Валерий Степанов

Совсем недавно Леха вернулся в родную деревню из далекого Питера и только присматривался к тому, чем жила его малая родина. Как-то проезжал он мимо школьного интерната на мотоцикле. У колонки он заметил девушку, набиравшую в ведра воду. Подъехав к ней, он предложил: «А можно вам помочь донести ведра?» – «Не откажусь, – прозвучало в ответ, и озорные глаза внимательно ощупали коренастую и ладную фигуру Лехи, – А если есть время, то помогите мне еще ведер десять принести». Леха ответил: «Всегда готов!» и принялся с шутками и прибаутками таскать ведра в интернат.
Зина Копейкина работала поварихой в этом интернате. Вообще-то интернат функционировал только в зимнее время года, когда детям из отдаленных деревень было опасно ходить домой каждый день. В остальное время работала лишь столовая, питавшая пока еще относительно большое число учащихся. Было их человек около ста. Стояли семидесятые годы, и, несмотря на растущий отток молодежи из села, в центральной усадьбе еще оставалось около двухсот дворов. Называлось село Кадмино, а название это получило оттого, что когда-то жил здесь татарский священник кадий. Соответственно по всей округе многие деревни носили названия, так или иначе связанные с татарским прошлым этой местности: Малое Кадмино, Татарск и другие, совсем уж ничего не говорящие нашему уху названия вроде Бохоты. Места здесь были заповедные: окраина области. Поэтому рыба и раки еще водились, да в таком большом количестве, что во время нереста рыбу можно было ловить чуть ли не руками (местные жители отстреливали особо крупные экземпляры из ружей). Однако это занятие было небезопасным, поскольку над головами браконьеров частенько барражировали вертолеты рыбоохраны. Но русская привычка брать все, что можно и нельзя, перевешивала страх, и все окрестные деревни в такие дни благоухали аппетитными ароматами жареных и вареных окуней и щук. Раки же были доступны в любое судоходное время года, и механизаторы за обед налавливали их ведрами.
До войны село было гораздо больше и состояло из двух половин, разделенных неглубоким тогда рвом с ручьем. На одной стороне жили русские, на другой – евреи. Существовало соответственно и два колхоза. Как рассказывали старожилы, евреи жили зажиточно, а русские страшно бедствовали и находились в постоянной экономической зависимости от своих соседей. При этом следует, наверное, учесть и склонность русских потреблять крепкие напитки, а также природную лень, подкрепленную насильственной коллективизацией. Когда пришли немцы, они согнали все еврейское население за село и расстреляли около пятисот человек. Но и после войны еще встречались в селе черные кудрявые дети, несшие в себе частицы иудейской крови. Мученикам на месте их гибели был воздвигнут памятник, заботу о котором взяла на себя местная школа. За это их родственники и соплеменники подарили ей черно-белый телевизор.
Леха вернулся на родину, отслужив в армии и отработав пару лет в Питере. До этого он закончил там техникум. Вообще это село было традиционно ориентировано главным образом почему-то на Питер, хотя Москва была гораздо ближе. Лехе выпало родиться в многодетной семье: кроме него в ней было еще десять братьев и сестер, живших в основном в том же Ленинграде. Поэтому с ранних лет он воспитывался в интернате, что привило ему коллективистскую жилку и избавило от местного акцента. Так что дома он прожил в общей сложности всего ничего. Но теперь, когда у него что-то не заладилось в Питере, он на время решил осесть в родном селе.
Зинка же пожила в областном центре, закончив там кулинарный техникум. Она немного поработала в городе, но не прижилась там и вернулась домой. Теперь после работы она бегала на танцы, но все парни ее возраста после армии не возвращались в село, оседая в городах. На танцы ходили только малолетки, распускавшие руки в темных местах к вящему удовольствию местных барышень.
Поэтому, когда появился Леха, веселый и разбитной, она с радостью ухватилась за него. Он лихо возил ее на мотоцикле на танцы, работу, а потом и в лес. Отношения у них завязались отнюдь не платонические. И в положенный срок она поняла, что у нее будет ребенок. А поскольку об аборте не могло быть и речи, она сообщила об этом Лехе. Но в его планы не входило связывать себя семьей. К тому времени он уже работал в местной школе и поступил на заочное отделение в пединститут.
Зинка тщательно скрывала свою беременность и продолжала работать. Чего ей это стоило, знала только она сама. А в один прекрасный день она родила ребенка. У нее достало сил умертвить плод любви, положить трупик в ведро и снести к речке, предав мертвое тельце воле течения. Но в деревне не существует никаких тайн. Тельце попало в «телевизор» – сети, перегораживавшие неширокую речушку. Они пропускали мелочевку, но становились непреодолимым препятствием для рыбы покрупнее: плотвы, красноперки, подлещиков и пр. Вездесущие мальчишки, обнаружив такой «улов», разнесли скандальную новость. В деревне быстро вычислили, чьих рук это дело. Преступница созналась в содеянном и была отправлена на тюремные нары.
Вообще надо сказать, что здесь, как и в любой отдаленной деревне, царило как бы корпоративное местечковое братство: чужаки, а особенно городские, отторгались, как инородные тела; свои были за родных, но все знали про всех все. А поскольку Зинка была вроде бы не совсем своя, – она была родом из соседней деревни и к тому же прожила несколько лет в городе – то ее разоблачение доставило некоторым даже удовольствие, поскольку оно внесло определенное разнообразие в серую монотонность существования, которое лишь изредка скрашивалось происшествиями. Они иногда случались, но уж совсем редко. Так, однажды к ним приехала строить коровник бригада армян. Был в ее составе и «сын полка»: чей-то шестнадцатилетний племянник, который однажды неизвестно за что отправил на тот свет одну древнюю старушку. То ли он решил последовать примеру Родиона Раскольникова, о котором, впрочем, вряд ли что-либо знал, то ли сделал это из чисто спортивного интереса. Событие это потом долго обсуждалось и вошло в местные анналы. Любое, даже самое незначительное происшествие, наутро немедленно становилось достоянием деревенской общественности.
После осуждения Зинки отношение к Лехе изменилось не в лучшую сторону: во многих домах он стал нежеланным гостем. Да он и сам не очень стремился присутствовать на многочисленных проводах в армию, поминках, свадьбах и похоронах. Он принадлежал теперь к клану местной интеллигенции. И неважно, что почти все учителя практически ничем не отличались от односельчан и говорили по правилам фонетики, грамматики и лексики, характерным для данной местности. Редко кто из них имел хотя бы заочное высшее образование. Однако они все-таки считались местной интеллигенцией и очень огорчались по поводу того, что учителей теперь не уважают. То ли было раньше…
ДИРЕКТОР
Директором школы была женщина пенсионного возраста, но еще довольно бодрая и энергичная. Звали ее Ефросинья Коновна. Была она из местных и пользовалась непререкаемым авторитетом. Когда-то после войны окончила она ускоренные учительские курсы и теперь преподавала историю. В ее доме на самом видном месте стояли нетронутые и тщательно оберегаемые бесценные подписные издания Зола, Мопàссана, Стèндаля, которые она с гордостью демонстрировала гостям. Жила она в доме рядом со школой, держала свиней и пернатую живность вкупе с небольшим, соток на тридцать участком. Как, впрочем, и все другие учителя.
Муж у нее был местной знаменитостью: он был окружен ореолом таинственности. Это был седовласый хозяйственный мужчина, постоянно чем-нибудь занятый. В молодости он отбыл тюремный срок. После этого он больше не попадал в исправительные учреждения, однако связи с прежней жизнью у него, судя по всему, сохранились, поскольку иногда он мог выйти из дому в одних домашних тапочках и исчезнуть на год или два, уехав с неизвестными на новенькой Волге непонятно куда и зачем. Учитывая его умение искусно обращаться с техникой, можно предположить, что был он неплохим специалистом по части вскрытия замков и сейфов. Словом, иногда он занимался тем, что прежде называли «отходничеством», но с вероятным криминальным оттенком. Жена привыкла к отлучкам своего благоверного и всякий раз называла односельчанам различные причины его отсутствия. Впрочем, как уже говорилось, в деревне ничего нельзя скрыть, и поступки этой загадочной личности обрастали фантазиями кумушек, которые есть везде, и которых называют «зоркий глаз – волосатое ухо». В силу перенесенных в ранние годы тягот имел сей герой характер непростой, был подозрителен и недоверчив, что, однако, не мешало ему пользоваться уважением местных жителей.

Леха преподавал в школе физику и черчение. Благодаря своему жизнерадостному характеру и принадлежности к коренному населению, а также тому, что был он, не считая истопника, единственным мужчиной в школе, он пользовался авторитетом у мальчишек. К тому же он недурно играл в футбол. Его манера очень напоминала стиль игры популярных в то время нападающих небольшого роста типа Газзаева или Шенгелия. В свое время он подавал большие футбольные надежды, но сбыться им так и не было суждено. А вообще-то был он весьма искушен во многих спортивных играх.
Это в нем и привлекло в первую очередь новую преподавательницу физкультуры, приехавшую по распределению. И хоть была она не местная, но происхождения была самого что ни на есть деревенского. Не имела она изъянов и по части поведения. Внешность имела не слишком привлекательную: самым большим ее плюсом были толстые негритянские губы. Выглядела она всегда чем-то озабоченной и была немного замкнута, что являлось, наверное, следствием тяжелого детства под пятой отца: деспота-алкоголика. Ни разу не была она уличена в применении косметики, что также служило плюсом в ее пользу. И хоть дружила она с Лехой, но, как было известно местному «сарафанному радио», свято блюла девичью честь и не запятнала себя ни в чем. Жила она на квартире у одной одинокой старушки, помогала ей по хозяйству и быстро стала незаменимой в этом доме. Леха приезжал к ней по вечерам на мотоцикле. Однако от него постоянно исходил устойчивый алкогольный запах, и со временем она охладела к нему. Возможно, сыграло свою роль и то, что ей рассказали о нем относительно Зинки. Как бы то ни было, но их пути вскоре разошлись.
Леха же вел жизнь легкую и веселую. Когда было надо, помогал по хозяйству, но не забывал ежедневно принимать на грудь. Он подружился с зоотехником, тоже приехавшим по распределению. Вместе они чудили и пили лошадиными дозами самогон. Наутро об их похождениях знала вся деревня. Они же сидели, похмелялись и пели свою грустную отрядную песню: «Раз ку-ку, два ку-ку – оба бросились в реку…». И однажды менее стойкий ветеринар стал заговариваться и опасаться всех вокруг – его настигла так называемая «белочка». Отболев, он уволился и навсегда исчез из поля зрения деревни. Леха же обладал тем редким свойством приносить несчастья людям, которое характерно для личностей с не совсем чистой аурой. Сам он всегда выходил сухим из воды и был как бы ни при чем, тогда как другие оказывались по уши в дерьме.
ВСТРЕЧА С ПЕРВОЙ ЛЮБОВЬЮ
Зимой он поехал в город сдавать в институте сессию. Как-то, идя по шумной улице, он заметил в толпе знакомое лицо. Подойдя поближе, он признал Аню, свою первую любовь, с которой дружил еще до армии. С тех пор она почти не изменилась, только похудела. Оказалось, что она успела побывать замужем, родить девочку, развестись и перебраться из Питера в этот областной центр. Прежние юношеские чувства вместе с жалостью волной нахлынули на Леху. По возвращении домой он стал задумчив, словно обдумывал принятие какого-то очень важного решения. Наконец, он сообщил родителям о своем желании жениться. Мать была, естественно, категорически против его женитьбы на женщине с «приданным». Отец же к тому времени уже настолько одряхлел и потерял способность что-либо соображать, что только кивал в такт словам своей жены. Ему уже перевалило за восемьдесят, и глаза его взирали на мир младенчески невинным взором.
Невзирая на протесты матери, Леха перевез Аню с девочкой к себе в деревню. Характер у его жены оказался на редкость сварливым. Но это выяснилось потом, спустя несколько месяцев после приезда. А пока две бедных сиротки приютились в древней хате на краю деревни.
БРАТ, ВИТЬКА-БАБНИК И ДР.
Один из старших братьев Лехи (а он был самым младшим) остался в деревне. Жил он как раз напротив дома директора школы со своей супругой Таней, бойкой на язык и крикливой бабенкой, работавшей на ферме. Было ему в то время лет двадцать шесть, работал он в колхозе там, куда пошлют, и почти каждый день приходил домой подшофе. Был он роста небольшого, на мир смотрел по-детски голубыми глазками и был безобиден, аки ягненок. Жена после особых его отличий почему-то называла его «Моя Галя». Были у них и дети. Старшему было лет пять. А поскольку детского сада в деревне не было, то иначе как в школе находиться ему было негде. Потому и сидел он на задней парте в самых разных классах и настолько хорошо усвоил учебный материал, что, когда пошел в школу, то стал отличником. Впрочем, неизвестно, как в дальнейшем сложилась его судьба. Однако его пример наглядно свидетельствует о пользе раннего обучения детей, что и практикуется в более передовых странах. В дальнейшем семья переехала в небольшой поселок неподалеку от областного центра, и ее следы окончательно потерялись за горизонтом ушедших лет.
Рядом с домом лехиного брата стояло такое же казенное сооружение из белого силикатного кирпича, в котором проживала агроном со своим мужем и маленькой дочкой. Поскольку жена была очень занятым человеком и работала агрономом, то с ребенком выпало сидеть ее мужу, которого звали Виктор. Был он роста высокого, немного коряв в общении, но странным образом располагал к себе женщин, что позволило ему покорить в свое время сердце студентки сельхозинститута, сраженной наповал вчерашним выпускником школы. В армии Витьку определили в десант, где он заматерел и возмужал. Вернувшись на гражданку, он женился на дипломированном специалисте и вместе с ней уехал из родного райцентра в деревню. Сам же он никакого специального образования получить так и не успел.
Оставшись за няньку, он заскучал и с удовольствием принимал у себя гостей с бутылкой водки, выставляя в ответ на стол отменного качества сало. Однажды после очередного визита соседей ему стало так скучно, что он взял охотничье ружье и стал средь бела дня палить в форточку по воронам. Вороны ни одной не убил, но шуму наделал на всю деревню. Приезжала разбираться милиция и, пригрозив посадить, отобрала ружье. Со временем Витька совсем заскучал, стал все чаще ездить домой в райцентр и ходить там на танцы, снимая очередных телок. А надо сказать, что его отец был глухонемой. Однако все дети и говорили, и слышали прекрасно, и были при этом на загляденье здоровыми, как бы компенсируя их производителю его природный недостаток.
На танцах Витька свел знакомство с дочкой одного местного партийного деятеля. Девица влюбилась по уши в высокого красавца и с радостью забеременела от него. Теперь уж Витьке пришлось разводиться и снова жениться в срочном порядке. С партийными боссами шутки были плохи в те времена. Однако новая Витькина семья просуществовала менее года. Поехав к родственникам в Ригу, он близко познакомился там с одной представительницей местного населения, принявшей впоследствии эстафету от его бывших жен. Но поскольку на почве постоянного нездорового образа жизни у Витьки стала развиваться язва, то через пару лет он слег в больницу, откуда он уже не выходил до своих последних дней. Ему сделали операцию, но болезнь была уже настолько запущена, что оказалось слишком поздно…

ДАЛАЛАЕВЫ
В школе работала одна женщина, преподававшая математику. Была она весьма остра на язык, и потому с ней боялись связываться, зная о ее мстительном нраве. Когда-то, в пятидесятые, ее, латышку, занесло в это глухое село. Выпив в компании немного наливочки, она могла поделиться воспоминаниями о немецкой оккупации в Латвии, которая оставила у нее едва ли не самые светлые детские впечатления. «Да какие же немцы были плохие? – говорила она в таких случаях, подперев щеку рукой, – Они же нам, детям, конфеты с машин бросали!»
Была она замужем за мужчиной, носившем в деревне обидную кличку «Далалай». Когда-то в молодости он был статен и хорош собой, занимался спортом и сумел покорить сердце неприступной латышки. Однако со временем он опустился, обрюзг и стал злоупотреблять алкоголем. Причем в компаниях он любил, чтобы слушали только его любимого, за что и получил столь непонятную, но обидную кличку.
Были у них и дети: сын и дочь. Дочка училась в пединституте, пойдя по стопам матери. Сын же, отслужив в армии, вернулся в родную деревню и устроился киномехаником в клуб. Когда показывали какой-нибудь индийский фильм, в клубе был аншлаг: приходило все село семьями. Перед показом кинофильма обычно крутили популярный шлягер местной молодежи «Опа, опа, оп Судзуки…» Мужчины были одеты в белые рубашки и черные пиджаки, а женщины – в нарядные аляповатые платья. В клубе яблоку негде было упасть. Федя, истинный сын своей деревни, с удовольствием мог по нескольку раз подряд крутить одну и ту же картину, приходя вместе с залом в экстаз от чарующих и гипнотизирующих мелодий далекой Индии.

ЛЮБОВЬ
Иногда по вечерам, взяв у двоюродного брата грузовик, Федя с компанией отправлялся на танцы в соседние деревни. Разместившись втроем, а то и вчетвером-впятером в кабине, подлетая под потолок на каждом ухабе проселочных дорог, компания смело устремлялась в темноту ночи.
Однажды в одной деревне Федю пригласила на танец миловидная девушка. А Федя был весьма неплох собой, как, должно быть, и его отец в молодости. Потом он не раз ездил к этой девушке. Оба заболели той сладкой болезнью, которая называется любовь. Теперь они уже не могли прожить друг без друга.
Однако молодые односельчане не разделяли симпатий девушки. Они никак не могли отловить коварного Федю, чтобы отучить его зариться на чужое добро.
На праздник Духа (так называют в тех местах Ивана Купалу), который сопровождается традиционной ярмаркой и массовыми возлияниями, в деревню Феди прибыл целый грузовик с народными мстителями. Они повсюду искали сладкую парочку. Но та благоразумно заперлась у Феди в кинобудке. Прибывшие рассудили, что не зря же они приехали, и стали избивать всех, кто попадался им под руку. Разомлевший народ явно не был готов к столь наглой агрессии и не смог организованно отразить внезапное нападение пришельцев. Досталось и Лехе с братом. И хоть были они в меньшинстве, но поддержали свою мужскую честь. Наградой им были синяки и шишки, как ордена украшавшие их физиономии. В скобках нужно отметить, что любое мало-мальски торжественное мероприятие в деревнях, а особенно свадьбы, редко обходится без драк. Они являются как бы обязательным ритуалом, уходящим корнями в древние традиции русского народа, и если по какой-то причине не случаются, то у местного населения остается на душе осадок неудовлетворенности, разочарования и незавершенности торжественного действа.
Судьба же нашей парочки сложилась счастливо. Они поженились и уехали от греха подальше в другой район.

ТАЛАНТ
В нескольких десятках километров от центральной усадьбы находилось отделение колхоза. Управляла им женщина, которая была еще молода и отнюдь недурна собой. Была деятельна и даже где-то талантлива. Поскольку деревня ее располагалась на самой границе с Белоруссией, то говорили там в основном по-белорусски, и частушки она писала и пела именно на этом родном ей языке. Их она вместе с хором исполняла на районном смотре самодеятельности с такой нерастраченной страстью, что не могла не вызвать искреннее восхищение жюри. Начальственный пост достался ей по наследству от мужа. Тот был красавец-мужчина, но страдал исконной русской болезнью. Уходя в запой, он закупал ящик водки, ставил его у себя под кроватью и пил беспробудно несколько дней. Однажды даже его здоровое сердце не выдержало таких космических перегрузок. По рассказам очевидцев, перед смертью он долго оглашал окрестности ревом раненого медведя. После смерти супруга вдова заняла его место. Как говорили лютые доброжелатели, не без содействия председателя колхоза.
Была в той деревне и школа-восьмилетка. Возглавлял это заведение неказистый мужичок, постоянно носивший прохудившиеся сапоги и потрескавшиеся очки. Он был удивительно похож на чеховского человека в футляре, только выглядел скорее карикатурой на того. Иначе, как «захудалый директоришка», его за глаза не называли.
БЕГСТВО
Между тем у Лехи дела шли не очень хорошо. Его жена постоянно грызлась со свекровью, пилила Леху, когда он прибывал домой подшофе. А происходило это каждый день. Дочка защищала веселого отчима: «Мама, не гугайся, не гугайся…» В конце концов, жена поставила ему условие: либо они переезжают в областной центр, либо расстаются. Честно говоря, Леха и сам уже давно подумывал о смене места жительства. Поэтому без долгих размышлений и согласился на переезд.
В городе он устроился на ДСК. Здесь давали семейное общежитие, а по прошествии трех-четырех лет – и квартиру. Работник он был неплохой, к тому же стал членом партии, что прибавляло ему дивидендов в глазах начальства. Его назначили бригадиром и улучшили жилищные условия в семейном общежитии, предоставив вместо одной маленькой две комнаты. Подходила и очередь на получение отдельного жилья. Один из старших братьев купил себе новую машину и отдал ему свой старенький жигуленок вместе с металлическим гаражом. Жизнь налаживалась.
Однако мятущаяся натура Лехи требовала разрядки: он пил после работы, иногда не ночевал дома, пользуясь услугами доступных девиц. Учитывая сварливый характер его жены, его можно было в какой-то степени оправдать: кому приятно приходить в дом, где тебя постоянно попрекают за дело и без. Семейная жизнь дала такую глубокую трещину, что склеить ее было уже невозможно.
Леха продал по дешевке машину и гараж, развелся и отправился на поиски счастья в Питер. Там он устроился на один суперсекретный завод, где его работа была столь же вредна и высокооплачиваема, как труд шахтеров в забое. Там же он повстречал и свою нынешнюю жену, работавшую медсестрой. Смеясь, он говаривал: «Она меня откачивает, когда меня достают».
Течет река жизни, течет без остановки, и не ведает человек, какие крутые зигзаги и водовороты поджидают его до того неизбежного момента, пока вместе с другими реками не вольется она в безбрежный океан, называемый вечностью.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ
Когда у Лени Понедельника спрашивали, отчего у него такая странная фамилия, и не родственник ли он знаменитому в прошлом футболисту, он напускал на себя таинственный вид и многозначительно отмалчивался. На самом деле к знаменитому однофамильцу он никакого отношения не имел. Отец его был родом с Полтавщины, где вырос в живописном украинском селе под сенью ласкового южного неба и столь любимой им черешни. В молодые его годы не одна девушка теряла голову от ласкового и симпатичного парня. На всю жизнь он сохранил верность мягкому южному выговору и вкрадчивым хохлацким манерам. Трудился он в облсовпрофе по финансовой части. Был он ко всем доброжелателен, охотно поддерживал мужские компании и не стремился к карьерному росту, что сближало его со многими служащими того застойного времени. Мать Лени тоже была из крестьян, но только Воронежской области. Она трудилась в еще одной крупной организации – Облснабсбыте. И хоть была она не на самых больших ролях, но активно пользовалась теми возможностями, которые предоставляла ей ее организация: ежегодными почти бесплатными путевками на южные курорты нашей родины, правом на получение дефицитных книжных подписок и пр.
Вот в этой семье солнечным апрельским днем пятьдесят третьего и родился Леня. Совсем немного спустя после смерти великого и ужасного вождя. Рос он худым, немного нескладным парнем. Не выделялся какими-то особыми талантами, был наивен и жизнерадостен, как новорожденный теленок, что, как правило, свойственно всем единственным детям в семье. У него одного во дворе был аквариум с рыбками, а еще он любил часами копировать разные картинки. Впрочем, дальше копирования дело не пошло.
Его сверстники, более искушенные в жизненных трудностях, относились к нему с некоторой долей иронии, но не слишком его «возили». Ему передался украинский темперамент отца, что проявлялось в пионерских лагерях, когда он настойчиво выкрикивал кандидатуру своего фаворита на ответственный пионерский пост. Сам же он был слеплен явно не из лидерского теста и всегда пребывал на вторых ролях.
В те далекие уже времена полетов Гагарина, Терешковой и Брумеля, бородатого Фиделя и безграмотного, но словоохотливого Никиты Сергеевича, а потом и обаятельного и бездарного Леонида Ильича по дорожкам сосновых боров вышагивали в шортах юные пионеры, бодро распевавшие жизнерадостные советские песни. «Взвейтесь кострами, синие ночи…», «Куба любовь моя, остров страны багровой…» вкупе со многими другими звонкими песнями распугивали остатки живности в пригородных лесах, озерах и лугах. Каждый день на линейках по утрам поднимался, а по вечерам спускался красный флаг лагеря под аккомпанемент баяниста, нос которого своим цветом удивительным образом гармонировал с этим флагом. Но наряду с парадной стороной жизни существовала и другая, обыденная. Как во все времена, люди влюблялись друг в друга, дрались, воровали…
В седьмом классе в школьном сочинении на тему «Как я провел лето» Леня выдал незабываемый перл: «В седьмой раз в седьмой класс». На какое-то время он превратился для одноклассников в ходячий анекдот, но к тому времени все уже начали активно взрослеть: носили туфли вместо кед, надевали пиджаки, покуривали – попивали и с шиком плевали через щелочки в передних зубах. Леня тоже старался идти в ногу со временем. Правилом хорошего тона считались циничные высказывания о женщинах и рассказы о многочисленных победах над ними. В темноте лагерных палаток больше не звучали страшные истории и вольные переложения рассказов Конан-Дойля. Они уступили место неприличным анекдотам, сопровождавшимся гоготом ломающихся юношеских голосов, и песням под гитару.
Знакомство с зеленым змием у Лени произошло в день рождения соседа и друга классе в седьмом. Тогда собрался большой мальчишник, пили исключительно «Алжирское», отвратительное пойло, главным достоинством которого была его цена – 77 коп. Это празднество было запечатлено на магнитофоне в виде песни «Вот мчится тройка почтовая…» в исполнении нестройного хора приглашенных.
Когда он закончил восемь классов, то по совету отца подал документы в строительный техникум, куда и поступил с тройкой и четверкой. К тому времени их семья переехала, улучшив свои жилищные условия. Но он по-прежнему не забывал родной двор и частенько наведывался к друзьям. Те к тому времени совсем замучили местных пенсионеров своими ариями под гитару в подъездах и во дворе. Дворовая общественность в лице «гоминдановца», прозванного так старшим поколением молодежи, и седого любителя древесной флоры в неизменной пижаме, заботливо высаживавшем каждый год саженцы, которые упорно вырывались с корнем какими-то злоумышленниками, придерживалась прогрессивных взглядов. Юным оболтусам была выделена в подвале комната для разного рода спортивных и настольных игр. Чем бы дитя ни тешилось… Впрочем, не было учтено, что в таком возрасте не помешает и контроль. А юные спиртсмены, поставив в комнатке еле вместившийся в нее теннисный стол и оббив дверь жестью и снабдив ее энным количеством замков, организовали там нечто вроде клуба юных любителей зеленого змия. Стали захаживать к ним на огонек и девочки.
Новый год решили отметить с помпой и запаслись десятком-другим разносортных вин. Провожать старый год начали заранее, задолго до наступления нового. Когда кому-то показалось, что Новый год уже настал, все дружно закричали и в экстазе стали обниматься. И только придя домой, некоторые из них смутно слышали бой курантов. Леня провел ночь на холодном полу подвала, рядом с сараями. Безвозвратно были испорчены новые брюки-клеш.
На праздник русской зимы молодая компания отправилась, не забыв предварительно разогреть себя. Казалось, в парке собралась вся молодежь города. Парни и девушки в коротких шубках с хохотом съезжали с огромной горы, отдельные кучки компаний сливались в сплошной поток под тусклым светом фонарей, с трудом пробивавшимся сквозь тьму февральского вечера. Когда нетрезвая толпа мальчишек пэтэушного возраста заметила на своем пути двух одиноких девушек, то добрая ее половина с криками «Ура!» устремилась на штурм. Девичий визг перекрывался бессмысленным хохотом нетрезвой толпы. Из кучи копошащихся тел вынырнул юркий член лениной компании по прозвищу Фантомас. Он с гордостью демонстрировал резинки от чулок и смеялся радостным смехом довольного идиота.
ФАНТОМАС
Кстати, Фантомас был в их компании чуть ли не заводилой по части «культурных» мероприятий. Был он человеком в некоторой степени особенным. Начать хотя бы с того, что был он сыном военнопленного, и в паспорте в графе «национальность» у него значилось «поляк». У него было еще две сестры. Одна старше его, другая – младше. Все дети были от разных то ли мужей, то ли сожителей. Его мать звали именем Гертруда, которое можно было интерпретировать и как «героиня труда», и как косвенное доказательство принадлежности к женской половине арийской нации. Характер ее, в силу тяжелой жизни, был нелегким. Но трудилась она в своем госстрахе в соответствии с первым вариантом толкования своего имени до весьма преклонных лет и считалась одним из лучших «агентов».
Поскольку материальные условия требовали того, Фантомас был отдан в интернат, где нахватался всякого рода словечек из блатного жаргона и научился целоваться. Поэтому теперь он мог проговорить с девушкой несколько минут, а затем тут же начать целоваться с ней, невзирая ни на ее габариты (сам он был довольно субтилен), ни на окружающую обстановку, что вызывало уважение и зависть у его менее удачливых товарищей. После интерната он поступил в бурсу (на человеческом языке это означает ПТУ) и проявил недюжинные способности в работе с металлом. Дверь каморки с ее многочисленными замками и обивкой была исключительно делом его рук.
Однажды нелегкая занесла его на лыжную трассу, где он, находясь в приличном подпитии, стал оказывать назойливое внимание одной девушке. Когда же та отвергла его настойчивые ухаживания, оскорбленный Фантомас нанес ей удар лыжной палкой, сломав при этом переносицу. В результате он загремел «по малолетке», а потом перешел и во взрослую зону для продолжения перевоспитания. Вернулся он оттуда разительно изменившимся. Стал он серьезен, говорил всем, что прочел множество умных книг, в числе коих была и «Война и мир». Устроился он на один завод и со временем стал неплохим слесарем. Но тяга к спиртному и последствия какого-то тяжелого морального удара, полученного в местах не столь отдаленных, привели к тому, что он стал страдать эпилепсией. В результате работать он прекратил и стал существовать исключительно за счет своей матери. Каждый день он дежурит у магазина и просит у знакомых «сколько-нибудь» рублей на пропой души. Из жалости ему иногда подают мелочь. Несколько лет подряд он рассказывает, как он будет проводить ремонт квартиры и подробно описывает, какие строительные материалы он использует для этого. Он уже перенес тяжелый инсульт, но продолжает жить согласно лозунгу: «Пил, пью и буду пить». Впрочем, рука судьбы настигла его, и это «перекати-поле» завершило свое бесполезное существование на бренной земле.

СВЕТЛЫЙ ПУТЬ
Стали в их компании появляться и новые лица из соседних неблагополучных домов. Теперь под руководством одного из них компания по вечерам начала трясти деньги у одиноких прохожих. Однажды ими был до бессознательного состояния избит и оставлен на произвол судьбы в ночном сквере один парнишка. На Леню это произвело такое большое впечатление, что он рассказал об этом происшествии отцу. Тот посоветовал ему обратиться в милицию. А надо сказать, что незадолго до этого Лене попалась в руки книга некоего Тушкана под названием «Друзья и враги Анатолия Русакова». Написана она была сразу после смерти лучшего друга детей и физкультурников и являлась весьма актуальной для того времени, поскольку сотни тысяч уголовников по случаю данного события были отпущены на свободу. Повествовала она об одном молодом человеке, ступившем на преступную стезю, который затем отбыл срок в колонии, а впоследствии стал милиционером и боролся с преступностью, не щадя себя. Не нам судить о художественных достоинствах данного творения, но отметим, что с тех пор стало оно настольной книгой Лени.
Отправившись в милицию, он выложил все, что ему было известно о дурной компании. После чего органы организовали отлов членов «банды». Все, кто регулярно посещал комнатку в подвале, были допрошены и поставлены на учет в детской комнате милиции. К счастью, избитый паренек остался жив, и обошлось без судебных разбирательств. А Леня с того момента стал активно сотрудничать с органами, выступая в качестве понятого, а потом и помощника следователя.
Завершив обучение в техникуме, Леня был призван в наши доблестные вооруженные силы. Там он всегда ходил в первых рядах, поскольку дорос где-то до метра девяносто. Честно отдав долг родине, Леня возвратился в родные края. В милиции не забыли его и с радостью приняли в свои объятия. Затем он поступил в милицейскую академию в Питере, где страстно влюбился в молоденькую девятнадцатилетнюю секретаршу из своего вуза. Она отвечала его строгому вкусу: была небольшого роста и довольно симпатична, что, впрочем, свойственно большинству девушек ее возраста. Однако с годами почти все девушки почему-то становятся очень похожими на своих матерей. Так что молодым людям, прежде чем жениться, следует сначала повнимательнее приглядеться к своим потенциальным тещам.
Итак, была сыграна свадьба, и радостные молодожены вселились в однокомнатную квартиру родителей жены. Однако Леня испытывал некоторый дискомфорт, поскольку воспитание не позволяло ему заниматься сексом в одной комнате с другими людьми. Возникли и другие осложнения: Леня любил веселые компании, где рекой лились вино и анекдоты. К тому же он не привык и не был способен заниматься хозяйственной деятельностью, что раздражало тестя, хоть и выпивающего, но еще неплохого работягу. В конечном итоге, всего три месяца спустя брак распался, а Леня вернулся в свой родной город.
Он получил чин лейтенанта и стал работать следователем. Следует заметить, что у них в отделе публика работала самая разная. Например, был там узбек Касым. Он приехал на практику, но ему так понравилось здесь (или на родине у него не было никаких перспектив), что он остался в приветливом городе. Как все знойные южане он был неравнодушен к женскому полу, не пропуская ни одной юбки. Была у них в отделе секретарша Света. Пуританским поведением она не отличалась. И как-то Касым, разогретый винными парами и южным темпераментом, застав ее вечером за срочной работой, закрыл дверь и, разлевшись догола, принялся бегать за ускользающим предметом своей страсти. Судя по всему, обнаженное смуглое тело защитника закона не впечатлило искушенную Светлану, и пылкая страсть горячего среднеазиатского жеребца осталась неудовлетворенной.
Помимо рутинной работы члены отдела много времени проводили вместе: играли в карты, попивая дешевое винцо. К ним был вхож некто по имени Толя. Был он великолепным рассказчиком анекдотов и прекрасным собутыльником. Занимался он главным образом, тем, что делал чертежи разного рода памятников, обозначавших владения колхозов и совхозов. Надо думать, принадлежал он к тому многочисленному в то время племени стукачей, призванных, в том числе следить и за чистотой нравов, царящих в правоохранительных органах.
Постепенно пьянки стали неотъемлемой частью жизни нашего героя. Он даже получил прозвище «вождь краснорожих». По вечерам, приняв на грудь нужную дозу, он шел на танцы в клуб милиции, где «снимал» сговорчивых девушек. Вместе с собутыльниками ходил он с черного входа в пивной бар, где, сидя возле огромного бака, любил выпить пива с воблой, а на ночь отправлялся вместе с официанткой Таней к ней домой. Сказывались отцовские гены. Он получил чин старлея, но что-то не сложилось у него с начальством, и он был отправлен служить в медвытрезвитель.
ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ
Здесь он также нашел много родственных душ. Ко всему прочему под рукой было много конфискованного спиртного: в шкафчике, висевшем над головой у дежурного, всегда было чем поживиться. В трудные времена сухого закона и нехватки денежных средств труженики вытрезвителя ходили по камерам и спрашивали у задержанных, у кого есть в заначке деньги. «А нальешь, начальник?» – с надеждой спрашивали болящие. Но ответа не следовало. В конце концов собиралась необходимая сумма, и «хмелеуборочная» направлялась в какую-нибудь пригородную деревеньку за ящиком сухого или мокрого. После чего все служащие благородного заведения и их гости, включая и медика, женщину средних лет в очках, по очереди группами посещали чрево антиалкогольного транспортного средства и с удовольствием вкушали запретный плод.
Женщин у Лени хватало, вот только порядочные, немного познакомившись с его образом жизни, оставляли его. Однако нашлась и ему жена. Надо сказать, что с женой Лене повезло. Служила она аккомпаниатором в спортивной школе. Проницательный Толя, приглядевшись к ней, категорически констатировал: «Лучшей жены тебе, Леня, не найти». И как в воду глядел. Уж кто-кто, а уж он-то разбирался в женщинах. За каких-нибудь полчаса он мог уболтать любую самую строптивую стерву. Дома же перед женой он оправдывал свои ночные отсутствия служебной необходимостью.
Итак, женившись, Леня остепенился и почти перестал потреблять горячительное. Но пришла другая беда: он заболел. Болезнь его поразила редкая и называлась она «рожа». Он отрастил окладистую бороду, чтобы не было видно следов этой хвори. Правда, стоило это ему немалых усилий: в армии и милиции (кроме ВМС) не принято носить бороды. Однако для него было сделано исключение, и теперь во всем городе он был единственным бородатым милиционером.
Но служебная карьера его как-то не складывалась, и однажды ему пришлось подать в отставку. К тому времени его родители получили отдельную квартиру, а сам он обзавелся сыном и дочерью. Оказавшись на распутье, он поначалу храбрился и строил планы работы юрисконсультом в одной автоколонне. Но там тоже что-то не заладилось. И он стал переплетать книги, а потом организовал бригаду плиточников-отделочников, состоявшую в основном из бывших второгодников, с которыми он когда-то учился. Трудился коллектив на славу, но обильные возлияния и усилившаяся конкуренция со стороны более дешевой рабсилы из сопредельных государств в конечном итоге свели на нет амбициозные устремления его членов. Один за другим ушли из жизни его родители. Уже и сын отслужил в армии. Он же получал мизерную пенсию и в пятьдесят с небольшим был практически приживалом в собственной семье…
По тротуару, вдоль летящего потока машин, двигался бородатый человек, опиравшийся на палку. В нем трудно было узнать того щеголеватого мента, который когда-то разъезжал на служебной машине по этой же улице. Только внимательно вглядевшись в его усталое и почти старческое лицо, можно было с трудом различить черты прежнего человека, человека ушедшей эпохи.

Вообще-то настоящим библиофилом был его брат. Звали того Натан. В отличие от брата он не стал менять свое исконное имя и гордо пронес его через всю жизнь. Лет до сорока он проработал на заводе холодильников, был отличным работником и бригадиром. Но после того как в его кровь вселился фреон, он получил пожизненную группу инвалидности и осел дома. Жил он в доме, который был построен еще до революции и стоял на главной улице города. Поэтому все основные книжные точки были под боком. И Натан увлекся вполне легальной книжной спекуляцией. И весьма неплохо преуспел на этом поприще. Иметь машину по тем временам считалось признаком достатка. А она у него была. Впоследствии с подачи брата приобрел транспортное средство и Слава. По молодости они иногда чудили: для того, чтобы справить малую нужду, они ехали в любимое место отдыха местных жителей, километрах в пятнадцати от города, адекватное московскому Серебряному Бору.
Постоянной головной болью Натана была его жена, преподававшая в одной из школ. Всему городу была известна ее непреодолимая тяга к противоположному полу. Так что, за исключением Славы, пожалуй, все знакомые и друзья семьи переспали с ней. Слава не раз говорил об этом брату, но тот по природе своей был однолюб и никогда не изменял своей жене, хотя был красив той особой, не поддающейся описанию красотой, характерной для породистых мужчин и весьма ценимой женским полом. Не раз в молодые и более поздние годы Слава звал его в компании, но он упорно отказывался: «Мне ребенка нужно забрать из детского сада… Меня жена ждет..»
Натан махнул рукой на все художества своей половины и молча терпел ее присутствие. А в один прекрасный день она прославилась на страницах местной печати, оказав в нетрезвом виде сопротивление стражам порядка. Ведь, как известно, наша доблестная милиция строго следит за тем, чтобы граждане были спокойны, правда, еще больше она печется о своем собственном спокойствии и достатке. В итоге жена была с позором изгнана из школы с волчьим билетом и впала в состояние постоянной депрессии.
Гордостью Натана был его сын. Тот, закончив восемь классов, подал документы в музыкальное училище. Причем он не учился в музыкальной школы, не знал нотной грамоты, однако обладал абсолютным слухом. Ко всеобщему удивлению он был принят. После окончания училища он стал играть в ансамбле, который выступал в основном по кабакам и свадьбам. Женился он рано и по любви на кассирше из магазина на рыночной площади. Пошел он, видимо, в отца и был однолюбом. На заре перестройки, когда понемногу стали открываться шлюзы свободного плавания, сын с женой подали заявление на выезд на родину предков. И вскоре уже обосновались на земле обетованной, наслаждаясь райской жизнью на солнечных пляжах вновь обретенной родины. Сын нашел себя в сфере тамошнего шоу-бизнеса и занял еще свободную нишу русскоязычных музыкантов. Отец с гордостью демонстрировал всем его фотографии в обнимку с Глузским, Хазановым, Козаковым…
Годы и болезни подточили, в конце концов, здоровье Натана, и он, несмотря на свое желание умереть в России, отбыл на ПМЖ к сыну, захватив и свою дражайшую половину. Говорят, там и нашла успокоение его душа…
НОВЫЕ ВРЕМЕНА
Мы уже говорили, что Слава с подачи брата еще в советские времена занялся книжным бизнесом. Каждый год он ездил на юг, в один маленький приморский поселок на берегу самого синего моря. С собой он прихватывал чемодан дефицитных книг, распродав которые он мог позволить себе безбедно существовать две-три недели. Днем он ходил на море и ловил бычков, которых к вечеру продавал, что приносило доход и дополнительные удовольствия. Словом, жизнь его текла спокойно и размеренно, как широкий Днепр в районе Киева.
Однако тут к власти пришли люди, мнившие себя реформаторами, но, как правило, ни черта ничего не смыслившие ни в экономике, ни в политике, ни в людях. При этом они настолько были далеки от народа, что звезды на ночном небе казались по сравнению с ними цветами на клумбе перед домом. Главными их достоинствами были изворотливость и врожденная крестьянская хитрость. Вкупе с двумя «верхними» образованиями (университетским, обретенным благодаря направлениям от колхозов и заводов, плюс ВПШ) они сохраняли приверженность местным диалектам, ударениям и просторечным словам, что придавало им определенный шарм в глазах умиленных интеллигентов. Слава воспринял их приход довольно холодно. Не поддавшись всеобщей эйфории, он оставался ярым приверженцем советского строя. Ему казалось, что новые общественные пертурбации ничего хорошего не принесут. Как показало время, он оказался прав. Но это уже совсем другая история.
В типографию Слава устроился главным образом из-за книг. Зарплата, конечно, тоже имела значение. Но книги, вернее доход от их продажи, перевешивал любую зарплату. Они были основной статьей его дохода. Свежие издания признанных властью и популярных авторов, за которые люди расплачивались двадцатью килограммами макулатуры и долгим стоянием в очередях для ее сдачи, пользовались спросом, принося постоянный доход нашему герою. А теперь перед ним открывались безбрежные дали: стали выходить книги хороших и не очень зарубежных мастеров детективного и фантастического жанров. И пусть переводы в них были, как правило, неряшливы и косноязычны, поскольку штамповались не всегда трезвыми студентами, нуждавшимися в скорейшем получении смешных гонораров. Главным было то, что каждый уважающий себя гражданин считал необходимым иметь на полке все те книги, которые раньше можно было прочитать только в оригинале. Конечно, издавались Солженицын, Гумилев, Цветаева, Ахматова… Но все-таки основную часть продукции составлял книжный мусор сомнительного качества, десяток лет спустя перекочевавший в мусоропроводы.

КЛУБ
После смены Слава вынес десяток «бестселлеров» на себе через проходную, засунув их под ремень спереди и сзади. Он заплатил за них по пятерке. Но в отличие от иных он знал, где их можно сдать по десятке.
К тому времени во дворе местного физинститута уже открылся полулегальный книжный рынок. Его стали называть клубом. И местные библиофилы зачастили сюда по воскресеньям. Со временем к ним добавились и иногородние покупатели. Страждущие свежей макулатуры и бешеной прибыли приезжали со всех концов гигантской страны: от Владивостока до Калининграда. Так что на какое-то время небольшой областной центр превратился в некое подобие книжной Мекки. Мелькали подвижные как ртуть хохлы, с достоинством вели переговоры рассудительные прибалты, от кучки к кучке шмыгали нахальные, как воробьи, москвичи. Торговля расширялась, цены росли, покупателей становилось все больше. Рос спрос – росло и предложение. Симпатичный молодой человек в рваных ботинках, приехавший из города-героя Волгограда, указывая на этот недостаток в своем внешнем виде, просил сделать ему скидку для его устранения. Вечно нетрезвый и плохо пахнущий житель еще одного города-героя – Тулы, постоянно одетый в грязную тельняшку и напоминавший огромного хряка весом килограмм этак под сто тридцать, каждый выходной закупал по две-три сумки самопалов.
УС
Из местных продавцов наиболее колоритен был преуспевавший книготорговец по прозвищу «Ус». У него одного был свой магазинчик, арендованный в самом центре города. Туда и несли ему работяги свою добычу, а он перепродавал ее в Москве на Олимпийском, привозя оттуда другие книжки в ярких обложках. А поскольку среди цивилизованных людей всегда найдется определенный процент папуасов, его товар имел постоянный ажиотажный спрос. Однажды в клубе он отличился: изрядно разогревшись изнутри со своим другом и компаньоном, они захотели разогреться и снаружи. Раздевшись по пояс, они развели костер из упаковочной бумаги. Но при этом в костер по ошибке было отправлено несколько упаковок с книгами. Когда-то он закончил энергоинститут, но минуло тому немало лет, и бывший дипломированный инженер уже несколько лет, как подвизался на тучной ниве книжной спекуляции. Впоследствии он переселится в магазинчик поменьше, а затем и вовсе окажется под открытым небом и останется единственным книготорговцем на центральной улице города, живым памятником эпохи расцвета книжного бума.

КРЫС
Зачастил туда и один молодой мент в чине лейтенанта, взявший на себя нелегкую ношу пресечения воровства и спекуляции на самом прибыльном в то время рынке. Приходил он, естественно, в гражданском и в сопровождении двух мускулистых сержантов, одетых, разумеется, тоже не в милицейскую форму. В его облике было нечто крысиное: глаза были скрыты под дымчатыми стеклами широких очков; тонкая щеточка черных усиков подчеркивала внимательный нос, которым он постоянно что-нибудь вынюхивал; выступающая верхняя губа выдавала присутствие хищных зубов. Поэтому и кличку ему дали соответствующую: Крыс. В то время был он еще худ, как молодой и голодный крысенок. Он подходил к кучкам возбужденных покупателей и продавцов, спрашивал цены, ахал и охал, а затем вытаскивал красную книжицу и просил пройти с ним в отделение.
Однажды один работяга, пришедший на рынок впервые, предложил ему партию книг штук в двадцать. Он даже не очень торговался. Когда его спросили, сколько это стоит, он назвал сумму в двадцать р., но готов был уступить и по пятнадцать. Однако когда от него потребовали пройти в милицию, он искренне возмутился: почему другие торгуют, а ему нельзя? Его возмущение подкреплялось и сотней-другой граммов горячительного, которое он принимал регулярно, независимо от того, находился ли он на рабочем месте или вне него. По причине неповиновения преступника Крыс извлек газовый баллончик и прыснул тому в лицо щедрую струю «успокоительного». Однако вследствие сильного опьянения вора эта мера не дала надлежащего эффекта. Поэтому пришлось дать тому «добавки», после чего клиент был благополучно доставлен по назначению.
Незадолго до того Крыс закончил энергоинститут, но работать по специальности не захотел и пошел в менты. А поскольку с Усом его связывали общие институтские корни, то конфискованные книги он продавал именно ему. В результате довольны оставались оба: у Уса были постоянные дополнительные поступления товара и надежная крыша, у Крыса – гарантированный заработок плюс приличная раскрываемость хищений из типографии, чем не могли похвастаться другие его коллеги, основное внимание уделявшие либо радостям жизни, либо рутине бесплодных расследований.
Впоследствии, когда книжный рынок благодаря в первую очередь переизбытку книжной макулатуры, а также стараниям бдительного Крыса благополучно зачах, тот еще рыскал по квартирам воришек в поисках добычи. Но улов его становился все скуднее, и постепенно он переключился на более прибыльные наркотические и золотые дела. Со временем оброс он солидным жирком, пересел на иномарку и перестал здороваться со своим бывшим книжным компаньоном. Теперь для него не возникало никаких материальных проблем: когда он разбил свое новое авто, то сразу приобрел другое. Судя по всему, цыгане, ювелиры и спекулянты очень уважали его трудную и опасную службу.
ФИНИШ
Слава, разумеется, сразу стал вместе с Натаном завсегдатаем рынка. Он обзавелся постоянными клиентами. К тому же он собирался выйти на пенсию, хотя ему должно было стукнуть всего пятьдесят лет. Он рассчитывал, что власти учтут его безупречный труд в северных широтах, почетные грамоты и несостоявшееся предоставление к награде. Но советская власть в который раз разочаровала его, отказав ему в праве на заслуженный отдых. Это переполнило чашу его терпения, и Слава решил покинуть обидевшую его страну. Он стал оформлять документы на отъезд в Израиль. Жена не захотела уезжать вместе с ним на старости лет на чужбину. Здесь у нее были дочь и внук, а «берег турецкий» был ей чужд и тревожен. Он продал свой автомобиль и активно принялся распродавать свою большую библиотеку. По выходным он занимал место на рынке в куче торговцев, раскладывал ненужные ему теперь книги на русском языке и весело приветствовал знакомых, зазывая их выпить с ним.
Не забывал он и о книжном бизнесе. Сняв комнату поблизости от книжного клуба, он почти все время ночевал там, частенько приводя веселые компании молодых людей и девиц, коих на рынке было множество. Они же помогали ему сбывать книжную продукцию. По выходным он отправлялся в клуб и оттуда приводил клиентов на дом.
Однажды на базаре он повстречал своего бывшего подельника, случайным ветром занесенного в этот город. Они, конечно, выпили, вспомнили былые дни. Друг представил ему своего протеже, бывшего детдомовца. Было тому лет около восемнадцати. Он обладал ликом ангелочка и подвизался в рыночной торговле, помогая торговать продуктами удивительно некрасивой девице, у которой жил и которую обслуживал по ночам. В дальнейшем этот амур угодил на тюремные нары за ограбления пьяных, а после отсидки стал работать на рынке мясником. Слава взял его под свою опеку: давал советы, обучал правильно пить и торговать. Но совсем немного ему оставалось пребывать в этой стране.
Свое пятидесятилетие он с помпой отпраздновал в лучшем ресторане города, сняв для этого отдельный зал. Было много гостей, стол, ломившийся от деликатесов, танцы до упаду. Словом, было, что вспомнить. Но пришел тот хмурый день, когда Салману предстояло навсегда покинуть страну. И хотя он храбрился и говорил, что через пару лет будет ездить на машине с личным шофером, он, наверное, и сам не верил в эти несбыточные мечты.
Он уехал в темноту ночи, чтобы исчезнуть навек в далекой южной стране, где никому не был нужен. Он сразу понял, что его розовая мечта организовать танцевальный ансамбль и разъезжать с ним по разным странам столь же нереальна, как полет к другим галактикам. Поначалу он пытался чем-нибудь заняться: торговал чем придется вместе с какими-то грузинами, делал салаты в столовой при кибуце, за что его очень хвалили. Но все было как-то не так, чего-то не хватало. Может быть, настоящей родины? И он запил, запил еще больше, чем раньше. Конец не заставил себя ждать.
Теперь лишь маленький надгробный камень на сельском кладбище под Ашкелоном напоминает о нем. Безжалостное солнце раскаляет тысячи скромных кладбищенских плит, и лишь легкий пар, поднимаясь от них ввысь, напоминает небесам о людях, когда-то живших на земле.

Слава, мужчина сорока девяти лет от роду, работал электриком в областной типографии одного провинциального центра. Вообще-то при рождении его нарекли другим именем – Салман, но имя это было столь непривычно для русского уха, что называл он себя так исключительно в случае длительного запоя. Запои у него случались, хоть и не часто, но были довольно продолжительными и сопровождались тяжкими страданиями, длясь по неделе и больше. И если бы не жена, работавшая медсестрой, то не видать бы ему ни справок о тяжких хворях, ни постоянного места работы.
Итак, сегодня Слава как обычно пришел на работу к семи утра. Вместе с потоком пролетариев и мастеров он прошел через турникет на проходной. По пути ему встретились коллеги: Петя и Коля.
«Слушай, – тихо сказал Петя, – тут у нас начали печатать книжку из новой серии «Зарубежный детектив». Говорят, будет пользоваться спросом. Как ты думаешь, может, стоит взять?». Слава и без них был в курсе дела, но виду не подал. Изобразив искреннее удивление, он ответил: «Интересно. Надо бы посмотреть». «А мы уже взяли, когда были в ночную», – Петя заговорщицки подмигнул. Они зашли в подсобку, и ему были предъявлены тощие книжки в цветастых обложках, на которых гангстер со зловещим лицом держал в руках дымящийся пистолет. Слава полистал книжицу и изрек: «Ну что ж, пожалуй, по пятерке возьму».
Среди своих коллег слыл он экспертом в книжной области, поскольку уже несколько лет занимался продажей дефицитных книжных изданий. Но книги не были единственной сферой его деятельности. У него были связи в продовольственных и промтоварных магазинах и на складах, что он использовал в меру своих возможностей. Но это был совсем не тот масштаб, который был у него когда-то, во времена оны.
После окончания балетного училища в Риге он прослужил некоторое время Терпсихоре. Первая запись в его трудовой книжке была «балетмейстер», что потом вызывало такое искреннее изумление у начальников отделов кадров, как будто перед ними возникало какое-то экзотическое животное вроде кенгуру или страуса. Но довольно быстро он осознал, что искусством единым сыт не будешь, и активно занялся спекуляцией. У моряков он скупал джинсы и перепродавал их со стопроцентной выгодой для себя. Дома в шкафу росли стопки толстых пачек денег, чему несказанно была рада жена. Однако когда его повязали, она не захотела иметь ничего общего с антиобщественным элементом и немедленно подала на развод. Ни о каких свиданиях и передачах в КПЗ, разумеется, и речи быть не могло.
В тюрьме его тут же окрестили «балерун» и попытались опустить. Но, несмотря на свой на первый взгляд тщедушный вид, он сумел отразить все покушения на свою честь. Отбивался он с таким остервенением, что бывалые зеки его зауважали и отдали приказ оставить в покое. Ему помогло дворовое послевоенное детство, когда частенько приходилось драться с гораздо более старшими и крупными хулиганами. За спекуляцию ему «впаяли» семь лет, которые он от звонка до звонка оттрубил на зоне. Вскоре после освобождения статью, по которой он сел, отменили…
Отсидев, он подался на стройки народного хозяйства в Сибирь. Работал электриком на дальних ЛЭП, ударным трудом доказывая свое перерождение. Он получал за ударный труд почетные грамоты и даже был представлен к награде Родины, но по известным причинам не прошел конкурс. Несмотря на все притеснения, он уважал советский строй, хотя и не разделял его взгляды в экономической области. Когда-то, до революции, его дедушка был местечковым раввином. И ему, наверное, генетически передалась память о запрете евреям покидать черту оседлости, за что те и ненавидели царскую власть. Хватало и других ограничений. Впрочем, впоследствии отрекшиеся от иудейской веры местечковые отпрыски сыграли не самую последнюю роль в свержении этого ненавистного режима и получили окончательную свободу, перестав быть белыми неграми в феодальной стране.
Наконец, в полдень жизни он вернулся в родной городок. Был он шустр и общителен. Так что знакомых у него было много, и в самых разных сферах. Однажды с одним из приятелей он разделил компанию с двумя симпатичными девушками, одна из которых была диктором на местном радио и пребывала впоследствии гласом города на протяжении лет пятидесяти.
Тогда была она молода и ветрена, как все артисты. Совсем недавно она еще играла в театре. Это потом она станет святошей и будет «закладывать» всех «поддающих» журналистов и работников радиовещания. А пили в те славные времена практически все и даже бравировали этим, как в Америке тогда считалось в порядке вещей иметь штатных любовников и любовниц. Потом она родит сына, который вырастет и станет главным наркологом города, добрые три четверти мужского населения которого потребляли исключительно бормотуху за рубль тридцать; так что годам к сорока в жилах трудящихся текло больше этого благородного напитка, чем крови.
В тот вечер они выпили шампанского, потом чего-то покрепче. А затем его приятель, известный городской ловелас, подал команду в духе Буденного: «По кобылам!» Ночь была бурной, долгой и необычайно приятной для всех участников сходки. Именно тогда Слава прославился на весь город своими исключительными половыми возможностями и величиной гениталий и стал желанным гостем во многих домах. К тому же перед благосклонной компанией он мог сбацать цыганочку и крутануть пару пируэтов.
Но надо было искать и тихую семейную гавань. И Слава выбрал себе жену. Он познакомился с ней на одной из вечеринок, и в ту же ночь они обрели друг друга. У нее была почти взрослая дочь, собиравшаяся замуж, жила она в пригороде и работала медсестрой в психбольнице. Отчество у нее было Ивановна, что указывало на отсутствие у них общих корней в древнем генеалогическом древе. Но для Славы это было неважно. Главным было то, что он обрел понимание и надежный тыл.

Стоял конец восьмидесятых. Воздух свободы пьянил и вселял надежды в сердца размороженных граждан умирающей великой державы. Во всех газетах и журналах каждый день появлялись материалы, разоблачавшие профашистский режим эпохи сталинизма. Зарождались первые кооперативы, появились первые миллионеры. Люди мечтали стать брокерами, дилерами или на худой конец торговать на рынке. Толпы челноков заполняли поезда, шедшие в Польшу, летели за шмотками в Турцию и Китай. Поезда, прибывавшие из Москвы, были перегружены непомерным количеством сумок, коробок, ковров. Все это поступало на рынки, которые поражали иностранцев изобилием народа и дикой толчеей, которую они иначе, как «сумятица», не называли. Люди в трамваях предлагали друг другу бартеры типа: вагон спичек на полвагона мыла. Из воздуха появлялись бешеные деньги, чтобы тут же растаять как мартовский снег. Пышным цветом расцвел криминал: по ларькам ходили несовершеннолетние собиратели дани, а по ночам поджигали их; каждый день находили трупы. Словом, смутное время пришло на Русь…
На каждом углу слышалось жалобное блеяние сладкоголосого «Ласкового мая», звучали горькая «Россия» Талькова и мистический голос Цоя. Проходили бесчисленные митинги: коммунисты под алыми знаменами призывали всех не поступаться принципами, распевали песни приверженцы «Памяти» в офицерских сапогах, демократы мощными колоннами запружали улицы городов… Страна, доселе тащившаяся на телеге, влекомой старой клячей, вдруг как будто пересела на скорый поезд и понеслась с такой бешеной скоростью, что пейзажи за окнами стали мелькать с калейдоскопической быстротой.

ГЕНЕЗИС
Наша история началась в тот прекрасный сентябрьский день, когда в одном из роддомов небольшого областного центра родился семимесячный мальчик. Оказался он на удивление здоровеньким. Рос сообразительным и подвижным. Папа его работал инженером на местной ТЭЦ, мама – а именно она была главной в семье – трудилась мастером на конфетной фабрике и по совместительству была народным судьей. Семья считалась русской, и фамилия у нее была соответствующая, хотя все родственники у нее были почему-то евреями. Вольдемар (так назвали нашего героя) рос вместе с сестрой, которая была старше его года на полтора. По странной ли воле природы или еще по какой причине, но были они разительно непохожи друг на друга: ее волосы были рыжими, как у древних скифов, его же – черными, как у наших любимых азиатских братьев. Ее кожа была бела, его – смугла. Единственное, что было у них общим – это бурный темперамент и стремление к лидерству. Проще говоря, она была по своей натуре стервой, а он – стервятником.
Поскольку в те далекие пятидесятые существовал большой дефицит на места в детских садах, что, впрочем, свойственно и более поздним временам, Вольдемар опекался нянькой. Была эта особа закалена жизненными невзгодами и возмещала нынешний их недостаток каждодневными легкими возлияниями. Поэтому, выходя на прогулку с малышом, она непременно заглядывала в один или два пивных ларька, коих было немало в том небольшом городке. Прикладываясь к кружке, она делилась глотком-другим с Вольдемаром. В конечном итоге он привык получать свою ежедневную порцию, о чем и дал знать своим родителям во время гуляния в городском парке. Когда семейство проходило мимо пивного ларька, малыш, еще не умевший артикулировано оформить свои мысли и желания, издал звук, напоминающий далекий паровозный гудок, и требовательно вытянул руку в сторону толстой тетки, приветливо смотревшей из ларька бесцветными заплывшими глазками. После чего нянька была немедленно уволена, а Вольдемару через знакомых в срочном порядке было найдено место в детском саду. Там Вольдемар получил первые уроки общественного воспитания и, надо думать, был не на последних ролях.
Когда подошел срок, Вольдемар был отправлен в школу. Маленький, похожий на цыганенка, с живыми глазками, мальчуган влился в разношерстный коллектив класса. Характерной особенностью ареала его школы было то, что как минимум половину ее учащихся составляли дети из бараков. Бараки эти были компактно построены еще немецкими военнопленными и являли собой как бы небольшой отдельный мирок, напоминавший тюремную зону в мирном городе. Отличие ее от настоящей состояло в том, что жили здесь семьями. Поэтому, подобно любовному взращиванию династий потомственных шахтеров, академиков или генералов, здесь в изобилии производились на свет будущие профессионалы-рецидивисты.
В классе Вольдемара было некое подобие детской мини-зоны. Поэтому ему с первых дней пришлось отвоевывать свое место под солнцем при помощи самого примитивного оружия – кулаков. Этого ему в определенной степени удалось добиться, хотя, конечно, в паханы он не годился. Учился он неплохо, все схватывал на лету, но уроки делал минут за пятнадцать и больше внимания уделял играм на свежем воздухе.
До пятого класса он учился на одни пятерки. Однако затем начались трудности: его усидчивость явно оставляла желать лучшего. К тому же в это время лидерами в классе продолжали оставаться потомственные рецидивисты. Однако со временем они как-то рассосались, и классу к восьмому почти все переселились кто в интернаты, а кто и повыше – в колонии. Вольдемар увлекался многим: от спорта до музыки, но чтение не было среди его любимых увлечений. Однако язык его был неплохо подвешен, и к классу к седьмому он уже мог спорить с учителями, был в курсе всех сплетен.
В параллельном классе учился Антон Козлов. Это был умный мальчик, настоящий лидер, первый во всем: учебе, спорте, общественной жизни. Он-то и увлек Вольдемара журналистикой, приведя его в редакцию местной молодежной газеты. В восьмом Вольдемар впервые увидел в газете свою статью. В ней разбирались какие-то очень важные проблемы социалистической школы. Потом пошли другие статьи на не менее важные темы. Но именно в этом возрасте появились и проблемы со здоровьем. У него стало развиваться некое подобие болезни Паркинсона. Надо заметить, что Вольдемар посещал музыкальную школу по классу баяна и еще после седьмого класса начал ездить в пионерские лагеря в качестве баяниста. Но эти поездки не способствовали улучшению его здоровья. Скорее, наоборот. Подчас его бурная энергия и не всем приятный характер порождали врагов, которыми он не раз бывал нещадно бит. Поэтому изредка он мог теперь ни с того ни сего начать сучить ногами или даже упасть и дергаться.
Однако все это были мелочи по сравнению с тем, что он классу к девятому определился с жизненной целью. Теперь он все больше времени проводил в редакции, писал статьи по ее заданиям. Получив удостоверение внештатного корреспондента, он бесплатно проходил на футбол. А надо сказать, что в то время в городе царил настоящий футбольный бум: местная команда «Марс» стояла на пороге класса А. Правда, к сожалению, она туда не попала. Видимо, не хватило административного, а главное финансового ресурса у «марсиан»: за счет сомнительного пенальти ее обошла команда из более богатого южного угольного региона. Был подан протест, но его отклонили, как безосновательный.
Излюбленной темой для него были евреи. Он ненавидел их со всем пылом юношеской души, считал виновниками всех бед русского народа. Впрочем, это не мешало ему поддерживать теплые отношения с некоторыми представителями этого народа, особенно с теми, кто мог быть ему полезен.
К концу школы перед Вольдемаром встала дилемма: ехать покорять Москву или оставаться у себя в провинции. Трезво оценив свои возможности, он решил остаться и поступил на филологический в местный пед. Но ниву журналистики продолжал вспахивать столь же тщательно: писал заметки, постоянно был на виду.
ИНСТИТУТ
В институте он подружился с одним носатым диссидентом из интеллигентной семьи. Это был типичный представитель многочисленной еврейской диаспоры нашей страны. Он отслужил в армии и учился на курс старше. Выделялся же этот отпрыск древней нации главным образом своим пристрастием к спиртным напиткам и лицам женского пола, у которых, по его словам, имел безоговорочный успех. Однако сведущие люди были осведомлены о его тайной привязанности и к мужскому полу. Был он из интеллигентной семьи, и в обращении был приятен и остроумен, однако мог посплетничать и позлословить. Вот к нему-то и прилепился Вольдемар, жаждавший проникнуть в тайны плотской любви. Одно время они то ли вдвоем, то ли втроем обслуживали одну мадам с иняза. Когда же она забеременела, то они сбежали в кусты, дрожа, как зайцы: ведь она могла указать на любого из них как на отца будущего ребенка. Но все счастливо закончилось, и радостные донжуаны продолжали свои похождения. Впоследствии их пути разошлись, но в душе Вольдемара его старший друг оставил глубокий след.
АЛЕКСИС
На соседнем факультете учился еще один представитель древней нации. Он собирался подвизаться на ниве физики и математики, во всем подражал своим кумирам Эйнштейну и Хемингуэю: носил бороду и курил исключительно трубку. В свое время мама определила свое блестящее чадо в специализированный физическо-математический класс, а затем даже перевела в школу для особо одаренных при МГУ. Но, очутившись в столице, чадо потеряло голову от свалившейся на него свободы. Не обладая актерской внешностью, он использовал все свои умственные способности для покорения женских сердец, в основном бывалых женщин, любивших мальчиков. Учеба отошла на самый последний план, и в один прекрасный день он очутился за воротами престижного учебного заведения. Вернувшись на родину, несостоявшийся гений поступил в обыкновенный пединститут на физмат. Но, проучившись там пару лет, он понял, что наука – не его призвание, и решил заняться журналистикой. Начал он не с молодежной газеты, а сразу с главной, областной. Там трудился один из многочисленных бывших любовников его матери, к тому же брат по крови. Его дебютная статья затрагивала очень насущную, а главное, свежую тему общественных туалетов: говорилось об антисанитарии, царящей в них, отсутствии мыла и пр.
Между Вольдемаром и Алексисом, разумеется, быстро возникли неприязненные отношения. Алексис, зная пристрастие Вольдемара к распространению сплетен, специально слил ему однажды дезу. Когда же ситуация прояснилась, оба представителя почтенной нации элементарно накостыляли друг другу по шее. Их вражда продолжалась до последних дней несостоявшегося гения. Блестящий рассказчик анекдотов и поставщик афоризмов и каламбуров проработал корреспондентом областной газеты до конца ускорения и перестройки. После чего попытался создать свое собственное печатное издание. Материалы для него он черпал в основном из свежей прессы в читальном зале. Однако в конце концов издание прогорело. Он перепробовал множество дел, одно время занимался обивкой дверей, с грустью отмечая, что его менее талантливые однокашники уже имеют ученые степени и заведуют кафедрами. Наконец, он решил заняться книгоиздательством.
Еще со школьной скамьи главным его хобби были анекдоты. Знал он их великое множество. Записывая их в сокращенном варианте в записные книжки, он потом стал подходить к мужикам, вышедшим покурить со свадьбы, и выдавал их короткими очередями, предлагая ассортимент согласно присутствующему контингенту. Естественно, он становился душой компании и самым желанным гостем за столом. С тех времен анекдотов у него скопилось великое множество. Посему он решил объединить их в книге под названием «История СССР в анекдотах».
Кстати, следует упомянуть, что к тому времени он был женат уже в третий раз, причем от каждого брака у него было по сыну. Поэтому сейчас на улицах этого небольшого города часто можно встретить молодого Алексиса с такой же сутулой спиной, но без трубки, непонятно только которого по счету.
Итак, решив стать книгоиздателем, он взял приличный кредит в банке, сделал заказ на триста тысяч экземпляров в местном типографии, обзавелся дипломатом из крокодиловой кожи и офисом в центре города. Теперь он организовал свою фирму и важно ходил со своей любимой трубкой, выдавая блестящие афоризмы. Отпечатали первые тридцать тысяч тиража. Однако со сбытом как-то не заладилось. Почему-то никому не были нужны его остроумные анекдоты.
Подходило время выплат долгов. Кредиторы становились все менее вежливыми. А в один прекрасный день к его дому подъехала машина, из которой вышел шофер одного из его заимодавцев. Кстати, долг был тысяч на тридцать, но это так, к слову. Войдя в квартиру, шофер застал Алексиса в состоянии полной прострации: тот пил горькую в одиночку. С трудом оторвавшись от грустных мыслей и стакана, Алексис обратил внимание на вошедшего. Тот что-то угрожающе говорил ему, а потом схватил со стола утюг и несколькими ударами размозжил ему голову. Убийце дали три года по причине состояния аффекта из-за измены его жены с Алексисом. В скобках укажем, что через пару лет убийца уже гулял на свободе. Несостоявшийся гений ушел из жизни в 36 лет. Его единственное творение – книга в красном переплете – еще несколько лет назад пылилась в темных углах книжных магазинов.

ПУТЬ К ВЕРШИНЕ
Институтские девушки Вольдемара не любили. Общежитские и городские гуляли с кем угодно, только не с ним. Но он не отчаивался и утешался на стороне, с теми, кто плохо его знал. Студенты же не то чтобы не общались с ним, но брезгливо предпочитали в свои компании не брать, зная о его выдающемся умении распространять сплетни и стравливать людей друг с другом.
Когда он учился на последнем курсе института, его сестра сменила гордую русскую фамилию Корнеева на Фейтлину, выйдя замуж за школьного учителя. Это глубоко задело неистового Вольдемара. Он даже попытался поставить на место оскорбителя чести семьи, но был жестоко бит и, в конце концов, вынужден признать свое поражение. «Да еврей я, ребята, еврей,»- говорил он в компании близких друзей после пятой рюмки.
После окончания института отец помог Вольдемару избавиться от обязательной двухгодичной ссылки в деревню по распределению. Вольдемар отправился служить под знамена маршала Устинова. К тому времени его болезнь в силу каких-то непонятных причин сошла на нет. Отслужил он один год, играя на баяне по окрестным гарнизонам, и без особых конфликтов со старослужащими.
Вернувшись на родину, он очутился в молодежной газете. Теперь он разъезжал по области, писал восторженные статьи о молодых доярах и ветеранах войны. Главной особенностью его статей была исключительная верноподданность делу партии и правительства и только радостные тона при описании нашей счастливой жизни. Был он на неплохом счету.
Он подружился с ответственным секретарем газеты, лишившимся еще в молодости обеих ног. Вместе пили они с секретаршами и проводили с ними жаркие ночи. Но секретарш им показалось мало. Тогда они переключились на молодых поэтесс, жаждавших увидеть в газете свои пылкие стихи. Однако вскоре эта лавочка была прикрыта. Сведения об их похождениях дошли туда, куда надо, и оба были с треском выставлены из печатного органа молодых коммунистов.
Казалось, судьба нанесла Вольдемару убийственный удар. Но тут на помощь ему пришла его мать. Она буквально на коленях умоляла строгое начальство (а им был первый учитель Вольдемара редактор Вулканов) не изгонять его из любимой профессии. Начальство вняло мольбам несчастной матери, и Вольдемар был переведен на радио. Здесь он в принципе выполнял ту же работу, что и на прежнем месте. Только теперь стал он еще и выступать по радио, рапортуя о надоях и урожаях зерна и картофеля в нечерноземной, но процветающей области эпохи развитого социализма.
Прекрасно зная, что детей ему иметь нельзя, он стал жить с дамой, имевшей маленького ребенка. Но была та дама депутатом горсовета и обладала кое-какими связями в верхах. За счет каких достоинств, история умалчивает. Вольдемар был переведен на должность директора областного информационного управления сельского хозяйства. Дела его шли в гору. Он стал начальником, пусть и небольшим. В его подчинении находилось пять человек. Перед начальством он стоял на задних лапках и был готов на все. Зато на тех, кто был ниже его, он вымещал всю свою неутоленную жажду власти. Но наступили новые перестроечные времена, и отдел Вольдемара закрыли за ненадобностью.
И Вольдемар снова вещал по радио, теперь уже об успехах перестройки и гласности. Он получил свою программу на местном телевидении, был всегда на виду у начальства и старательно угождал всем капризам власть имущих. И он дождался своего часа. Когда на пост мэра был назначен его соплеменник Зыгмантов, тот вспомнил о сообразительном и услужливом журналисте и взял того к себе помощником.
Теперь Вольдемар всюду ходил с новым мэром: на собрания, на презентации, просто в народ. По телевидению охотно показывали его фотогеничное лицо и записывали гладкие комментарии. Он даже пирожок носил такой же, как и его шеф, только другого, белого цвета. На прежних знакомых он теперь смотрел с прищуром и свысока.
В те веселые времена город побратался с одним районным центром в Германии. Делегации с гуманитарной помощью и без приезжали оттуда почти каждую неделю. Вольдемар присутствовал на всех приемах. На одном из них он познакомился с немецким бизнесменом по имени Вальтер. Бизнесмен был удачлив. Он нескончаемыми фурами перегонял в область маргарин и прочие дефицитные продукты, получая взамен полноценную валюту. Вольдемар поделился с ним своей мечтой возглавить собственный канал на местном телевидении. Тот пообещал ему свою поддержку, тем более что собирался организовывать здесь филиал своей фирмы. Это потом выяснится, что бизнесмен этот был на самом деле никакой не бизнесмен, а отставной дантист, а продукты перегонял просроченные. Но кто ж знал, что и на Западе, в самой Германии, могут жить прохвосты? А тогда, когда немец предложил Вольдемару возглавить на первое время филиал своей фирмы, тот, в надежде на радужные перспективы, согласился и пожертвовал своим престижным местом.
На первых порах дела в фирме шли отлично. Был нанят штат высококлассных переводчиков и менеджеров. Вольдемар обзавелся подержанной иномаркой, что по тем временам было весьма престижно в заштатном городке, хоть и находившемся поблизости от границы. Правда, поездить как следует на шикарном авто ему не пришлось. В один прекрасный день, вернувшись с работы, он обнаружил свою квартиру абсолютно пустой. Все было вывезено подчистую, вплоть до роскошной люстры и любимой шкуры белого медведя, подношения одного бизнесмена с севера. Какой доброжелатель навел воров на его квартиру, так и осталось для Вольдемара загадкой. Авто пришлось продать. Вдобавок и в фирме дела шли все хуже и хуже. Местные власти наконец просекли, с кем имеют дело, и стали сворачивать сотрудничество с германским Остапом Бендером. И вскоре фирма приказала долго жить. Вольдемар вроде бы оказался у разбитого корыта.
Однако не таков был Вольдемар, чтобы сдаться сразу. Да и связи могущественной жены помогли. И он снова оказался советником у мэра. Но дни того на посту были уже сочтены. На гребне выборного шторма на гордую скалу власти был вынесен новый мэр, который был коренным крестьянским сыном. Он не жаловал инородцев и набрал свою команду из русаков.
Но Вольдемар не терял присутствия духа. Уже несколько лет в городе существовал одноименный журнал, прославлявший местные власти и получавший за это солидные дотации. Его редактором был давний коллега Вольдемара. Собственно, этот журнал был его детищем. Используя свои связи, Вольдемар путем интриг и обмана отвоевал журнал себе. Теперь он хвастался всем знакомым, что журнал – это дело его рук, в нем будут печататься интересные факты из истории старинного русского города. Все актуальные события местного масштаба будут отражены на его страницах. Никаких стихов, никакой бульварщины – только политика и история. Да к тому же и цена этого иллюстрированного издания – всего семь с полтиной. Все примерно так и обстояло. Вот только каждый номер этого журнала начинается с четырех-пятистраничной колонки главного редактора, где он берет интервью у самого себя любимого. Его пространные высказывания чем-то напоминают зажигательные речи некоего политического деятеля, жившего не так давно в одной европейской стране. Впрочем, пока будет существовать мир, такие люди разных рангов будут стремиться к власти и добиваться ее. Ибо нормальных людей она не интересует. Потому что они – ЛЮДИ.

Когда у них в школе появился Пьер Бомжеватов, стало жить еще веселее. Был он родом из Душанбе и приехал с женой и маленькой дочкой. Как потом выяснилось, жена у него была то ли вторая, то ли третья по счету. С первой он расстался еще в институте, успев произвести на свет наследницу. А некоторое время спустя его бывшая жена вышла замуж и засобиралась с мужем в Израиль. У Пьера испросили разрешение на отказ от отцовства, на что он согласился, получив за это определенную мзду. Очередная его жена была балериной. В те славные советские времена в Душанбе еще существовал республиканский театр, но этот очаг культуры хирел день ото дня. В дни агонии строя в зале во время спектаклей сидели только мужья балерин и изо всех сил аплодировали женам.
Закончил Пьер физинститут. Его специальностью были прыжки в воду с трехметровой вышки. Он даже имел звание мастера спорта. А когда распался Великий и Могучий, он едва не попал на Олимпийские Игры от Таджикистана. В то время, когда в его уже независимой стране началась война, Пьер работал в детском садике с водным уклоном. Работа была не пыльная: днем он обучал плаванию детишек, а вечерами – сотрудниц данного заведения. Так что своей жизнью Пьер был доволен. Затем несколько недель он проработал на ТЭЦ, где не преминул продолжить свою профессиональную деятельность по сексуально-алкогольной программе. Вообще в нем пропал незаурядный талант сутенера и тамады.
Однако вскоре случилось событие, в корне изменившее его жизнь. К тому времени граница с Афганистаном уже была открыта, и доблестные душманы приезжали на выходные оттянуться на родину предков. Отдыхали они в соответствии со своим вкусом: обкурившись гашишем, устраивали пальбу по всему городу. Под это наркотическое веселье и попал автобус, на котором Пьер возвращался с ночной смены. Стрельба была нешуточная – из гранатометов. Автобус был превращен в груду искореженного металла. Стоны и крики раненых потонули в грохоте дьявольского салюта. Пьеру оторвало полноги. Около года он провалялся по госпиталям. Сначала в Душанбе, где палаты заботливо инспектировались бандитами на предмет обнаружения лиц славянской национальности. Если таковые оказывались в наличии, они выносились во двор и тут же расстреливались. А надо сказать, что Пьер, несмотря на неазиатскую фамилию, внешность имел самую таджикскую. Поэтому он и уцелел в ходе зачисток в отличие от многих местных русских, знавших таджикский не хуже его.
Жена не оставила его и следовала за ним повсюду. Госпитальная эпопея закончилась для Пьера в Калининграде, откуда он перебрался в один небольшой областной центр. С трудом продав тысячи за полторы долларов свою трехкомнатную квартиру в центре Душанбе, его родители перебрались к нему. Так они оказались все вместе в одной небольшой комнатке семейного общежития. Устроился работать Пьер в школу рядом с общагой. Преподавать он взялся физкультуру и ОБЖ. Ученики любили его уроки. Был он суров, но справедлив. Рукоприкладством не злоупотреблял, однако был остр на язык и каждому приклеивал кличку, а, если было надо, зло высмеивал. Кстати, Любочкины уроки ученики тоже любили. Да так, что при опросе на любимый предмет она набирала процентов 75. Пьер шел вторым.
Однако вернемся к нашим баранам. Пьер быстро нашел себе родственные души среди некоторых представительниц профессии сеятелей разумного, доброго и вечного. Любочка и Нинка были в первых рядах. Рядом с медпунктом была комната для спортинвентаря. Вот там-то и устраивались на первых порах корпоративные вечеринки, заканчивавшиеся спариванием. Но Любочке Пьер сначала не понравился: слишком черный и нахальный. Впрочем, это не мешало совместному спариванию. В свободное от работы время Пьер любил носить чалпан, одеяние таджикских пастухов (это никакого отношения не имеет к актрисе Чулпан Хаматовой, хотя, впрочем, какая-то лингвистическая связь прослеживается).
Со временем Любочка нашла себе обеспеченного любовника. Получая всякий раз от него подарки, она удивлялась, почему раньше не завела себе «кормильца». Впрочем, жениться он отказывался наотрез.
Стукнула входная дверь. Это пришла Оля. «Ну, как дела?» – голос Любочки был спокоен. «Да нормально» – Оля, хорошо знавшая свою мать, не стала особенно распространяться о том, что у нее снова возникли проблемы с математикой. Опять этот яйцеголовый Кузнецов выставил ей «неуд». Ну да ничего, ведь все оплачено: не станут же ее гнать из-за какой-то математики… Наскоро поев, она ушла в свою комнату и села там за компьютер. Найдя сайт «Братья меньшие», она с головой погрузилась в него.
С тем мужиком Любочка прожила около полутора лет. Встречались у него на квартире по два-три раза в неделю. Ездили исключительно на такси, ходили в рестораны. Случались у нее и мимолетные интрижки: то с каким-нибудь Мишкой с «железяки», то с очередным ментом, приехавшим усмирять ее пьяного мужа, которого она сама пыталась ударить сковородкой по голове, будучи в еще большем, чем он, подпитии. В конце-концов любовник что-то почувствовал и, не сказав ни слова, прервал всякие отношения. Для нее это был сильный удар. Она была настолько уверена в том, что он ей все простит, что потеряла всякую осторожность. И потом, потерять такую конфетку, которая сама убежала от тебя… Она была в полной растерянности.
И тут на помощь ей пришел Пьер. Он поддержал ее в трудную минуту. К тому времени его бросила жена. Она завербовалась в армию и уехала с дочкой в Ярославль. Там ей давали квартиру. Поэтому теперь, оставшись один, Пьер пустился во все тяжкие. Он спал с обеими соседками по общежитию, уборщицами в школе, с не совсем и совсем опустившимися одинокими родительницами… Любочку он поддержал безоговорочно. Теперь они везде были вместе. Он пил с ее мужем, потом укладывал его спать и шел в соседнюю комнату к Любочке. А дочь в это время не спала. Она уже много повидала, эта дочь. И бесконечные хождения по школьному коридору в ожидании, пока закончится очередное застолье в кабинете у директора, и ночные мамины отлучки на два-три часа, когда она просыпалась и в страхе лежала до ее прихода, вглядываясь в жуткие ночные тени. Пьер стал лучшим другом ее мужа. Они даже вместе ходили «по бабам».
Но в один прекрасный день в клубе был какой-то очередной вечер-пьянка. И Любочку пригласил на танец Алексей, главный инспектор всех машинистов. Недавно он развелся со своей женой. Приехав из командировки, он застал ее с любовником. Собрав вещи, он ушел к другу, а назавтра подал на развод. Теперь он был одинок и искал верную и преданную душу. Он обрел ее в Любочке, которая, не задумываясь, бросила всех мужиков, в том числе и мужа, и вышла замуж за Алешеньку. Пьер был вне себя от ярости. Его кинули, как мальчишку, даже не поставив в известность. Алешенька баловал Любочку: покупал ей дорогие колечки и сережки. Словом, носил на руках. И вот теперь ее ждала тихая семейная гавань. Когда прошла эйфория первых месяцев семейной жизни, они стали вместе пить. Но она уже понимала, что ничего нельзя изменить, и жизнь будет такой же серой, как та паутина, что день ото дня все больше распускается на кухонном потолке.
С улицы опять донеслось: «Либе, либе, аморе, аморе… Любовь…». Солнце неумолимо клонилось к закату

Стоял один из тех ясных солнечных дней, которые бывают только в апреле. Весело чирикали воробьи, солнечные блики прыгали по пыльной мостовой, а воздух пьянил и заставлял сердце биться сильнее. Все пробуждалось от зимней спячки.
Любочка мыла окна, а из раскрытых окон соседних домов неслась бессмертная песня: «Синенькая юбочка, ленточка в косе, кто не трахал Любочку, Любу трахал все…».
Муж был на работе. Он занимал очень ответственный пост: инспектировал машинистов. Поэтому был весьма уважаемым человеком в депо и его окрестностях.
Сегодня у нее был выходной, и по этому случаю она решила заняться уборкой. Но с самого утра ее упорно не оставляли в покое воспоминания. Картины близкого и далекого прошлого беспрерывно преследовали ее. И не все они были такими же солнечными, как этот поющий апрельский день.
К своим сорока она еще сохранила прежний шарм, хотя он и изрядно увял. Поэтому приходилось активно пользоваться косметикой. Вчера вечером они опять изрядно выпили. К ним в гости приходила ее лучшая подруга Нинка, дама гренадерского роста, пившая много и никогда не пьяневшая. У той был муж, вконец спившийся работяга, и всю себя она посвятила дочери, бывшей теперь замужем в Москве за крутым бизнесменом. Просидели они допоздна, приговорив приличное количество бутылок. И вот сегодня с утра в голову Любочке почему-то неотвязно лезли воспоминания. Они приходили не в хронологической последовательности, а как бы всплывали из глубин памяти отдельными бессвязными картинами.
То ей почему-то вспоминался вступительный экзамен в институт по черчению. У них в школе этот предмет не преподавали, но как она умудрилась сдать его на «пять», она до сих пор не могла понять. То ли преподаватель поддался ее чарам, то ли сам Бог помог ей. Но в тот день она поняла, что поступила, и радость ее рвалась наружу как жаворонок в безоблачное небо.
То вдруг ей вспоминался тот день, когда она узнала о том, что утонул Борис. Синее небо внезапно почернело… Или это потемнело у нее в глазах? Борис любил ее преданно, беззаветно. Он служил в каком-то южном гарнизоне и раз в год приезжал к родителям. Неотступно ходил за ней, девятнатнадцатилетней голубоглазой блондинкой, и она тоже была неравнодушна к нему. Но дело не заходило дальше жарких поцелуев. Все, что ниже пояса, было под строгим запретом – таково было воспитание ее матери, женщины строгой к себе и другим. В тот день, когда Борис возвращался на службу, она пообещала ему выйти за него замуж. Потом они писали друг другу страстные письма, полные той глупой чепухи, которая понятна только влюбленным сердцам.
Но в один прекрасный день из Сибири приехал в отпуск сосед. Его родители жили неподалеку, в желтом доме с подсолнухами под окнами. Было ему лет под тридцать, кожа его была смугла, как мореный дуб, а руки – жилисты и мужественны. Как-то раз на танцах он пригласил ее и с того времени уже не отходил от нее. Он ходил за ней повсюду, встречая из института, водя на танцы и провожая домой. Однажды он пригласил ее к себе. Жил он на веранде, отдельно от родителей. «Давай выпьем немного винца», – предложил он. «Да я вообще-то не пью». – «Ну, совсем чуть-чуть», – он был настойчив и в конце концов убедил ее. От вина у нее с непривычки закружилась голова. А его поцелуи и слова окончательно ввели ее в транс. «Я тебя люблю, – шептал он, – я женюсь на тебе». Она уже не отдавала себе отчет в том, что с ней происходит. Все случилось, как во сне. Он сделал все, что обычно делал с женщинами. И вдруг понял, что под ним девушка: кровь брызнула фонтаном. Она вскочила и бросилась к крану. Из нее текло ручьем, ее рвало. Мать не удосужилась хотя бы элементарно просветить ее в этих делах, и теперь она пожинала плоды этого иезуитства.
Проплакав в подушку пару ночей, она успокоилась. Потом был снова институт, новая кожаная куртка, подаренная отцом, который, как и мать, так ничего и не узнал. И когда снова появился тот сибиряк, такой далекий, в нелепых сапогах, ей стало стыдно перед подружками. Она шла с ними по центру города, и ей он показался таким жалким и далеким, что она сухо сказала: «Привет» и, хохоча, побежала с подружками дальше.
А потом приехал Борис, радостный в предвкушении скорой женитьбы. Но к тому времени она уже съездила с группой на пленэр и совершила несколько ночных походов с одним студентом с четвертого курса. Когда она объявила Борису, что уже не девочка, и он ей не нужен, тот, молодой красавец, как-то сморщился, усох и молча отошел. А потом ей сказали, что он утонул… Думала ли она о причине его гибели? Конечно. И не одна. Многие. Но чем хуже ей бывало, тем звонче звенел ее ангельский смех. Пару дней спустя она получила по почте его прощальное письмо:
Я для тебя один из многих
Успевших примелькаться дней.
Сплелись и расплелись дороги,
Тебе не слаще, не больней.

А жизнь твоя все дальше мчится:
Улыбки, слезы и канкан,
И многим предстоит случиться
В обворожительный капкан.

Тебя уже не остановишь…
Но, может быть, на склоне лет
Ты обо мне украдкой вспомнишь,
Всех прочих посчитав за бред…

Любочка пошла на кухню, открыла холодильник и, достав банку «Сибирской короны», сделала несколько глубоких глотков. Присев на табурет, допила до конца и опять пошла в комнату. На какое-то время картины прошлого нырнули куда-то вглубь памяти, и она машинально принялась протирать окна.
А потом перед ней всплыли первые впечатления детства: огромные, намного выше нее, желто-красные цветы возле дома, голубое бездонное небо и радостное осознание вечной красоты, охватившее все ее маленькое детское тельце. И, наверное, именно тогда она впервые засмеялась своим смехом-колокольчиком. Все вокруг казалось прекрасным, а она была единым целым со всем этим необъятным и бесконечно солнечным миром.
И вдруг ей вспомнилась ее свадьба. Пьяные крики деревенских родственников мужа, сам муж, пивший рюмку за рюмкой, так что к машине его несли на руках, и первая брачная ночь, которая прошла рядом с чужим мужиком, храпящим в ее постели. Спору нет, ее первый муж был неплох лицом и моложе ее на год. Не так давно он отслужил в армии и теперь работал на «железяке», в депо. Но вот язык выдавал его крестьянское происхождение. За те полтора десятка лет, что они прожили вместе, он так и не отучился говорить «должон» и тому подобное. Зато он весьма успешно продвинулся в деле потребления «зеленого змия». Замуж за него она вышла в пику своему однокурснику, с которым вдрызг разругалась по причине непостоянства своего характера и поведения. Будучи девицей любвеобильной, она, дорвавшись до секса, пустилась во все тяжкие. С танцев она уже не возвращалась одна или с подругами, а только с новым провожатым, знавшим ее слабость и доводившим ее до первых попавшихся кустов. Постепенно становилась она местным переходящим знаменем, не особенно разбирая, чьи руки лезут к ней под платье сегодня. Родители, конечно, были в курсе. Отец страшно гонял ее, даже бил ремнем, а мать смотрела сурово и молчала. Она уже поняла, что повторяется их родовое проклятие, согласно которому дамы легкого поведения чередуются у них в роду с верными женами. Ничего нельзя было изменить. Против судьбы, как говорится, не попрешь.
Правда, выйдя замуж, она поначалу стала вести себя как образцовая жена: покупала мужу красивые рубашки, ходила с ним в гости, предварительно сделав ему модельную прическу с укладкой. Она вкусно готовила и с ласковыми поцелуями провожала и встречала его с работы. Но затем начались жизненные испытания. Зимой мужа отправили на работу в Москву. Они с товарищами жили там в вагонах, и не столько работали, сколько пили и приглашали в гости женщин. Об этом ей и доложили добрые люди. И вот тогда она с дьявольским наслаждением принялась мстить и наверстывать упущенное.
Любочка закончила мыть окна и присела отдохнуть на диван с красивым клетчатым красным покрывалом. Все в комнате носило отпечаток ее дизайнерского вкуса: цветы в горшочках, висевшие на стене, кашпо, разноцветные подушечки, заботливо выбранные ею книжные полочки, коврики и обои с чередованием зеленых и красных цветочков.
Скоро должна была вернуться из института дочь. Оля училась в железнодорожном институте на платном отделении, куда поступила по настоянию матери. В школе она училась без блеска, но и не на тройки. Но все-таки похуже матери, окончившей школу с серебряной медалью. И то серебро Любочка умудрилась получить только за то, что громко рассмеялась на уроке химии накануне выпускных экзаменов, когда кто-то из ребят позволил себе отпустить какую-то шутку. Ее же дочь, по всей видимости, унаследовала отцовские средние способности. А поскольку она часто проводила время в деревне у родителей отца и в частном доме у бабушки, то полюбила животных и стремилась связать с ними свою дальнейшую жизнь. Но мама железной рукой направила ее на путь, по которому с бешеной скоростью несутся локомотивы, суливший сытую и обеспеченную жизнь.
Любочка поднялась с дивана и пошла на кухню приготовить что-нибудь на обед. Готовить, по правде говоря, совершенно не хотелось. Настроение было паршивым. Как-будто бы все у нее было: денежный муж, свой дом, дочь училась в институте. Но не было в ней того удовлетворения, которое чувствует человек, добившийся поставленной цели. Она понимала, что достаток это еще далеко не все. Но не видела она перед собой другой цели.
После декретного отпуска она пошла работать в школу по специальности учителя рисования. Поначалу она с головой окунулась в работу: стала вести кружок вязания, к каждому уроку писала конспекты. Но в школе появились и новые подруги. Одна из них, Нинка, преподавала в начальных классах и была ей ближе всех. Их сближало и то, что их мужья работали вместе. И как мужья вместе пили и ходили «по бабам», так и они наставляли им рога. И еще неизвестно, у кого в этих семейных парах рога были больше. После очередной поездки мужа Любочка даже выразилась: «Тебе рога мешают в дверь пройти». Но тот не оценил по достоинству этой тонкой шутки, поскольку мешали пройти ему в дверь не рога, а непослушные пьяные ноги, и все его умственные способности были направлены только на то, чтобы добраться до дивана.
Началось все, пожалуй, с ментов. У этих людей всегда было свободное время, они могли в любое время зайти в школу и забрать «девочек». Дети отпускались домой пораньше, а милицейская машина выезжала куда-нибудь на берег Днепра. После распития пары бутылок «бормотухи» и закуски в виде шоколадки компания направлялась к кустам, где в рекордные сроки совершались совокупления, сопровождавшиеся сдавленными стонами: «Делай, Коля, делай!». И Коля делал на совесть.
Кроме ментов были и мужики с «железяки». Эти культурно подъезжали к школе и становились за углом, ожидая своих дам. Потом элегантно сажали их в свои шестерки и отвозили в те же места, где все происходило по примерно такой же программе. Иногда случались «азеры» с рынка. Те привозили мешки апельсинов и были приторны как восточные сладости. Но Любочке они не нравились, она предпочитала отечественный товар.

Добро пожаловать на NOVLIT.ru. Это Ваша первая запись. Отредактируйте или удалите ее. Затем начинайте заниматься блогингом!