Сергей Сычёв

Иду за ней

Она говорит, что мы знакомы с ней тысячу лет. Врёт, конечно. Женщины склонны преуменьшать всё, что касается их возраста.
Мы познакомились на триста лет раньше. Это было в самом начале реконкисты в одной из астурийских деревушек.
Наше ополчение тогда только что вышел из долины Кавадонга, разгромив там отряд арабов-завоевателей. Мы были измотаны сражением, но, всё равно, опьянены нашей первой победой. Я увидел её во внутреннем дворике постоялого двора, где она развешивала бельё.
Она была необыкновенно красива. Я не смог бы описать её красоту известными мне словами, как ни пытался бы сделать этого. Так что, даже не просите. Просто напрягите своё воображение, стегните его плетью по взмыленному крупу и пусть оно понесёт вас в романтические выси, в небесные дали. Возможно, что где-то там, среди райских кущей, среди сонмов обалдело орущих от непрестанно льющихся на их спины и головы потоков бесконечного счастья небесных созданий, вам удастся разглядеть нечто похожее на её лик. Но даже и этот увиденный вами второпях образ не сможет передать вам всей силы её божественной красоты.
Она была божественно красива.
Она улыбнулась мне и попросила сыграть на флейтах.
- Я не умею играть на флейтах. И флейты у меня нет ни одной. – смущённо ответил я ей, улыбнувшись в ответ.
- Ты играй и не переживай ни о чём. Я умею это.
Поправив окровавленную повязку на голове, я заиграл сразу на трёх флейтах.
Умела играть она превосходно.
Весь наш маленький дворик удивительно быстро наполнился чарующими звуками музыки, которая, вырвавшись из тесных стен на простор деревенских улиц, превращала воздух этих улиц в праздник.
Забыв про ноющие раны и усталость, мои товарищи, как дети, радовались этому празднику.
Она радовалась вместе с ними и вместе со мной.
Так продолжалось семь дней.
Вскоре моего господина выбрали королём Астурии и дела позвали меня в дорогу. Но даже и там, вдалеке, я не переставал ощущать её присутствия.
Прохладный ветер по ночам приносил мне запах её волос. Горный ручей нашептывал мне её имя. Мерцание звёзд ткало в ночном небе её облик.
С наступлением зимы она пропала.
Нарушив клятву верности своему господину, я сел на коня и отправился на её поиски.
Утратившие праздничный вид, а вместе с ним и приветливость, люди в той деревне сказали мне, что её изгнали как колдунью, напустившую на окрестные поля злые чары.
Я ничего не сказал этим людям и отправился дальше. Лишь бросил рассеянный взгляд на окрестные поля. Их заснеженная поверхность не сказала мне ничего о присутствии злых чар. Может, тут было дело в зиме?..

…………………………………..

Я поймал её след на юго-западе королевства франков спустя долгих семь месяцев безуспешных поисков.
Встречавшиеся мне путники говорили, что она ходила по городам и танцевала на площадях, собирая там скудное подаяние.
Я ничего не смыслю в танце, но верю людям, говорившим, что за всю историю Гаскони, Наварры и Прованса они не видели более красивого танца.
И ещё говорили они, что в этом танце была скрыта пляска дьявола. Волной людских проклятий, ругательств и зависти эта пляска гнала её всё дальше и дальше…

…………………………………..

Из города в город я неутомимо шёл по её следу.
Мой путь привёл меня к воротам Генуи, когда виноградники на склонах холмов совсем опустели.
Здесь мне рассказали о некоей деве, которая удивительно точно предсказывала события и явления.
Я спросил, где её найти.
Довольные собой генуэзцы ответили мне:
- Мы изгнали её с хохотом и позором за вздор, который она предрекла однажды.
- Что же это за вздор? – спросил я.
- Она предрекла нам, будто настанет время, когда уроженец Генуи, отправившись в далёкое плавание на трёх утлых судёнышках, откроет полмира. – гордо ответили они мне.
- Но ведь может оказаться и так… – неосторожно возразил я.
За эти слова меня тоже прогнали за городские ворота, обидно кинув мне в след:
- Невежда! Невозможно открыть то, что давным-давно открыто! Уж не собирается ли он открывать берега Понта Евксинского или дикого Альбиона?!!
Я не стал возражать. Я ничего не смыслил в географии.

………………………………………….

Сицилийские купцы, повстречавшиеся мне у подножья Везувия, поведали мне о той, кто лечила болезни прикосновением ладони.
Я спросил их, где же мне её найти.
Пытаясь скрыть своё смущение, мудрые сицилийские купцы советовали мне искать её в гареме багдадского халифа.
Я отправился дальше, лишь спросив их без всякой злости на прощание:
- За что вы её туда продали?
- Люди перестали болеть. Какой в этом прок? Здоровый человек обретает надежду, а надежда не может быть достоянием каждого. – беззастенчиво честно отвечали мне продавцы надежды.

………………………………………….

Слуги багдадского халифа хотели повесить меня на городских воротах как паршивую неверную собаку, но халиф был милостив ко мне.
Одарив халатом и накормив, он усадил меня напротив себя и обратился в слух, желая узнать, какая причина привела меня на столь явную погибель.
Я рассказал ему, что иду за ней.
Лукаво улыбнувшись, халиф сказал мне:
- Я знал, что ты придёшь. Она много говорила мне о тебе.
- Ты отпустишь нас? – наивно вопрошал его я.
- Нет. – ласково отвечал мне халиф.
Я так же наивно спросил его – почему?
- Я не терплю, когда в моём дворце говорят о ком-то, кроме меня. Я подарил её моему шурину, нубийскому царю. И тебя я тоже ему подарю.
Халиф хлопнул холёными руками в ладоши, будто взмахнул двумя крылами. Бесшумно появившиеся стражники взяли меня под руки и отвели в темницу.

…………………………………………….

У нубийского царя я оказался спустя год.
Но это был уже не шурин халифа, а его сын. Старый царь скончался в военном походе за два месяца до моего прибытия от никому неизвестной болезни.
Новый царь милостиво отправил всех женщин старого царя следом за своим господином.
Её путь тоже пролёг туда.
- Что же мне делать с тобой? – на секунду задумался новый нубийский царь и в тот же день скормил меня львам…

……………………………………………..
……………………………………………..

- Эй, лучник! В честь коронации короля наш добрый герцог Кентский дарует вам бочку эля. Помоги!
Это кричит мне ключник герцога. Лучник – это я. Я – лучник его королевского величества английского короля Генриха II, коронация которого назначена на это воскресенье.
Я помогаю людям ключника вкатить бочку эля в повозку, запряженную парой мулов, и заинтересованно смотрю на него. Король недавно прибыл из Франции, и я жду оттуда вестей.
Ключник наклоняется к моему уху.
- Королевский паж, мой кузен, говорил мне вчера, что слышал во Франции о некоей деве, которая в Лионе ткала ковры с узорами невероятной красоты, вплетая в их орнамент радугу.
С этими его словами я понял, что завтра на рассвете королевская рать лишится одного из своих лучших лучников.

…………………………………………

…Лион бурлил страстями. В харчевнях города говорили: завтра на городской площади сожгут ведьму, которая ткала колдовские ковры, призывая в помощники для этого, все силы тьмы. Знающие люди говорили, будто стоит только человеку лечь на такой, неземной красоты ковёр, и душа этого человека навсегда попадёт в лапы дьявола.
Я ничего не понимал в коврах и кознях тёмных сил, поэтому ночью, перебив охрану замковой темницы и выкрав ключи от неё, я проник в замковое подземелье.
В самом дальнем углу я нашёл одинокую деву, которая от ужаса перед ожидавшими её впереди мучениями, тихо сошла с ума.
Это была не она.
Дева улыбалась мне и протягивала засохший цветок маргаритки.
Я пытался спросить деву о той, которую искал, но она лишь тянула мне цветок и бессмысленно повторяла своим мелодичным голоском одно и то же, заглядывая полными доброты глазами в мои уставшие глаза:
- Ступая тихо, не разлить воды… Ступая тихо, не разлить воды…
Я ничего не понимал в иносказаниях, поэтому, отпустил её с миром и пошёл своей дорогой.
Я услышал, как нищий старец у городских ворот вещал двум серым крысам:
- Обрекли на смерть невинную деву, дабы толпу потешить. А той, которая причиной смуты стала, давно уже и след на мостовой остыл.
Я кинул старику монету и отправился в ночь.
Ночной ветер указал мне путь на восток.

……………………………………….

В Константинополе от странствующих бенедиктинских монахов услышал я о той, что успокаивала своим пением бурлящее море.
Я спросил их, где она.
- Отбыла с императорским посольством в киевские земли посмотреть на колыбель трёх братских народов.
Я поспешил следом.
- Ты не знаешь, о каких народах она говорила? – спросили мне вслед монахи.
Я ничего не понимал в народах и лишь пожал плечами.

………………………………………….

В киевских землях царили междоусобные распри. Города пылали один за другим.
Там я услышал о той, что вошла в горящую избу и остановила коня на скаку.
- Где она? – спросил я у проходившего мимо пьяного беспорточного скомороха.
- На кукушкиной опушке у вонючего ручья, в покосившейся избушке лежит девушка ничья. – скороговоркой ответил мне скоморох, отхлебнул из жбана вонючей браги и похабно оскалился.
Второй опыт прикосновения к иносказаниям принёс свои плоды. Я понял, что путь мой лежит в ростовские земли.

…………………………………………

В ростовских землях набирал силу молодой князь Юрий Владимирович.
Здесь никто не слышал о ней, но её дух незримо витал в этом воздухе и я остался.
Княжеская суздальская дружина пополнилась новым ратником по прозванию «немец Иоанн».
Вскоре судьба возвела князя Юрия на киевский престол, где он и окончил свои дни. Вместе с князем окончила свои дни и его суздальская дружина, живо перебитая киевлянами.
Умирая, я чувствовал, что она где-то рядом и тоже страдает, но так и не увидел её.

………………………………………….
………………………………………….
………………………………………….

Китайским монахом я шёл за ней в тибетских горах, на далёких малайских островах и в казахских степях и окончил свои дни от руки монгольского всадника где-то под Бухарой.

………………………………………….

Индейским воином я шел за ней от океана к океану, чтобы погибнуть от пули ирландского пионера…

………………………………………….

Эскимосским китобоем я прошёл за ней все острова северного моря и сгинул в пучине вод, влекомый её голосом…
………………………………………….

Я был солдатом конвента…

………………………………………….

… лапландским оленеводом…

………………………………………….

… турецким янычаром…

………………………………………….

… рязанским лапотным мужиком…

………………………………………….

Сколько раз я был близок к ней. Сколько раз я умирал, почти ощутив её прикосновение…

Ну вот, объявили мой рейс на Ванкувер. Жаль расставаться с таким приятным собеседником, но мне пора.
Она говорит, что мы знакомы с ней тысячу лет. Врёт, конечно. Женщины склонны преуменьшать всё, что касается их возраста.
Мы познакомились на триста лет раньше…

10.03.2008.

Юбилей – очень важное событие в жизни любого человека. Его ждут, к нему готовятся, с волнением считают дни до его наступления, предвкушают радостные минуты всеобщего внимания, обильные и причудливые подарки с далеким  намеком на празднуемое событие, трогательные признания в давней одной на всех большой любви к юбиляру и другие положенные в такой момент знаки особого внимания и уважения.

Каждый юбиляр считает все это самим собой разумеющимся. Главное – дотянуть до очерченной кружком на настенном календаре заботливой внучкиной рукой даты. Все остальное – вполне заслужено и отмерено годами. Поэтому, юбиляр начинает капризничать и вести себя, как ребенок, задолго до дня, в который ему довелось ровно столько-то лет назад нечаянно родиться или обзавестись единственной записью в трудовой книжке или изобрести свой первый велосипед или сдуру (а может быть по большой любви) согласиться с предложением  хитро поблескивающих глазами друзей и, мучительно перебарывая в себе природную лень и великую страсть к домашнему уюту и комфорту, податься следом за молодой женой с рюкзаком за плечами в холодные и пустынные горы.

Поэт-песенник Виктор Иванович Локотков, юбиляр, являясь редким исключением из общего правила, никак не обнаруживал в своем поведении характерных признаков, свидетельствующих о приближающемся значимом событии. Наоборот, чем ближе становилась праздничная дата, тем молчаливее и задумчивее становился он.

И вот день юбилея наступил.

В это утро Виктор Иванович проснулся очень рано. Еще было темно за окном, еще не начали сновать по улицам взад-вперед первые машины, окна соседних домов еще хранили тишину и покой. Южно-российский губернский город только готовился к неторопливому провинциальному пробуждению.

Проснувшись, Локотков долго сидел в задумчивости на кровати, потом неслышно встал, засунул ноги в мягкие домашние тапочки и осторожно, стараясь не потревожить домашних, пробрался на кухню. Поставив на газовую плиту чайник, он сел к окну и стал смотреть через него на усыпанную опавшей осенней листвой детскую площадку, залитую холодным лунным светом.

Пройдет еще пару часов и в просторной квартире Локотковых начнется суетливое и радостное оживление. Ведь сегодня у Виктора Ивановича не рядовой день. Ровно пятьдесят лет  творческой деятельности. Почему именно сегодня, Виктор Иванович не знал, да его это и мало интересовало. Для себя самого он никаких памятных дат не определял. Вся его долгая жизнь, сколько он себя помнил, была отдана песне. Видно, нашелся кто-то дотошный, кто не оставаясь равнодушным к его творчеству, когда-то что-то подсчитал и высчитал.

Начнется все с поздравлений домашних. Это, наверное, будут самые приятные и искренние минуты. Потом будут бесконечные телефонные звонки, визиты, подарки, громкие и восторженные приветствия юбиляру от почитателей и тех, кому положено это делать по должности. Будет торжественное собрание в его честь, на котором его усадят на почетное место в президиуме. Будут пространные поздравления многочисленных официальных лиц, затем заместитель губернатора, а может быть, и сам губернатор в самых торжественных выражениях объявит о присвоении юбиляру очередного почетного звания, вручит приветственный адрес, диплом с пышным букетом цветов в придачу и прицепит ему на лацкан пиджака красивую блестящую медальку. После собрания будет концерт, на котором будут исполняться только песни юбиляра и песни, посвященные юбиляру. После концерта будет праздничный банкет, на котором номенклатурные творческие работники и многочисленные чиновники от культуры будут произносить витиеватые тосты за здравие юбиляра и его творческое долголетие. Постепенно тосты утратят свою витиеватость, а лица тостующих торжественность. Кто-то за столом, подвыпив,  как бы случайно, в полголоса зло обронит, что иные, мол, настоящие таланты, горя хватили с лихвой, знавали и гонения и лишения и замалчивание, а этот… Говорящего быстро и грубо оборвут на полуслове и, как бы в виде неловкого извинения, за столом с новой силой бодро и громко зазвучат заздравные тосты в честь юбиляра.

Поздним вечером уставшего юбиляра вместе с цветами, наградами и подарками отвезут на чьей-либо служебной машине домой и только здесь, снова оказавшись в кругу родных и самых близких для него людей, он по-настоящему ощутит свой праздник, но, едва ли от усталости найдет в себе силы радоваться.

Виктор Иванович задумчиво смотрел в предрассветные сумерки и тихо радовался минутам тишины, позволявшим ему хоть на короткое время остаться наедине с самим собой и своими мыслями. В который раз за последние дни  он возвращался мыслями в прожитые годы, вспоминал, что было сделано и пережито за эти годы, отыскивал в своих воспоминаниях какие-то знаковые события и пытался найти в них ответы на мучавшие его в последнее время вопросы: все ли сделал он в своей жизни правильно? может ли он гордиться прожитыми годами?  что по-настоящему значат для людей его песни? всегда ли он был искренним перед самим собой в том, что делал?

Вспоминал опаленное войной детство, комсомольскую юность, годы ударных молодежных строек, вихрь перестройки, закруживший народы и поколения огромной страны в стремительной и безудержной пляске. Вспомнились недалекие, но такие трудные годы болезненного становления новой российской государственности, оставившие глубокий след в и без того невеликом бюджете семьи Локоткова.

Не оставаясь равнодушным к судьбе своей страны, не отделяя себя от нее, Локотков писал, откликаясь своими песнями на каждое заметное событие в жизни, на то из происходящего, что волновало его и его соотечественников. Писал о большом чувстве любви к родине, к женщине, к жизни. Писал о патриотизме, долге, верности комсомольским идеалам. В этот момент ему с грустью подумалось, что идеалы остались, а верность куда-то ушла. Писал много и довольно успешно. На его тексты  охотно клали свою музыку многие известные композиторы. Писал и на заказ, чего там скрывать. Нередко ему специально заказывали тексты на готовую мелодию или под конкретного исполнителя. Это ведь тоже, показатель таланта и успешности. Потихоньку, год за годом, пришла известность, выросло признание, определился и прочно закрепился за ним статус именитого автора.

Размышления Локоткова прервало рычание телефонного аппарата. Таким сердитым и требовательным могло быть только рычание междугородного звонка.

- Витька, братишка, поздравляю тебя с долгожданным юбилеем и желаю тебе пережить грандиозные празднования, устроенные просвещенной частью человечества по этому поводу! – звонил из Новосибирска младший брат Анатолий, который уже многие годы двигал в Сибири науку, не расставаясь при этом, с веселым настроением ни ночью, ни, тем более, днем. – Не спишь? А у нас уже утро. Решил тебя первым поздравить. Успел?

- Успел, вслед за петухами. – в тон брату пошутил Виктор Иванович.

Они еще долго говорили о разных пустяках, вспоминали далекое голодное детство и другие, незначительные на взгляд постороннего слушателя события. За этим занятием и застало Локоткова проснувшееся многочисленное семейство.

Сонные, еще не успевшие окончательно проснуться домашние, наскоро одевшись, принялись целовать, тискать и поздравлять Виктора Ивановича. Внуки, шумя и толкаясь, наперегонки торопились вручить деду рисунки собственного исполнения. Дочь с зятем восторженно, видимо, предвкушая его реакцию, совали в руки какой-то празднично упакованный сверток. Сын, предприниматель, специально приехавший на юбилей из Москвы, торжественно и деловито водрузил на стол сверкающую бутылку водки «Слеза России» с красочным портретом Виктора Ивановича на яркой этикетке.

Только жена, Мария Степановна, тихо сидела в уголке и с затаенной улыбкой и нежностью смотрела на этого человека с непростым характером, которому отдала всю свою жизнь без остатка, с которым делила все беды и радости на долгом жизненном пути и которого никогда, ни на минуту не переставала любить.

Побыть наедине с семьей удалось недолго. В дверь позвонили и, после того, как ее открыли, юбиляру вручили большую стопку поздравительных телеграмм. Потом были бесконечные телефонные звонки, цветы, опять телеграммы, снова цветы.

В девять часов в квартиру с шумом ввалилась толпа седовласых «комсомольцев», увешанных значками, вымпелами, пилотками, разноцветными галстуками, гитарами и прочей положенной бойцам ударных строек пятилеток атрибутикой. Увешанный обильнее других «комсомолец», быстро и по-деловому, со знанием дела, построил собратьев, от имени молодых строителей далекой Колывановской ГЭС воодушевленно поблагодарил слегка озадаченного Виктора Ивановича за песню, которая стала гимном комсомольцев, возводивших много лет назад ГЭС и внушительная делегация которых, проехала полстраны ради этой встречи. Затем он повернулся к строю товарищей, энергично взмахнул рукой и в тот же миг в квартире Локоткова забренчало, застучало, запело:

Над седыми сопками таежными

                                      Раздается стройный гул машин

Закончив выступление, «комсомольцы» еще раз поблагодарили юбиляра за исполненную ими песню, сообщили ему, что непременно примут участие в праздничных мероприятиях, посвященных юбилею, после чего, такой же радостно возбужденной толпой  покинули квартиру.

Не успела закрыться за ними дверь, как в квартиру гомоня, вошла представительная делегация школьников, которая сообщила, что в честь юбилея любимого песенного поэта в их школе организована его творческая встреча с учениками и машина уже ждет у подъезда.

После творческой встречи со школьниками, больше походившей на концерт детского песенного творчества, прерываемый рассказами школьников о том, как песни почетного гостя учат их жить и любить Отечество, Локоткова повезли на чествование к губернатору, оттуда на торжественное собрание, устроенное в стенах филармонии. Собрание плавно перетекло в праздничный концерт, после которого, кавалькада красивых черных машин, подхватив юбиляра, помчалась к одному из дорогих центральных ресторанов.

Банкет, на котором каждый из присутствующих непременно желал выпить с юбиляром и сказать ему при этом несколько слов,  изрядно утомил Локоткова, поэтому, улучив момент, он выбрался в фойе и устало плюхнулся в кресло под пальмой.

Едва Виктор Иванович прикрыл глаза, уставшие за день от яркого света хрустальных люстр, софитов и вспышек фотокамер, как над его головой удивленно раздалось:

- О! Я, кажется, его узнал.

Передним стояли двое подвыпивших мужчин, по виду напоминающих преуспевающих бизнесменов, которым загадочным образом удалось сколотить состояние, не обременив себя ни интеллектом, ни образованием. Один из них скучающе и безразлично смотрел мимо Локоткова. Второй же, держа товарища за рукав и сильно жестикулируя, говорил.

- Дед, это же тебе там, в зале «уважуху» делали? Я видел, точно ты был. Мы там с пацанами рядом в «персоналке» оттопыриваемся. Меня, кстати, Серега зовут. А ты что, правда авторитетный композитор? Наверное, правда, вон и медалька у тебя на френчике висит. Видно, по делу дали.

- Простите, я не совсем понял вашего вопроса… Я не композитор. Я поэт.

- Да брось, ты. Там же только и базлали про твои песни.

- Я поэт-песенник. Пишу тексты к песням.

- Да ладно, какая разница. Если ты правда в авторитете, то спой-ка чё-нибудь из твоего, чё я знаю. Пацанам потом скажу – знаете такую песню? Так я с ее композитором знаком. Вот круто будет. А, Макс?

Макс не ответил, продолжая тупо смотреть сквозь Локоткова.

- Я не композитор, – отчетливо повторил Локотков, – и не обладаю необходимыми вокальными данными, чтобы петь, да это и ни к чему. Из наиболее известных написанных мной песен могу назвать вам, Сергей, «Травушку весеннюю», «Песенку первопроходцев», «Отчизну любимую» или, например, вальс «Прощание с Москвой».

- Что-то не слышал, – расстроился собеседник, – слова хоть какие там? Только, чтоб такие, что все знают.

- В «Отчизне любимой» есть такие строчки:

Но до самой последней минуты

  Буду в сердце хранить я своем…

- А-а-а, знаю, – перебил его на полуслове Серега, – козырная песня. Ее мой батя по пьяному делу постоянно поет. Ну, ты того, короче, молодец! Нормальный композитор. Дай пять.

После этого, довольный Серега облапил Локоткова, а потом, взяв в охапку засыпающего Макса, вышел с ним на улицу.

Окончательно уставшего Виктора Ивановича привезли домой  за два часа до полуночи. Дома никто не спал. Локоткову не хотелось огорчать домочадцев, так готовившихся к этому дню и ждавших его, поэтому он, внутренне собравшись, продолжил праздновать юбилей уже за семейным праздничным столом, весь день дожидавшимся виновника торжества.

- Знаете, – задумчиво произнес Виктор Иванович, когда радостное возбуждение за столом слегка улеглось, – весь день сегодня я слышал свои песни, и разговоры везде были только о них. Наверное, они не так уж и плохи, если вокруг моего юбилея наделано столько шума. Но почему-то хочется именно сейчас услышать что-нибудь простое и задушевное, идущее из самой народной гущи, то, что всегда живет в народе и не исчезло никуда, несмотря на войны и потрясения.

- Я знаю одну такую хорошую песню, – произнесла дочь Марина, – Мы ее с девчонками когда-то в институте разучили.

Марина тихо запела:

        Гляжу в окно, но клен мне говорит, что еще рано.

                            Застыла от волненья в сердце кровь.

                           Как рассказать словами то, что несказанно?

                          Как передать тебе мою любовь?

После первых слов песни Виктор Иванович едва заметно вздрогнул, его глаза встретились с глазами жены. Ее глаза сказали ему все. Они давали ему ясные и простые ответы на все вопросы, мучавшие его в последние дни. Они говорили ему: «разве можно получить в жизни большее признание, чем услышать написанную тобой песню о первой и единственной в твоей жизни любви, подаренную ей, и только ей одной звездной летней ночью, и вернувшуюся к тебе через столько лет песней из народа? Разве можно иметь большее счастье, чем счастье иметь такую семью?»

Песня все летела в открытое окно, а Виктор Иванович и Мария Степановна  продолжали неотрывно смотреть друг на друга. И не было в тот миг в целом мире слов, которые могли бы передать чувства, переполнявшие их.