Что творилось в душе майора Лыкова? Черная дыра поглотила его душу. Даже время, которое вроде бы как лечит, не лечило. Время смогло только успокоить страсти, присыпать пылью, а взамен помогло выстроить в голове Николая Ивановича чёткую схему расположения сил, мироустройства и истинного порядка. Нет! Не ас-Аббас Рахманкулов был первопричиной всех его, Николая Ивановича, бед и несбывшихся мечтаний, а всё это поганое чурбаньё, рахманкуловы, рабиновичи и прочие нерусы!..
Ходил смурной майор Лыков по служебным делам, молча сидел в курилке с приятелями-офицерами, но истину, завладевшую его умом, никому не раскрывал. После скандала с дежурным звеном его хотели перевести из обжитой в/ч 06113 куда-нибудь подальше, да только куда ж ещё дальше-то? Дальше уже некуда, тут и есть край земли советской, поэтому оставили, справедливо рассудив, что лучше уже иметь готового козла отпущения на все случаи жизни, чем искать на эту роль кого-то ещё.
А время, как известно, может бежать, может лететь, может мчаться, или наоборот – идти или ползти. Но даже если вдруг покажется, что оно вовсе остановилось, как казалось это майору Лыкову, даже тогда оно идёт, оно движется.
Давно уже исчезли из военной части 06113 и сам майор Лыков, и те чернобровые, носатые азербайджанские братья-акробатья. Растворились залетчики-кавказцы в просторах родной, или чужой страны, торгуют, где-нибудь в Москве помидорками и дыньками, или положили головы где-нибудь в Карабахе, или ходят по горам с ваххабитскими «калашами» за спиной (по крайней мере, одного из них, Сафарова, точно видели в телевизоре в наручниках и чалме), или разъезжают туда-сюда по городам и весям за какой-то необъяснимой надобностью на разноцветных жигулях, каждый раз на разных. Нет уж и той огромной страны (три шага по карте), могучей, на маленьких глиняных ножках, рассыпавшихся на четырнадцать маленьких осколков, лающих претензиями на большое, неповоротливое, безногое тело. Весело жили сёстры-республики вместе, ещё веселее стали жить порознь.
– Вот раньше была страна! – частенько говаривал Николай Иванович, сжимая рюмаху в руке и всматриваясь, как в экране телевизора танк прямой наводкой бьёт по Белому дому. – На ЗФИ минус сорок, а в ТуркВО – плюс пятьдесят…
Вернувшись в пустую, оставшуюся от мамы квартирку, он очень изменился. Вокруг бушевал всеобщий развал, о жилье, полагающемся военнослужащему-пенсионеру, а тем более имеющему последним местом службы суверенный Туркменистан, невозможно было даже и думать. А ему и не нужно было! Последние два года службы были чередой оскорблений, ненависти, бессилья. Кое-как еле-еле дали подполковничью звёздочку (а по выслуге должны были полковничью) и отправили восвояси. Всё кончилось, слава Богу, но свой красный стяг, который он честно нёс перед собой всю жизнь, Николай Иванович зачехлять не собирался. Настроение было боевое! Есть ещё силы помочь Родине, нужно расчищать завалы, освобождать Россию от хлынувшей изо всех сторон черноты. Тень Рахманкулова неотступно летала над красным древком и подполковник в отставке Лыков готовился дать ему настоящий бой.
Несколько лет прошло в приятных хлопотах. Стал захаживать в церковь. Познакомился с серьёзными людьми, разделяющими, так сказать… Даже ездили вместе на митинги в Москву, участвовали в собраниях. И даже принял интересное предложение: поднял свои, педантично перевязанные бечёвочкой конспекты и раз в неделю вёл занятия с короткострижеными, аккуратными молодыми людьми по тактике и стратегии ведения ближнего боя. А уж эти молодые люди закрепляли уроки энергично! Все они были ему как дети, и он, счастливо улыбаясь, по-стариковски воображал, как они не случайно, а намеренно встречаются на узкой дорожке с детьми Аббаса Нигматулловича Рахманкулова.
Слава Богу, к старости жизнь налаживалась. В стране – толковый, железнорукий президент. Порядок наводит, олигархов – к ногтю, дома – тёплая, верная Любушка, хлопочет, солит грибки, закатывает банки, улыбается озорными глазами. Дочь-студентка выросла серьёзным, надёжным человеком, воспитана в любви и строгости. Да нет же! Неправильно сказано! Не в строгости, а в приучении к порядку, чтобы была готова к жизненным трудностям, чтобы имела реальную самооценку и внутреннюю дисциплину. Хороший получился человек, серьёзный… Нет-нет! Маленькая была – и на руках таскал, и крохотные ножки в пальчики чмокал, и строго-настрого говорил, что женихи бывают русские, ну, может быть, белорусские, короче говоря, славянские.
– Нам чучмеки не нужны, правда, Надька? – смеялся он глядя на пухлые щёчки.
– Тютьмеки… ну… зны… – пробовала повторить кроха и Николай Иванович поправлял:
– НЕ Нужны, Надька! НЕ нужны, не путай!
Нету сейчас Надьки дома. В Москве. Гордость семьи, учится в институте, пишет письма. Вдвоём они с Любушкой в старой, как сами, тихой маминой квартирке. Вдвоём, как всегда. Смотрит Николай Иванович на погрузневшую, постаревшую жену, а видит в ней хрупкую беленькую девочку, кружащую вместе с ним быстрый курсантский вальс, и становится ему тепло от одного только взгляда не изменившихся за долгие годы, задорных Любушкиных глаз. Эх, старость – не радость. Хворает Любушка, да и у самого – то сердце кольнёт, то рука не сгибается. Но это так должно быть, от этого никуда не денешься…
И только в последнее время что-то стало тревожить жену. Николай Иванович сразу это почувствовал, спрашивал, допытывался, выяснял… «Всё в порядке», – отвечала она и молчала. И продолжалось так год. А потом жизнь вонзила в сердце Николаю Ивановичу очередной отравленный кинжал и всё прояснилось, всплыло на поверхность и чёрной мутью поглотило ставшую размеренной Николая Ивановича жизнь.
Оказалось, что «дальше ничего скрывать невозможно и бессмысленно» – год назад, в Москве, Наденька вышла замуж и теперь у неё есть маленькая дочка, то есть его, Николая Ивановича, внучка. Дедушка Лыков опешил и в бледном недоумении уставился на жену:
– Что ж она… Не по людски-то… Без нас. Как же это…
Любушка усадила его на табуреточку, убрала всё со стола и тихо-тихо сказала:
– Она тебя боялась. Этот мальчик, её муж… из Вьетнама…
Кто-то кувалдой ударил подполковника Лыкова по затылку. Это избитый бритоголовыми учениками Николая Ивановича, старый ас-Рахманкулов незаметно прилетел в голубом вертолёте и бесплатно показал кино о том, как родная дочь отставного подполковника Лыкова лежит в одной койке с косоглазым желтокожим нерусом.
Припадок случился с подполковником, кризис, приступ, срыв! И первой пострадала, конечно, Любушка. Никогда ещё в жизни не позволял он себе говорить ей такое, ни разу в жизни не слышала она от него таких слов.
– У меня нет дочери!!! У меня нет дочери!!! – вопил, метаясь по квартирке, Лыков, а она сидела в уголке и плакала…
Заболела Любушка, занеможила. Помог ей в этом Николай Иванович. На благодатную почву упал его лютый гнев. На накопленное годами, на исподтишка отданное ей когда-то недоброжелательными чужими землями: не простили ей её молодость лютые полярные метели; не простили ей её терпение дальневосточные, промозглые океанские дожди; не простил ей её верность обжигающий пустынный ветер, дующий песком из Каракумов к Каспию.
– Позвони Наденьке, позови её, – плакала белым лицом на белых простынях слабеющая Любушка.
– Я здесь, я с тобой, – отвечал, будто не слышал Николай Иванович.
– Позови, Коля… Того гляди, опоздаем, – умоляла супружница.
– Что ты такое говоришь! Всё будет хорошо. Я сам… Нечего ей здесь… – изворачивался Николай Иванович, со страхом вглядываясь в родные, тоскливые глаза.
– Что же ты за сухарь такой, советский! Родная дочь… Мне взглянуть хотя бы разок… перед смертью…
– Да где я её найду, в этих Вьетнамах! – в отчаянии вопрошал Николай Иванович, не думая уже ни о дочери, ни о её ужасном предательстве, а только о том, что его верная половинка тает, тает как льдинка, прямо у него на руках, жизнь прожилась, пролетела и ничего не принесла, кроме этой хрупкой льдинки, тающей перед глазами…
Он не позвал дочь. Он советский подполковник. Хозяин своему слову.
Предателей не прощают.
Он сидел в пустой комнате, наливал стакан за стаканом и тупо смотрел на запечатанный конверт, отданный ему в больнице вместе с Любушкиными вещами. Письмо с того света. Он боялся его читать. Он знал, что в нём. А Любушка сейчас всё-всё видит, всё-всё слышит. Приходит ночью, во снах, и плачет, просит прочитать.
Как всё глупо… Прожил всю жизнь, а так и не отделил важное от второстепенного. Прости, Любушка…
Он дрожащими руками прикоснулся к конверту.
«Коля, всё будет хорошо. Но на всякий случай пишу тебе адрес Наденьки
в Москве и телефон. Письмо оставлю у сестрички. Если ты меня ещё хоть
чуточку любишь, найди Наденьку. Отдай ей мое (бабушкино) колечко,
оно счастливое. Помнишь…»
Дальше Лыков не смог прочитать. Достал валидол, запил водкой. За стряпнёй, за вязанием, за чисткой картошки, за походами в магазин, и в садик за Наденькой, и в школу на собрания, потихоньку прошла её жизнь… «Я её любил. Она была счастлива. Я её любил. Она была счастлива», – как заклинание повторял Николай Иванович, в оцепенении глядя на белые салфеточки, вышитые её рукой. Но не те это были слова, не те. И вообще, какие тут могли быть слова?
Через месяц Николай Иванович собрался в Москву. «Уругвайца… в смысле, вьетнамца, трогать не буду. Передам Надьке кольцо и всё. Пусть живут, как хотят. Они мне – никто…»
В Москве, прямо с вокзала позвонил и вздрогнул, услышав родной Надькин голос. Договорились встретиться на ВДНХ, оказалось, Надька там рядом живёт.
Николай Иванович строго смотрел на своё отражение в окне вагона метро, а за толстым стеклом, играя его отражением, тьма длинных подземных перегонов сменялась торжественными облицовками станций и под разгонный свист ветра вновь сменялась тьмой. Отвернувшись от собственного лица, тусклого на фоне мелькающей в окне темноты, Николай Иванович протолкнулся к дверям. Пропустив вперёд стремительную людскую массу, он вышел из шумного подземелья и не спеша зашагал по аллее, нащупывая в кармане войлочный мешочек с драгоценным Любушкиным колечком. И вдруг увидел её, Надьку… В пяти шагах от себя, возле скамеечки. Смотрела тревожно и затравленно, а он хотел протянуть колечко и уйти, но тут из-за скамеечки выглянула чёрненькая крохотная девочка и внимательно посмотрела раскосыми глазками прямо на Николая Ивановича. Неловко раскачиваясь на некрепких ножках, подошла чуть поближе и, обернувшись на Надьку, словно спрашивая совета, указала на подполковника Лыкова маленьким пальчиком.
– Дедуська… – смешно сюсюкая, тоненько сказала она, а в узеньких глазёнках на смугленьком личике заиграли озорные Любушкины искорки…
Что-то сначала медленно покосилось и вдруг по возрастающей стремительно начало рушиться в голове старого подполковника. Выстраданная обидами и оскорблениями Русская идея, вся чёткая схема мироустройства: Москва – москвичам, Кострома – костромичам, бритоголовые, кожаные молодчики, стражи чистоты русских городов и улиц – всё стремглав полетело в чёрную азиатскую ночь, и даже родной враг Аббас Рахманкулов, как мыльный пузырь, исчез вместе со всеми. Подполковник Лыков протянул большие, не по годам сильные руки и бережно поднял маленькую девочку над землёй, как красный стяг, что нёс впереди себя всю свою жизнь.
– Дедуська, – повторила девочка, ухватившись крохотными пальчиками за большое, морщинистое ухо, и прижалась к нему душистой черноволосой головкой.
– Дедушка, – неожиданно повторил Николай Иванович и поднял к небу влажные затуманенные глаза.