-сына лет сорока пяти, с такой же блестящей плешью на темени и густой растительностью вокруг лица. По слухам, тоже безработного, покинувшего свой НИИ по идейным соображениям.
Первый интересовал прессу постольку-поскольку. А вот второй, доказавший существование точки для идеального перемещения в многомерном пространстве и отказавшийся от престижной международной премии за это открытие, — мог бы стать украшением любого журналистского материала… Если бы только согласился на маленькое интервью.
Старички редко появлялись на людях. И многие соседи, которых Скворцов успел ненавязчиво опросить, терялись в догадках о том, чем и как живут эти двое. А впрочем, кому сейчас есть дело до соседей.
— Да они месяцами из дома не выходят, чем только питаются? — сокрушенно кивая головой, сказала бабуля из квартиры напротив.
Скворцов мучительно затосковал. Ждать не имело смысла. Но он работал в редакции всего неделю и мог вылететь из штата в два щелчка, а потому распоряжением руководства пренебречь не осмеливался. Отчего Егор Максимов, сделавший открытие мирового масштаба, сидел в своей норе и носа не показывал на свет Божий, Скворцов понятия не имел. Математик зачем-то плотно задернул шторы и, вероятнее всего, даже не знал, что снег давно сошел и май, очумевший от весеннего тока гормонов, размашисто живописал на ослепительном холсте неба свой лучший импрессионистский пейзаж.
Серега вздохнул, поковырял ботинком землю,  посмотрел на проходивших мимо девушек и вспомнил о Марине. Одноклассница вытащила его из «одноклассников», заставила уехать из захолустья, помогла устроиться в редакции крупного столичного журнала. Самостоятельная и активная, Марина работала в нем внештатным корреспондентом и одновременно — медсестрой на скорой. От напористости её характера, обширных знаний и безапелляционного тона, с которым она выдавала прописные истины, у Сергея сносило башню. Большая часть этих истин была едва знакома поверхностно образованному Скворцову. Но он изо всех сил старался держать марку. Ах, если бы удалось взять интервью у математика, это был бы великолепный козырь в тощенькую колоду новоиспеченного корреспондента…
Когда на освещенном фонарями небе обозначилась бледная луна и темнота забилась под лавку, холодя костлявый Серегин зад, журналисту стало совсем плохо. В унынии он принялся сворачиваться, и вдруг дверь подъезда осторожно отворилась…
Искомый субъект, высунул-таки нос на улицу! Воровато оглянулся по сторонам, втянул голову в плечи и стремительно двинулся к супермаркету, круглосуточно работавшему на углу. В руке его болталась тряпичная сумка из лоскутков, какие шили еще наши бабушки.
Скворцов рванул за отшельником.
Поздно, кругом ни души. Лишь одноглазые фонари близоруко щурятся на дорогу. Только бы не упустить долгожданную добычу.
И вдруг раздался оглушительный вой сирены. Улетающий от ментовской «Волги» джип, как молния, пронесся мимо переходившего дорогу математика.
- Вжи-и-и-к!!!
И, будто волной щепку, отбросило на тротуар худосочное тело гения. Все произошло так быстро, что Скворцов даже не успел испугаться. Ни водитель иномарки, ни милиционер, увлеченные догонялками, не заметили невзначай сбитого пешехода и понеслись дальше. А перед Сергеем, оказавшимся на пустынной улице рядом с потерявшим сознание человеком, внезапно возникла дилемма. Вызвать скорую и сдать пострадавшего врачам? Или поймать такси и увезти бесчувственного математика к себе домой, а там в тихой, располагающей к откровенности обстановке выведать у него те сенсационные тайны, ради которых Скворцов отсидел около суток на жесткой дворовой скамье. Несколько минут в журналисте боролись милосердие и тщеславие. Но стон еще живого носителя информации заставил выбрать комбинированное решение.
Пока ехали, Сергей позвонил Марине.
- Ты что очумел?! – Марина так истошно заорала, что Сергей отодвинул голову от трубки. – А вдруг у него внутренние повреждения, и нужна срочная операция?
- Да нет. Что ты. Даже крови нет, просто отлетел немного и головой ударился…
- Но я же не врач!
- Марин, это же сам Максимов! Ты понимаешь? Я дома буду, приедь, а?
Математик зашевелился, застонал, и Сергей отключил мобильник. Они подъезжали.
***
Егор положил футляр на землю и сделал шаг вперед. Перед ним стояли его злейшие враги. Славка Зубов, Леха Точилин и Мишка Левандовский. Методично изо дня в день они издевались над Симой, его скрипкой, густыми девчачьими кудряшками,  тонкими пальцами и толстыми стеклами очков. Над его медлительностью, манерой говорить и даже способностью моментально решать задачки. Обиднее всего, когда гоняли по ответам и те совпадали с учебником. Проверяльщики все равно не верили, что сам решил, и лупили просто потому, что не умели объяснить его необъяснимых способностей.
- Что, очкастый, боишься скрипочку расстроить? – зловеще усмехаясь, Зубов снял куртку и бросил на траву, закатывая рукава для драки.
- Слышь, Сима, а ты можешь сыграть как Паганини на одной струне? — бросаясь к скрипке, притворился добреньким Левандовский.
- А вообще — без струн? – съязвил Леха и сам обрадовался своей шутке.
– Ты ж гений, попробуй, — он выхватил скрипку и тренькнул по струнам.
- Не трогай инструмент! – твердо сказал Егор.
Больше не хотелось убегать. Он сделал еще один шаг вперед…
И вдруг исчез…
Вот просто так, взял и исчез. Секунду назад еще был, а потом раз — и нет его!
Одноклассники остолбенели. Затравленно озираясь по сторонам, пытались понять, куда делся Максимов. Но того и след простыл. И только скрипка сиротливо льнула к человеческим рукам, приучившим её к ласковому прикосновению. Леха как от ядовитой змеи шарахнулся от брошенного на землю футляра. Ребята переглянулись и рванули прочь, еще не зная, рассказать ли о случившемся взрослым.
Когда вечером они увидели Егора, как ни в чем ни бывало, идущего из магазина, чуть не двинулись мозгами от страха.
- Как тебе это удалось?
- Что?
- Исчезновение?
- Какое исчезновение?
- …?
С тех пор к Симе больше не приставали. Но и не дружили тоже.
***
- Постулаты Евклида о точке и прямой сформулированы в третьем веке до нашей эры. И Евклидова геометрия не единственная геометрия, описывающая свойства окружающего нас пространства. Что такое эта точка? Как можно определить её точные параметры в многомерном пространстве? Существует ли она вообще? — однажды сказал пятиклассник своему учителю по математике. И того аж подбросило от удивления. Егор Максимов явно вырос из Пифагоровых штанишек. Учитель по мере сил стал подбрасывать ему новые книги и идеи и отправлял на лекции в университет, где тот мог бы утолить жажду обладания конечным знанием.
- Чей это братец у нас на лекции? – покровительственным тоном спрашивает профессор, заметивший Егора среди студентов. Мальчик поднимается и говорит:
- Любая школьная задача на определение времени совершенно некорректна!
- Почему, молодой человек? – профессор едва ловит упавшие с носа очки.
- Потому что в природе не существует равномерного и прямолинейного движения. В реальности всегда возникают вопросы: какой двигатель у автомобиля, какие у него тормоза, какова глубина протектора и качество дорожного покрытия, с какой стороны дует ветер и светит солнце в момент движения, идет ли дождь, снег, как изменится скорость автомобиля в гололед? Нет идеальных условий! И обычная формула определения скорости годится только для абстрактных, воображаемых расчетов, не имеющих отношения к реальной действительности.
Профессор растягивает рот в довольной улыбке и накрывает умника своим сачком:
- Но вы ведь можете создать эти идеальные условия в собственном воображении?
- Да.
- Значит, они все-таки существуют!
Мальчик задумывался, подобные диалоги заставляли его искать, уноситься мысленно за границы обыденных представлений. От жизни, где все обстояло далеко не идеально, отнюдь не равномерно и, увы, не прямолинейно…
Егор Максимов с детства обладал феноменальной памятью, великолепным пространственным воображением и способностью складывать, умножать и делить в уме любые цифры. Но унаследовал от родителей невзрачную внешность и на редкость нескладную, угловатую фигуру, которая доставляла ему немало неудобств. Насмешки сверстников надолго закрепили за Егором кличку Сима и неприятное звание «лопоухого задрота».
По счастью, это его мало волновало. В то время как все остальные мальчики гоняли в футбол и шатались по подворотням, Егор пытался доказать теорему Ферма.
Его мама, безумно любившая музыку, мечтала, что сын станет великим скрипачом. Но она умерла, когда мальчику исполнилось двенадцать лет. И все родительские влияния отныне исходили от отца. Хмурого, нелюдимого человека со странностями, работавшего бухгалтером в мелкой государственной конторе. Отца сторонились соседи и чуждались родственники. Да и понятно. Он никогда ни с кем не знался, не здоровался, не разговаривал, не участвовал в собраниях жилищного кооператива, а после смерти жены и вовсе заперся в четырех стенах. Родитель похоронил бы там и собственного сына, если б не вмешалась деятельная теща. Она поговорила с учителями и устроила Егора в школу с математическим уклоном, где он нашел, наконец, свое законное место. Но, привыкший к строгому порядку логических построений и цифровых рядов, мальчик оставался рассеянным и совершенно неприспособленным к быту. Часто приходил в школу в разных носках или вывернутой наизнанку одежде, с болтавшимися на нитках пуговицах, а то и вовсе без них. И не замечал этого, как и того, чем кормит его отец, какое на улице время года и суток. С детства он был погружен в мир математических абстракций, допущений и идеальных цифровых комбинаций, прелестное совершенство которых застило ему все вокруг. Математика стала его прибежищем и смыслом жизни. В ней заключались ответы, решения и множество взаимно или попарно исключающих друг друга исходов в пространстве элементарных событий. Он любил стройные цепочки доказательств и аналогий, действительные числа и случайные величины, нормально распределенные и логично вписывающиеся в формулы.
И однажды абстрактные гипотезы, доказательные, как теорема Пифагора, выкристаллизовали в сознании надежный алгоритм существования: истинно только то, что подчиняется логике и укладывается в сложную архитектонику математических построений. И неважно, что в реальной жизни на идеальные условия задач накладывается масса непредсказуемых осложнений, факторов, эмоций, чувств, необъяснимых и таинственных парадоксов существования.
Человек, который имеет дело с математической сущностью, в какой-то момент начинает верить, что это не абстракция, а вполне реально и объективно существующая действительность, которая не придумана им, а открыта. Однажды он обнаруживает в себе способность находить ту самую идеальную точку пространства и времени, где все варианты сводятся к одному. И возможно все, что пожелаешь. Ту точку идеального движения, доказательство существования которой принесло Максимову внезапную мировую славу.
Только зачем ему теперь слава?
Доказанная им гипотеза вызвала взрыв в научной среде. Точка идеального перемещения в многомерном пространстве позволяла человечеству выйти на новый уровень развития цивилизации. Преодолеть устаревшие представления о мире. И поначалу Егору казалось, что в жизни вообще началась какая-то новая эпоха. И все теперь будет по-другому.
Однако человечество не спешило воспользоваться уникальным знанием, оно вдруг засомневалось в идеальных логических построениях великого математика. У Максимова возникло множество оппонентов и мнимых сторонников, которые, оказывается, претендовали на то же открытие и доказали нечто подобное два месяца раньше, только иным путем. Галдящее околонаучное сообщество рвало на части искрящееся полотно его неординарных логических выкладок, препарировало, кромсало, вымарывало его, призывало к публичным баталиям и верификациям, как когда-то одноклассники, требовавшие подтвердить, что он действительно решил задачки, а не выучил ответы наизусть. По большому счету до самого открытия и его прикладного значения никому не было дела.
И человек, нашедший, наконец, точку для идеального перемещения, предпочел не участвовать в научной вакханалии. Он отказался от престижной премии, заперся в четырех стенах и с головой укрылся толстым лоскутным одеялом, сшитым когда-то его матерью.
***
Сокровище, кажется, уснуло. Дышало ровно, практически беззвучно. Журналист присел рядом и задумался. Ему вдруг явственно представились глянцевые развороты и первые полосы известных изданий, выделенные курсивом заголовки, зал библиотеки Колумбийского университета, где простому провинциальному журналисту Сергею Скворцову торжественно вручается Пулитцеровская премия за уникальные материалы о великом математике тысячелетия и его невероятных открытиях в области перемещений в многомерном пространстве. Голова Скворцова качнулась от сладкого удовольствия и больно ударилась об угол шкафа. Пулитцеровский лауреат, уставший и голодный, сидел в съемной однокомнатной квартире с единственным стулом, и до премии ему было как до луны. «Главное, сочинить вопросы, на которые это сумасшедший математик согласился бы ответить», — не успел подумать он, как в дверь позвонили.
На пороге в белом халате и с чемоданчиком в руке стояла Марина.
- Ну, герой, показывай своего пострадавшего! — она как танк двинулась в комнату и заорала уже оттуда.
– Это что шутка такая?
Скворцов вошел вслед за ней. Посмотрел в сторону дивана и удивленно вскрикнул. Лишь вмятина на подушке и пестрая лоскутная сумка…
Математик исчез…

Гоша Балабошкин не предохранялся, и строка ползла из него, как транспортерная лента. Рождая чудовищ или кирпичи, в зависимости от температуры окружающей среды и градуса алкоголя, которым он поддерживал слабый мозг. Графоманил Гоша обильно.  И хотя запасы серого вещества под действием алкоголя скудели и приходилось буквально выскребать их из мозга кюреткой недюжиных волевых усилий, он не парился. Когда не дочерпывал из черепа, ковырял из пальца и других мест. Высасывал, вытягивал, вымучивал. При этом ни шиша не предохранялся, и строка ползла из него, как… змея из зарослей конопли…
И ладно бы тащилась раз в день перед сном там или после обеда. Она, как локомотив, неслась на свежую голову и по утрам. Хоть бери да пальцы руби.
Ну, ладно, пишет себе человек и пишет. Что тут плохого? Так нет же! Гоша Балабошкин вдруг возомнил себя писателем. И пошло-поехало. Литературные сайты, чаты, тусовки, обсуждения, галдящий окололитературный бомонд в бадлонах и лентах Мёбиуса – все это, в конце концов, засасывало и отвлекало Балабошкина от его основной жизни.
А в основной — Гоша подвизался лаборантом в районном бюро судебно-медицинской экспертизы. Правда, выше поребрика не поднимался. Зато иногда по совместительству проводил беглые наружные осмотры левых трупов и с умным видом выдавал вердикты о достаточных и необходимых показателях причастности. При этом часто получал нарекания на недостаточность. А также поспешность и несвоевременность… тех лабораторных исследований, к которым был непосредственно штатно прикреплен.
Заметные пробелы наблюдались у Гоши и в личной жизни, ибо на произвол судьбы была брошена семья, дети, друзья и даже враги, которых он всегда старался иметь в достаточном количестве. Без оппонентов, жизнь его теряла остроту.

Он в изобилии нашел их и среди неофитов, научившись пощипывать чужое эго и поджигать словесные петарды. Оказалось, что этот щадящий для мозга режим вполне по силам Гошиному интеллекту. Более того, Балабошкин вдруг открыл  в травле писателей невиданные доселе возможности безнаказанного получения удовольствия.  И пустился во все тяжкие. Бомбил конкурентов-графоманов с пятнадцати рег, под разными никами, отрываясь злобно и беспощадно. Короче, совсем страх потерял.

Однако платить в этой жизни приходится не только за интернет! Вот Гоша и дочатился.
- Мы теряем его! – в один голос завопили друзья и родственники.

- Сколько можно торчать в интернете! – подтянул им начальник и лишил Балабошкина тринадцатой зарплаты, категорически ограничив ему доступ  в сеть и возможность левого заработка.
- Сына надо спасать! – решительно заявила мать дремавшему в шезлонге старшему Балабошкину, заставила его отвлечься от дачных впечатлений и отправила в город вытаскивать сына из интернета.
- Гоша совсем забросил семью, — горестно поведала свекру невестка и, скорбно всхлипнув, погладила уткнувшихся в подол киндеров.
- Да, мы не ходили в зоопарк целых три года, — подхватили отпрыски и с интересом навострили локаторы, чтобы выяснить, удастся ли им увидеть слона в этом году.
Так за спиной Гоши Балабошкина образовался преступный сговор самых близких ему людей.
- Что же делать? Что же делать? – заламывая руки, ходила по комнате жена.
- Не дрейфь, Варвара, чонить придумаем. Обмозговать надо, — подбадривал её свекор, а сам понятия не имел, как вытащить сына.
Они долго бы еще ломали голову, если бы на помощь не пришел младшенький. Он еще не умел читать, но уже задавал матери такие вопросики, от которых она краснела и лихорадочно рылась в справочниках и энциклопедиях, отыскивая правильный ответ для своего индигового ребенка. Попутно сама подтянула матчасть и довольно сносно разбиралась в мультимедийных опциях мобильных телефонов, андроидах и теории вероятностей.
- Папе надо загадку загадать, — просто сказал малыш.
И тут всех понесло.
- Да! Точно! Чтоб больше ни о чем думать не мог!
- Чтоб у нас ответ спросил!
- В зоопарке!
- Чтоб вошел в когнитивный диссонанс!
- Чтоб понял, наконец, какой он умный!
- Чтоб понял, наконец, какой он идиот! – совсем тихо сказала жена и вдруг замерла, как суриката в момент опасности.
- А какую загадку-то?
Уп-с! Самое сложное, оказалось, придумать загадку. Да не простую, а такую, что заставила бы отца вернуться к помощи зала, то есть к своей семье. Варвара в отчаянии глянула на свекра, тот, испуганно потянулся за очками. Но младшенький выручил и на этот раз:
- Дед Мороз хочет подарить мне елочную игрушку или компьютер. Что-то одно. Я могу выбрать сам. Но выбор должен быть нерациональным. Если  выберу правильно, обещал дать два миллиона долларов. Что же мне делать?
Дед задумался, мать напряженно нахмурила лоб, старший брат стал подбивать варианты.
Когда пятилетний сын выдал загадку отцу, Гоша долго пытался поймать разбегавшиеся мысли. Тут из пальца не высосешь, подумать надо. Ему стало стыдно, ведь он даже не понял условия задачи. Когда до него дошел смысл, стало еще хуже: загадка показалась неразрешимой.

На самом деле: выберешь игрушку, Дед Мороз подумает, что из-за двух миллионов, возьмешь компьютер – понятно, что это более рациональный выбор, чем игрушка. «Что же делать? Что же делать?» — чесал репу отец.

А сын требовал ответа!

Гоша Бабалошкин не мог перед пятилетним сыном ударить в грязь лицом. И бросил вызов судьбе, в надежде, что она сама подскажет ему выход из сложной ситуации. От страха быть уличенным в глупости и никчемности и потерять свой родительский авторитет, отец стал больше времени проводить с детьми. Все надеялся, что младшенький разболтает отгадку. Побывал с киндерами в цирке и зоопарке, сходил с женой на концерт, посетил на даче родителей. И вдруг втянулся, почувствовал вкус к семейной жизни, забросил своих виртуальных друзей и глупые попытки кропать шедевры. Его транспортер остановился.

А вместе с этим однажды как откровение снизошло  на Гошу решение дилеммы. Подбросить монетку…

Самый нерациональный способ быть счастливым – довериться жизни и с благодарностью принять любой вариант судьбы.

На окраине небольшого города,  там, где обычно гуляют ветры  и бродят бездомные псы, жил один замечательный человек. Он был шляпником. И рядом со своим домом построил большой шляпный  магазин. Витрина осветила темную улочку, куда раньше заглядывали лишь бродяги и разбойники. И огромная рекламная надпись, привлекая всех, кто проходил мимо, засияла яркими огнями: «Лучшие колпаки мистера Крямли!»

Как вы, наверное, догадались, хозяина магазина звали мистер Крямли. Никто не знает, откуда взялась эта странная фамилия среди привычных Смитов и Джонсонов. Но отец его был Крямли, и дед – Крямли. И все родственники — Крямли, и это их ничуть не смущало. Они могли гордиться своей фамилией! Ведь она сделала их самыми известными в городе людьми!

А все потому, что  давным-давно мистера Крямли, владельца первого шляпного магазина, осенила великолепная идея. Наблюдая, как часто люди бросают в толпу злые  взгляды и говорят друг другу обидные слова  и  как они от этого несчастны,  он придумал сшить для каждого защитный колпак.

Какая полезная идея! Каждый человек под защитным колпаком, укрывающим не только от дождя и ветра, а также от завистливых взглядов и  недобрых слов.

В колпачках люди были похожи на колокольчики, тонко позванивающие от ходьбы.

- Дин-дон! Дин-дон! — звенели колокола на башнях города, сообщая обитателям о важных событиях.

- Дин-дон! Дин-дон! — вторили им человеческие колпачки, качаясь на пришитых к ним длинным серебряным нитям, которые антеннами вытягивались высоко в небо.

Общая мелодия тысячи звонов  разгоняла тучи, и  в городе наступала хорошая погода.

Позднее мистер Крямли и его дети научились делать колпаки из самого разного материала. Кроме обыкновенных, появились прозрачные, тонкие колпаки из мягкого эластичного дружелюбия, хрустальные — из чистой правды и непроницаемые, холодные — из железной гордости и каменной замкнутости, колючие – из высокомерия и презрения.

День мистера Крямли всегда начинался одинаково. Справившись с утренним туалетом, он подходил к огромному, во всю стену шкафу, в котором хранились колпаки, и выбирал, какие выставлять на витрину сегодня.

О, это было нелегкой задачей для горожанина – выбрать удачный колпачок на целый день. Ведь предусмотреть, какая сегодня будет погода, удавалось не всегда. А вдруг дождь? Тонкий тканевый колпак  моментально промокнет. А если выпадет снег? Под стеклянным — можно превратиться в сосульку. Не возвращаться же домой, для того, чтобы переодеться.

Слишком уж напряженной и насыщенной была жизнь в этом городке. Каждую минуту ветры приносили новые вести, мысли, настроения и меняли погоду одним только движением своих легких крыльев. Чуть зазеваешься, ан, глядь, сосед уже на Луну слетал или изобрел вечный двигатель, открыл лекарство от всех болезней  или придумал очередную формулу удачи. А ты все никак не выберешь колпак. Многие вообще не переодевались, чтобы не сбиться с ритма и всюду успеть.

Как  вы поняли, работа мистера Крямли была очень важной. И он чувствовал себя настоящим волшебником, умеющим помогать людям и управлять погодой.

- Дин-дон! Дин-дон! -  дули ветры и, подчиняясь их движению, слаженно раскачивались колокольчики, рождая прекрасные мотивы и вызывая солнечную погоду.

Но порой мелодия рассыпалась на разрозненные фрагменты, и разноголосые звуки, резкие и неприятные, рождали в небе вихревые диссонансы. И тогда над городом собирались тучи, возникали ураганы, тайфуны и наводнения. В такие дни даже самым смелым приходилось сидеть дома.

Мода на плотные и непроницаемые колпаки заставляла людей подчиняться правилам и носить  не то, что им нравилось, а то, что диктовал общественный вкус. А он диктовал максимальную защиту.

И все бы хорошо. Через непроницаемую броню не проходили злые слова и взгляды.

Но не проходили также и добрые! Чтобы услышать друг друга, людям нужно было снимать колпаки.  Ну, или хотя бы их приподнимать. Но это ведь ужасный риск! Все так привыкли к безопасности, что даже не представляли себе, как можно остаться без защиты. Постепенно жители городка разучились слышать друг друга, радоваться неожиданностям и смело смотреть правде в глаза. Они стали предсказуемы и скучны. И одиноки. А оттого несчастны и больны. Заперлись в своих домах и даже не выходили на улицу, чтобы немножко позвенеть. Мелодии колокольчиков стали редкими, унылыми и едва слышными. И над городом надолго повисла сырая мутная мгла.

Мистер Крямли больше не чувствовал себя добрым волшебником. И часто сожалел о том, что приучил горожан следовать моде.

Однажды мимо магазина мистера Крямли проходил путешественник, который ничего не знал о колпаках. Шумно и радостно ввалился он в пустынный торговый зал и прокричал в тишину:

- Эй, хозяин, где тут у вас можно поразвлечься?

- Тихо, тихо, — пробормотал выросший за прилавком мистер Крямли, совершенно отвыкший от громких звуков. – Что вы так шумите?

- А что? – удивленно сбавил громкость путешественник. – Что у вас тут происходит?

- У нас…? У нас —  плохие прогнозы. И любой громкий звук может вызвать бурю.

- Простите, я этого не знал. И все же, есть ли у вас в городе веселые места и интересные люди?

Мистер Крямли задумался. Он так давно не размышлял этим вопросом, увлекшись своим магазином и своими проблемами, что не на шутку озадачился. И правда, есть ли у нас в городе интересные люди? Трудно сказать. В колпаках все одинаковы. А под колпаками… Кто знает, что у них на уме, а тем более на сердце.

- Попробуйте поискать, — робко предложил он. – Я тоже был бы рад узнать это.

Он грустно обвел глазами праздничную витрину своего магазина, в который давным-давно никто не заходил.

- А знаете, не попить ли нам чаю с плюшками, которые готовит моя жена? – вдруг сказал мистер Крямли и показал в окно на стоявший рядом небольшой домик. – Тут недалеко, совсем рядом. Расскажете о себе, своих путешествиях. Мы давно не слышали ничего, кроме завываний унылого ветра.

- С удовольствием! – ответил путешественник, и они отправились пить чай.

Дружеская беседа, сдобренная чашечкой сладкого напитка и великолепными ванильными плюшками, наполнила дом мистера Крямли потерянным счастьем. Он рассказал путешественнику о себе и своем городе, и был немало удивлен, что его история тронула  чужого человека. В свою очередь Грей, так звали гостя, поведал мистеру Крямли о своих увлекательных путешествиях.

- Я хочу сделать вам подарок, колпак с веселым металлическим звоном, – сказал мистер Крямли, расчувствовавшись от приятной беседы.

- О, что вы! Спасибо, конечно! Но я привык ходить с непокрытой головой, чтобы в неё проникало больше солнца, и ветер свистел в ушах, напевая мне лучшие свои мелодии. Ведь я музыкант и могу переложить их на ноты.

Он  вытащил из своей заплечной сумки скрипку и заиграл. Ах, как он играл! Мистер Крямли никогда не слышал ничего подобного. Прекрасной мелодии стало тесно в четырех стенах, и она полетела в приотворенное окно, чтобы найти ещё кого-то, кто мог бы её услышать.

Музыка разбудила птиц, всколыхнула кроны дремавших деревьев, ворвалась в открытые окна и двери. И они распахивались все шире, а колпаки приподнимались, и в сердцах горожан просыпались давно забытые чувства.

Когда Грей закончил играть, а мистер и миссис Крямли вытерли выступившие на глазах слезы, весь город уже высыпал на улицы. Кто в колпачке, а кто и просто так, забыв обо всем на свете.

- О, мадам, вы, оказывается совсем молоденькая, а я думал вам лет пятьдесят, — удивленно восклицал кто-то.

- Да и вы под своим колпаком казались мне совершенным брюзгой и стариканом, — радостно отвечали ему.

- А не пойти ли нам прогуляться в парк, кажется, погода налаживается?

- Давно мечтала.

Такие милые диалоги, как праздничные фейерверки, вспыхивали то тут, то там, и вскоре город зашумел от возбуждения. Все дивились тому, как легко избавиться от тоски и одиночества. Никого больше не пугала открытость. Все  находили в ней пищу для радостного удивления. Теперь люди отражали друг друга, как зеркала. И удивлялись сами себе. Ведь, сидя взаперти и не слыша в свой адрес ни одного правдивого слова, начинаешь забывать, какой ты на самом деле.

Даже те, кто все еще опасливо прятался под колпаком, вдруг обнаружили в себе смелые мысли и порывы, о которых раньше и не подозревали. Люди устали хранить в себе то, что без воздуха превращалось в яд и разъедало их изнутри. Они срывали колпаки и смело рассказывали друг другу о самом сокровенном.

- Что же теперь будет со мной  и  моим магазином? – спросил у Грея мистер Крямли. Он, конечно, радовался переменам, но и страшился их. Ведь от пошива и продажи колпачков зависело его благосостояние.

- А не попробовать ли вам делать смешные шляпы?

- Смешные?

- Да. Вы знаете, я много странствовал. И встречал разных людей. Не все смотрели в мою сторону по-доброму, а иные произносили в мой адрес дурные слова. Но я им улыбался.

- И что? – удивленно воскликнул мистер Крямли. – Неужели они улыбались вам в ответ?

- Представьте себе, да! Они улыбались!

- Выходит, защитой может быть простая улыбка?

- Да! Да! Да! – радостно закричал Грей и, прощаясь с хозяином, помахал ему рукой. – Что вы теряете? Попробуйте, а вдруг у вас получится!

А мистер Крямли воспользовался советом. И с тех пор шьет смешные шляпы. Постепенно люди привыкли к ним, и надевали иногда, чтобы повеселиться. Но чаще вообще ходили простоволосыми. Им казалось, что так лучше слышны сигналы, которые мысленно посылают им окружающие. Открыв себя для других, они научились видеть хорошее в тех, кто был рядом. А если у кого-то появлялись недобрые мысли, он отправлялся в шляпный магазин и покупал веселый колпачок на голову. Чтобы звенеть пришитыми к нему бубенцами и улыбаться до тех пор,  пока все вокруг не начнут улыбаться ему в ответ.

Баба Вера тихо и незаметно живет в небольшом доме на окраине поселка. Получает неплохую пенсию ветерана войны. Но жизнь не балует её. В войну она потеряла мужа, а после – так и не вышла замуж. В сорок четвертом, вернувшись с фронта, родила сына. Наверное, от общей беды мальчик получился немой и слабоумный от рождения. Да, какой уж есть, мать и такого любила пуще жизни, потому что был он единственной памяткой о пропавшем без вести муже.

Ни на кого сынок так и не выучился. Остался возле матери, помогать по дому. Хорошо, хоть руки у него оказались умелые и жадные к работе. Только подсказывай.

С детства огражденный матерью от общества сверстников, трудностей и бед, Саша так и вырос большим добродушным дурачком, обитающим за границей сознательной жизни. Мысли о том, что с ним будет, когда она умрет, заставляли женщину не переставая трудиться, чтобы хоть как-то обеспечить себе отступление. Так и прикрывала своего птенца всю жизнь, пока не вырос из него и не орел даже, а матерый филин с потертыми крыльями. Стати сын удался богатырской, не в пример хрупкой матери, ладони, что тарелки, корпус — косая сажень, что вдоль, что поперек. Только словно пришибленный какой-то, согнется, скукожится, весь в себя уйдет, как вода в воронку.

Теперь ему уже пятьдесят шесть, а бабе Вере стукнуло девяносто. Она еще ходит, но совсем медленно и с палочкой. Всю работу по дому и в огороде выполняет сын. Он научился всему. И баба Вера подумывает, что, пожалуй, можно  уже и отойти с миром.

Тихонечко, незаметно, вдали от всех так и умерла бы никому не мешающая бабушка, если бы однажды в разговоре у магазина, почтарка не проговорилась случайно, какую пенсию получает баба Вера. По городским меркам, конечно, ерунда, но в деревне, где все сидят без работы и без денег, кому-то может показаться настоящим богатством.

- Зачем ей столько? Она ведь уже двадцать лет в одном и том же тряпье ходит.  Да и сын никуда не ездит. Копаются в своем огороде.

- Да, она, видать, складывает в подушку, чтоб еще раз на могилку к мужу съездить и помереть там.

- А где могила-то?

- Во Франции где-то…

И понеслась по деревне вздорная байка о несметных богатствах бабы Веры, которая за тридцать лет скопила не на одну заграничную поездку, а может даже на целых десять. И родилась в черепушках отдельных завистливых односельчан недобрая мысль.

Наступление на неукрепленные бабкины позиции началось с огорода, в котором копался Саша. Он, хоть дурак дураком, мог так двинуть, мало не покажется. Но долго ли споить дурачка. Выпивать Саше понравилось. От водки в нем просыпалась злость и сила. И привык очень быстро. Ждал прихода друзей и весело мычал, приглашая их за сарай, где они распивали очередную бутылку.

Через  глупого Сашу и прознали, где бабка прячет сбережения.  И как-то под вечер компания подвыпившей голытьбы посетила её. Даже сопротивления не встретили, Сашка сам дверь открыл, сам деньги вынес. Все до копеечки. Пятьдесят  тысяч. Туча деньжищ.

Но, когда разделили по-быстрому, оказалось, рассчитывали на большее. И попала баба Вера под ежемесячную аккуратную стрижку. Все было отработано. Сначала Сашку поили, потом, сразу после ухода почтальонши, не церемонясь, уже вваливались в дом и отбирали у бабушки все до копейки. Она и слова не успевала сказать. Но как-то раз встряла.

- Посадят ведь вас, детки.

- Что?! Ты бы, старая мразь, лишнего-то не пиздела. Скажешь кому, Сашку твоего вместо пугала на шест насадим, будет в огороде ворон пугать.

- Да как же, сыночки? На что же жить нам? Оставьте хоть на хлебушек, — она, кряхтя и спотыкаясь, побрела к выходившим из дома охальникам.

- Картошку ешь, полезно, — сказал тот, что был постарше, Маньки Леточковой внук, патлатый недоросль лет тридцати, вернувшийся зачем-то из города, где оставил жену с дитем и сладкие мечты о легких деньгах.

- Тоша, я ж тебя с малого знаю…, — горько всхлипнула баба Вера и бессильно присела на краешек стула.

- Э, нет, не путай хуй со свечкой, ни тебя, ни твоего ублюдка никогда и рядом со мной не было, — злобно сплюнув, сказал Тоша и повернулся, чтоб выйти. Потом оглянулся и еще раз предупредил:

- Подвяжи язык, старая блядь!

С осени ели одну картошку, но кое-как перезимовали. Баба Вера часто вспоминала войну, голод, то, как помогали люди друг другу в то тяжелое время. Но, помня угрозы, рассказывать соседям о своей беде не решалась. Зима закончилась, а с нею и картошка, и терпение. Не надеясь на глупого сына, бабушка собрала последние силы и отправилась в магазин, попросить у продавщицы хлебушка взаймы.

Слово за слово. И правда, давно просившаяся на свет божий, незаметно выплыла и пошла гулять по миру. Всколыхнула волну справедливого и падкого на сенсацию народного гнева. Чего-чего, а уж коллективного и единодушного осуждения, если понадобиться, у народа нашего не занимать. Оплетут, охают. Не отмоешься.

Но и правосудие законное тоже не дремало. Грабителей осудили. Случай получил огласку и докатился до столицы, откуда незамедлительно прибыли ушлые на покупную справедливость газетчики и телевизионщики. Недолго думая, радуясь горяченькому, смастерили слезливую душераздирающую теленовеллу и пустили её на экраны в самое востребованное эфирное время. История получила небывалый резонанс.

И небольшая деревушка у черта на рогах превратилась на какое-то время в достопримечательность государственного масштаба. К бабе Вере и её сыну зачастили гости со всех концов страны. Засыпали её письмами и посылками, и, чего уж греха таить, вполне весомыми материальными вспомоществованиями.

А у магазина вновь заплелась легкокрылая беседа:

- Бабе Вере такие переводы шлют. Вам и не снилось, — трепала помелом все та же почтарка, пуская по ветру грязные семена. И прорастали в понималках завистливых односельчан новые недобрые всходы.

Так вымощенная добром дорожка привела в злополучный домишко на окраине поселка очередных охотников.

- Эй, баб Вер, пусти пожить у тебя сестру мою с мужем. Они тебе по хозяйству помогут. И за Сашей присмотрят. Ты вон совсем уж плохая стала, — соседка заискивающе заглядывает в глаза старухи, прикидывая, не придется ли сестре выносить из-под бабки дерьмо. Баба Вера, и правда, была уже никудышная. С трудом сидела. Вставала  только, чтоб до ведра в сенях дойти, справить нужду. Да и то не всегда успевала. Саша тоже как-то заметно постарел. Опустил плечи, дико зыркал на проходивших мимо людей. Совсем перестал улыбаться. Молча убирал за матерью, осторожно умывал её, как мог.

Даже их дом, когда-то крепкий и светлый, будто присел, осунулся, пропитался тяжелым запахом старости.

Соседка Валентина, которая попросила пустить жильцов, росла на глазах у бабы Веры. Имела двух вечно замурзанных мальцов и работала медсестрой в местной больнице. Была богата телом и голосом, все на свете знала и уверенно несла себя по жизни. Она частенько ревностно заглядывалась на крепкий бабкин сарай и коричневый сруб баньки, которую Сашка смастерил своими руками. Дурак-дураком, а руки будто знали или помнили, что и как. Может и работа ему в деревне нашлась бы, если бы мать всю жизнь у юбки не держала.

«Интересно, какой он в постели?» — невольно вспыхивала в голове Валентины дурная мысль, когда она перемещала мимо работавшего в огороде рослого мужика свои невостребованные телеса.  Муж ей достался квелый, мелкий, жадный до выпивки и денег, которых как ни прибивал гвоздем каждую копейку, а все равно шаром покати. За что и отгребал от Валентины по полной программе, правда, без всяких подвижек. Денег не прибавлялось, глотка не просыхала, вялый член в штанах болтался без пользы. Зато его иногда посещали полезные идеи.

Он и предложил к бабе Вере сестру с мужем подселить, мол, можно у бабки в тихую потягивать. «Вон ей столько бабла отовсюду шлют. А на кой оно ей, если жить осталось на рупь с копейкой», — говорил он, и в его мутном взгляде загоралась жадность.

Баба Вера квартирантов впустила. И первое время они, действительно, помогали ей. Яна, сестра Валентины, дом побелила, вымела, вымыла. И бабку в порядок привела, постригла, отодрала с кровати лишнее тряпье, постелила свежую простыню. В доме запахло булочками и борщом. И, кажется, воцарилось счастье.

- Мой-то за границей остался, во Франции, — баба Вера раскладывает перед журналисткой старые альбомы с фотографиями.  – Мы  с ним на войне познакомились…. Я была связисткой. Мне уже тридцать четыре было. А он после училища, молоденький еще совсем…. Командовал ротой… На фронте и поженились… Вот мой свадебный наряд – новая полевая форма… После окружения пропал. Говорили, погиб… Я долго не верила, плакала, горевала… А потом он прислал письмо из Франции. Есть такой город, Бордо… Писал, что попал в плен, был в окружении, их переправили во французский лагерь…, бежал…, партизанил…, в сорок четвертом, когда освобождали город от фашистов, погиб…. Его друг нашел меня после войны, звал во Францию, на могилку. Но я так и не смогла поехать…За границей осталась  и любовь, и юность, и счастье мое, — послушная слеза скатилась по руслу глубокой морщины.  – У меня Саша маленький ещё был, и нельзя было никуда ехать.

Бабушка Вера говорит связно, но часто останавливается, задумывается, будто ждет, пока проявится всплывающая в памяти картинка.

- Скажите, вам хотелось бы побывать там, в Бордо? – молоденькая журналистка торопится взять интервью у легендарной долгожительницы с нелегкой судьбой, и не задумывается над очевидностью ответов.

- Да, куда уж. Мне бы спокойно умереть. Теперь можно. Теперь за Сашенькой присмотр есть, — она с гордостью и благодарностью смотрит на хлопочущую у плиты Яну. Та деловито постукивает кастрюлями, будто не слышит.

Накликала бабка.

В тот вечер муж Валентины пришел на рогах, ввалился в дом, опрокинул ведро в сенях. Грохот разбудил близнецов, те завозились, захныкали.  Валентина кинулась к нему, зверея от злости.

- Где? Где деньги взял, скотина? – в ярости  она схватила его за грудки и выволокла во двор. — Я последнее собираю, чтоб бабке уют создать. Чтоб не думала плохого. А ты заработал и сразу зенки залил? Козел ты плешивый! – она с силой толкнула его в дохлую стену сарая. И та, не выдержав удара, рухнула внутрь, перебудив курей и голодную свинью. Животное завизжало дурным голосом.

- Чего орешь, мразь? – гаркнула Валентина и, с размаха плеснув в бадью помоев, резко развернулась и почти бегом помчалась к дому бабы Веры.

- Баб Вер, баб Вер, открой, — заорала она под окном. Переполошила всех.

Ворвалась в комнату и, стараясь совладать с бурлившим внутри дерьмом, строго произнесла:

– Баб Вер, ты когда денег Янке дашь?

Старушка спросонья щурилась на свет. Не умея сообразить, что от нее  хотят, пробормотала:

- Каких денег, Валюша?

- Ты что ж, дура старая, думаешь, тут кто-то за тобой бесплатно будет дерьмо убирать? Сцаные матрасы твои вытряхивать? За все, соседка, платить надо!

Баба Вера вдруг напряглась, опустила плечи, инстинктивно прижимая руку к карману своего старенького байкового халата.

- Валя, это Сашеньке на жизнь. Ты же знаешь, — робко сказала она, боясь посмотреть на Валентину, из глаз которой сыпалась ослепительная темнота.

- Да Сашенька твой бугай, сам заработает. А тебе уже ни к чему, давай деньги, баб Вер,  пока ветер без камней! — сказала она и деловито приступилась к бабке, смекнув, где та прячет свое сокровище.

Бабушка отстранилась, защищаясь, пошатнулась, не удержавшись на слабых ногах, упала. Саша инстинктивно бросился в сторону матери, мощно отталкивая обидчицу. В нем, как в проспавшем полжизни богатыре, проснулась вдруг, откуда ни возьмись, звериная сила. И  встал он перед Валентиной, готовый разорвать её на части, как безумный Геракл, еще не совершивший своих подвигов, но почувствовавший, что способен на них без промедления. Яна с мужем ринулись на подмогу. Тогда Саша широко расставил дюжие руки, захватил ими бросившихся к нему людей и сжал в могучих объятиях, как десятиголовую гидру, изрыгающую ядовитую слюну. Подняв над землей, протащил к выходу и одного за другим вышвырнул из дома. Затем сгреб в охапку вещички квартирантов и отправил туда же, вслед за хозяевами. Как авгиевы конюшни, очистил дом от скверны. Все это спокойными, уверенными движениями, будто бревна для бани таскал.

Потом подошел к матери и, бережно подхватив её на руки, перенес на кровать. Она уже не дышала. Саша осторожно тронул ей за плечо, пытаясь разбудить. Потом присел рядом на полу, уткнувшись головой в её холодеющую руку, и горько заплакал. Так, как никогда не плакал с самого раннего детства.

Потерялись границы реальности, заволокло сгустившейся темнотой сырые стены старого дома, но даже ночь, всегда приносившая Саше освобождение от усталости, не избавила от боли. Мать умерла.

Раскаленное солнце выкатилось за границу горизонта, и начался новый день. Он непременно принес бы в деревню свежую сенсацию, годную шикарной телевизионной новеллы, но главный её участник не умел рассказать о страшной боли, которая разрывала его сердце.

Бабушку похоронили, и скучная жизнь потекла дальше по своему заболоченному руслу, принося людям свои грошовые дары: щепу да мусор, да редкую блестящую фольгу из-под случайных радостей. Яна с мужем ходили к Саше чуть не каждый день, таскали еду и подарки, боясь, чтобы не выплыла наружу правда, замаливали грехи. Валентина тоже всё терлась о калитку телом, заискивая и ласково заглядывая Саше в глаза. Все напрасно. Он не обращал внимания, пустыми глазами скользил по людям, как по бревнам сложенной за домом баньки и вглядывался в дальний лес, синеющий на горизонте. Будто ждал чего-то с той стороны или раздумывал, идти ли ему туда или еще подождать. Он с трудом протянул год, а потом уснул однажды и не проснулся. Видать, и отправился вслед за матерью, туда, за границу горизонта, где ежедневно умирало солнце.