Игорь Васильев

Игорь Васильев.
Святотатец.
При царе-батюшке Максим Панюта был почти невидим. Он редко приходил на станичный сбор (выборным Максим не был). На сборе он смотрел голодными глазами на членов станичного правления и молчал.
По улицам максим ходил ссутулившись. Поэтому мало кто замечал в его глазах странный блеск…
Но вот над страной задул ветер революции. И Максим расцвёл, как весенний цветок. Когда станицу Исправную первый раз заняли большевики, Максим первым оказался у них на пути с красным бантом на груди и красным флагом в руках. После этого он постоянно ошивался в ревкоме, хотя ни какой должности не имел. Зато Максим постоянно шептался с председателем и раздавил с ним не одну бутыль самогона. Своё завалящее хозяйство он пополнил несколькими овечками и свинками из числа реквизированных.
Когда пришла весть о приходе белых, Максим куда-то пропал. Появился он только тогда, когда в станицу вошёл отряд деникинцев. На его фуражке ярко блестела трёхцветная кокарда.
Максим простодушно поведал новому станичному коменданту о своей жизни при красных, и о желании продолжать её и при белых. «Вот шельмец!» — радостно крякнул комендант, запьянцовый штабс-капитан. «Самогонку будешь таскать. И баб водить». «Слушаюсь!» — расплылся в счастливой улыбке Максим.
Опять начались перешептывания, кутежи, ночные прогулки с солдатками. Только овечек и свинок Максиму почему-то не перепадало. Зато комендант дарил ему плотницкий и сапожный инструмент, который конфисковал у иногородних мастеровых.. У тех, которые «якшались с краснюками». Максим менял инструмент на самогонку. Напившись, он пел «Боже, царя храни», желал здоровья Деникину и кубанскому атаману. Делал он это исступлённо, с самозабвенной страстью. Слыша это, станичники сплёвывали и посмеивались.
И вот пришла пора уходить белым и возвращаться красным. Максим снова исчез. Потом, как водиться, появился на пути следования красных. Он был одет в рубище и держал в руках красный флаг. Глотка Максима самозабвенно исторгала здравицы Ленину и Троцкому. Ехидные красноармейцы почему-то запели передним покаянный канон. Максим пал ниц, обливаясь слезами. Затем смущенно убежал, держа над головой красный флаг.
Новая власть оказалась серьёзной. Она была озабочена собственным укреплением и борьбой с бандитизмом. Праздник жизни явно откладывался на неопределённый срок. Когда Максим со сладенькой улыбочкой заявился к пьющим большевикам, они посмотрели на него как-то странно. Один даже потянулся к маузеру.
Максим словно исчез, хотя продолжал жить в станице. Как ив старое время, он сделался сутулым и незаметным. Но странный блеск теплился на дне его глаз.
Председатель стансовета и секретарь комячейки были людьми серьёзными и основательными. За таковых их и почитали станичники. Поэтому, когда пришла разнарядка об усилении антирелигиозной пропаганды, они не раздумывали долго. «Церковь будем рушить» — дружно решили они. Но идти и рушить церковь… Это явно не вязалось с репутацией серьёзных и обстоятельных людей.
Руководители задумались. «А помнишь дурочка того, Панюту?» — предложил секретарь комьячейки. «А ка4к же!» — оживился председатель стансовета.
Максима вызвали в совет и показали постановление о сносе церкви. Одновременно из района вызвали отряд милиции.
Максим прилетел домой как на крыльях. Хлебнув самогону, он отправился к пьянице Пашке Чалому. Они быстро столковались. Вдвоём Максим и Пашка лихорадочно нагребли воз сухой соломы, к которой добавили пакли. Отправляясь к церкви, они прихватили с собой бутыль керосина и бутыль самогона. Когда Максим и Пашка поъехали к церкви, вокруг неё уже стояло оцепление из конных милиционеров. Угрюмые станичники смотрели на всё это из подлобья. Максим обратился к ним с бессвязной речью. Он потрясал решением о сносе церкви, провозглашал здравица партии, коммунизму и вождям. Вместе и в отдельности. Тем временем Пашка деловито обкладывал церковь соломой и паклей.
Наконец Максиму надоело вещать. Он присоединился к Пашке. Умильно бормоча себе под нос, Максим старался разложить солому как можно красивее.
Народ явно начинал бурлить. Послышались вопли плачущих женщин и проклятия мужчин. «Зажигай!» — рявкнул старший милиционер и махнул своим. Раздалось клацанье затворов. Максим с торжественным видом принялся кропить солому керосином. «Быстрей, твою мать!» — заорал на него старший милиционер. Максим побежал вокруг церкви, бестолково брызгая из бутыли. В это время Пашка уже бросил спичку в солому. Огонь, бешено рванувшись вверх, чуть не опали их обоих.
Народ охнул, и милиционеры взяли карабины на изготовку. Сразу несколько баб забилось в истерике. Кто-то с криком бросился бежать проч. Кто-то упал на землю. Другие молились.
Зеленоглавая красавица-церковь занялась дружно. Огонь стремительно потёк вверх.
Максим улыбался широкой, счастливой улыбкой, тыча пальцем в горящую церковь. Он что-то радостно орал, но его голос терялся среди рёва пламени и криков. Пашка Чалый сидел на земле, сжимая в руках бутыль самогона. Он поминутно прикладывался к ней, гнусавя под нос что-то духовное.
Церковь была уже полностью охвачена огнём. В неё что-то трещало и ухало. Теперь Максим скакал вприпрыжку вокруг Пашки. Он то выхватывал у него бутыль самогона, то совал обратно. «Ой-ой-ой, верую! Ой-ой-ой, верую!» — верещал он.
Храм обрушился в один момент. Со сдавленным стоном, переходящим в оглушительный грохот. Ещё некоторое время милиционеры продолжали держать оцепление вокруг пожарища. К тому времени Максим и Пашка уже заснули пьяным сном.
Вечером милиционеры снялись и уехали в район. Максиму и Пашке ночью поразбивали головы. Пашка умер, а Максим выжил. И стал по-прежнему серым и незаметным.