Стихи из цикла «Славяне»
*** Старый крестьянин, читая стихи Смелякова, — томик, подаренный мной, — вслух удивился: - Каляное слово, но, как проталина, дышит весной.
И, посмотрев на меня, седовласый и плотный, высказал, словно сердит: — Добрый колодец под коркой мерзлотной самую чистую воду хранит.
Хани
Вертолёты уходят из Хани, только пыль от винта. Черно-белое солнце, дыханье ледяного хребта. Насыпь в инее. Рельсы несутся за крутой поворот. Эти камни в песок изотрутся не за день, не за год. Не само по себе потепленье в очагах мерзлоты надо сжечь не одно поколенье, чтоб оттаять хребты. Пусть опишут иными стихами, что здесь будет потом в этом снежно-бревенчатом Хани, что пылит под винтом.
***
Владимиру Цыбину
Нам степь дала свой звон полынный, запал на страсти и борьбу, клич лебедино-ястребиный и песен странную судьбу; рой дум больших, светлоголовых, блеск молний и обвал громов, и право голоса, и слово на дерзком пиршестве умов. И не келейные молитвы, плоды поклонного труда, земное буйство наших ритмов, как дёрн, завозят в города.
В Михайловском
Александру Каслову
Отстанем и побудем вдали от голосов, в морозном изумруде михайловских лесов. Теперь, когда под сорок и есть о чём вздохнуть, — холодноводна Сороть, не прям, но ясен путь. Знать, нет пути иного на пиршестве земном. В глуши лесов сосновых, объятых зимним сном, столб воздуха и света алмазный, как брусок, и холм, и дуб, и эта тропа наискосок провидятся, протают сквозь души и века. Тропа не зарастает. Но рана глубока.
***
По утрам в сибирских домах свежие морозы потрескивают. За лесами, за перелесками солнце кутается в дымах. Избы в инее и огнях. Провода звенят, не раскачиваясь, словно плачут и не наплачутся о нескорых солнечных днях. Ти-ишь, синева и покой. То ли признак сна, то ли вечности. Ледяные плечи Отечества можно тронуть теплой рукой.
***
Помню уже с трудом белый весёлый дом, пение птиц, весну, зелень, голубизну, волглую цвель берёз, выезд на сенокос, вжикающий брусок, жгучих кореньев сок. Пыльных, дневных, ночных уполномоченных. Резкий цокот подков, сборы призывников. Круп скакуна горяч, женский, протяжный плач. Паданка ржи цветёт. Сорок девятый год.
***
Вот и всё. Начинается наше прощанье… Ещё миг — и уйду, но об этом ли речь? Остаётся в душе моей, как завещанье, тайна будущих писем и будущих встреч. Я стою у тропы, словно скит староверов, одиноко и грустно, и тихо внутри. В отуманенных окнах качаются вербы, и сквозь них — ослепительный вереск зари. Поклонившись реке и багуловым кручам, на прощанье взяв горстку родимой земли, как олени, высокою думой навьючен, ухожу, и рыдают кукушки вдали.