Николай Иванович Лыков вышел в отставку подполковником. И было это, конечно, очень несправедливо. Должен был – полковником, а получилось – подполковником. Наверное, «судьба такой», как говаривало, коверкая русские слова, коренное население последнего места его службы. А точнее «не судьба», как принято мрачно шутить в таких случаях. Но была, была на подходе третья звёздочка, примеривалась, приготавливалась, отсчитывала дни, прицеливалась запрыгнуть на погон, расположиться в центре, осветить собой старость, освятить собой все пустые углы в тесной служебной квартирке. Да не вышло! Третий – лишний! Остались на погоне две звезды, тусклые, старые, ехидные. Идёт сосед, весёлый трехзвёздный однокашник, благодушно похлопывает по плечу; идёт соседка, его супруга, с радостной жалостью смотрит жене в глаза.
Такая вот незадача.
А вроде бы и не было сначала такой цели – полковником. Хотелось просто служить Родине, защищать границы, стоять на рубеже, нести перед собой гордый красный стяг во славу непобедимой, легендарной, в боях познавшей радость побед… Честно служить Отчизне, дружно живущей на бескрайних просторах весёлой работящей семьёй, состоящей, по странности, только из сестёр, коих числом было ровно пятнадцать. Да разве в этом было дело? Ни у кого в то прекрасное застойное время и в мыслях не было задуматься, отчего же так весело живут пятнадцать республик-сестер-сирот без мамы и папы, отрёкшись от своих стареньких дореволюционных бабушек и дедушек. Разве думал тогда кто-нибудь о таких странностях? Подполковник Лыков и сейчас не думает об этом, а уж тогда, курсантом, и подавно. Он знал одно: «военный» – это звучит гордо. «Есть такая профессия – Родину защищать». Помните? Все помнят.
Хотелось, конечно, быть лётчиком. С орлами в петлице, со звёздами на крыльях, с гермошлемом на ремне. И всё бы, наверное, так и было, да подрался однажды прямо на учебном, нарядном плацу высокий красивый курсант Лыков с высоким красивым курсантом Рахманкуловым. Наказал заносчивого смуглянку за наглость, вспыльчивость и тупость, качества, конечно, не сочетаемые с гордым званием советского офицера военно-воздушных сил. И хоть были они, на первый взгляд, юноши одинакового порядка, да и родом были из одинаковых административных единиц: Лыков из маленького райцентра под Костромой, а Рахманкулов из маленького райцентра под Бухарой, да только выгнали из училища за безобразную драку не обоих, а одного. Как вы думаете, кого? Чья фамилия постыдной кляксой повисла на огромном поучительном плакате стенгазеты?
И выпал он из рядов, сдал каптёрщику фуражку и гимнастерку, вышел за КПП и пропал из виду. Кто бы мог похлопотать за него, чтобы замять это неприятное дельце? Может быть, Анна Прокофьевна Лыкова, мать-одиночка, поднявшая сына из послевоенных руин и пепла, воспитавшая в нём честность, открытость и веру в то, что во-первых, всего можно достичь только своим трудом, а во-вторых, за правду нужно драться. Конечно, куда ей было тягаться с Нигматуллой Аббасовичем Рахманкуловым, важным потомком славных родителей, председателем райисполкома в небольшом городишке посреди белоснежно цветущего хлопкоробного края. Его младшенький, Аббасик, захотел стать лётчиком! «Не бог весть что, – улыбался отец Рахманкулов, – не сравнить со старшими, пошедшими по моей стезе, но всё равно неплохо. У нас в роду ещё лётчиков не было; на конях скакали, верблюдов погоняли, а теперь, хвала Аллаху… То есть, тьфу, тьфу! Спасибо партии… Будет сын в небе летать! Как питица! Я пирав? – и сам отвечал: – Пирав! Пирав!»
Из всего вышеуказанного логично вытекает, почему Николай Иванович Лыков с позором оставил училище, а Аббас Нигматуллович Рахманкулов стал лётчиком.
Или не стал. Мы этого в точности не знаем. Может, он по своей восточной прихоти передумал, расхотел, отказался… Или наоборот, стал первоклассным, хладнокровным асом, славным сыном своего народа и своих славных предков. Не знаем мы этого. И Николай Лыков не знал, не мог он уследить из далёкого районного центра, окружённого лесами и болотами, за прекрасной судьбой своего чернобрового врага. Он злыднем ходил по родному городку, как во сне штамповал вместе с матерью чёрные железные заготовки на градообразующем, единственном во всей округе заводе, и чуть-чуть не дотянув до следующего поступления в военное училище, ушёл в армию, срочником.
Уже оттуда, по рекомендации комсомольской организации части и с благословения отца-командира подал документы обратно, в почти уже родное, лётное училище, но откуда-то из недр особого отдела старыми фронтовыми глубинными ёжистыми бомбами всплыли какие-то чёрные списки, выставившие на поверхность сведения о давнишней драке, и пришлось пересылать документы в другое место и стать офицером ПВО. Это, в общем-то, тоже было неплохо, потому что ближе всего стояло к его мечте, так и оставшейся мечтой.
Проявив похвальное рвение к учёбе, усидчивость и въедливость, овладев воинскими дисциплинами, новоиспечённый лейтенант Лыков получил предписание отбыть для прохождения дальнейшей службы в батальон земного обеспечения связи, состоящий в таком дальнем гарнизоне, что и даль там была дальняя, а за тою далью – ещё одна даль, и только потом, дальше, если утихнет пурга, можно было разглядеть облепленные снегом домишки, в одном из которых так и провисела на гвозде, ни разу толком не одёванная его лейтенантская фуражка. Потому что носили там только форменные меховые шапки.
Это уже потом, поочерёдно, были Дальний Восток, Средняя полоса, и наконец, жаркий Ашгабат – виновник и обидчик.
И как-то так, само собою случилось, что всё время рука об руку с ним от стылых сугробов до пыльных каракумов, вооружённая чемоданами и утюгами, тихонько стряпала, улыбалась и целовала в шею, не доставая до щеки, удивительная, голубоглазая, родная Любушка.
«Как вы познакомились?» – любят спрашивать гости, приглашенные однажды «запросто посидеть». «А действительно, как мы познакомились?» – спрашивал себя Николай Иванович, недоумённо оглядываясь на свою бедную на яркие воспоминания курсантскую жизнь. Он помнил, как выхватил невысокую беленькую девочку из вереницы стоящих в зале невест и закружил в оглушительном вальсе хрупкое волнующее тело. «Люба, поедемте со мной за Полярный круг», – улыбался загадочно и многозначительно без двух минут лейтенант Лыков, словно жирная, красная линия Полярного круга, была на самом деле сказочным золушкиным ожерельем, красиво обвивающим и незаметно сжимающим тонкую девичью шею. «Да-а!..» – утонуло дрожащее Любушкино слово в подпрыгивающих, манящих нотах безудержного вальса… Конечно, он тотчас влюбился в Любушку, но всё это было несерьёзно, по-детски, совсем не так, как полюбил он её гораздо позже, осознанно и бесповоротно, изумляясь счастливой судьбе, подсказавшей выхватить из длинного ряда горящих глаз и нежных рук именно эту руку.
И всё было бы хорошо. Родина – в безопасности, на погонах – нежно-голубые, как у лётчиков, прожилки, в петлицах – орлы, как хотел когда-то… Да только отравлял Николаю Ивановичу его спокойную жизнь чернобровый пилот-ас Рахманкулов, баловень судьбы, бесшабашно витающий высоко в чистом небе, восхищая фигурами самого высшего пилотажа; не вылазил из Лыковской памяти наглый, самоуверенный отпрыск узбекского партаппаратчика; поселился в голове, в отдельной просторной комнате, из которой, улыбаясь, выглядывал всякий раз, когда наваливались трудности; мерещился в каждом неславянском лице. От этого душно становилось офицеру Лыкову в присутствии смуглых, узкоглазых, коверкающих русские слова, разговаривающих между собой гортанными, тюркско-нахскими голосами. От этого нещадно муштровал и щедро сыпал изощрённые тяготы и лишения военной службы на головы ни в чём не повинных детей гор, степей и пустынь. А когда на погоне вместо четырёх маленьких запылала одна большая звёздочка, получил майор Лыков предписание отправляться в далекий город Ашхабад, и ещё немного дальше, в небольшой гарнизон, охраняющий южные рубежи, ютящийся меж бескрайних туркменских виноградников и помидорно-арбузных полей у подножия длинного жёлтого хребта Копет-Дага.
Там-то ненависть к незабвенному Рахманкулову, а в его лице и ко всему нерусскому, приобрела угрожающие масштабы. Даже трудное рождение долгожданной, очень поздней доченьки не отвлекло майора Лыкова от гнетущей глобальной нелюбви.
«Чурбаны…» – скрипел сквозь зубы майор Лыков, глядя как бойкий, улыбающийся местный житель, на корню, включая старые, драные носки, скупает у каптёрщиков оставшиеся от призывников, гражданские вещи. «Чурбаны…» – скрипел он, глядя, как вылезает из сверкающих, орущих «Ласковым маем», тонированных жигулей молодой «бабай», облачённый в спортивный костюм, украшенный гигантской надписью «Монтана». «Чурбаны…» – видел он бесформенных женщин с накинутыми на лица платками, одетых в длинные, до земли платья, под которыми, по слухам, должны быть одеты ещё и широкие штаны. Это в плюс сорок пять по Цельсию!
Николай Иванович садился в увитой виноградом курилке, слушал журчащий арык и на мгновенье глох от взлетающего в сторону Ирана дежурного звена. Это сволочь Рахманкулов напоминал ему, что одни сидят в курилках, а другие взмывают в небо, и мало того, что гордо несут свою службу, как в кино воспевая мужество и отвагу военных пилотов, но ещё и приносят в клювиках, оттуда, из облаков, совсем другие, более весомые зарплаты.
«Вж-ж-ж-ж-ж-ж!» – врубал форсаж ненавистный ас-Аббас, и Николай Иванович, как обычно, сжимал кулаки и воображал их случайную с Рахманкуловым встречу.
А тут ещё эти залётчики-кавказцы учудили. Дождались, красавцы, когда на караульный пост у самолётов дежурного звена заступит их земляк, такой же обезбашенный, как сами, и расселись по замершим в полной боевой готовности самолётам. Когда ещё простой азербайджанский парень из высокогорного аула, где небо такое близкое и такое бесполезное, посидит за штурвалом сверхзвукового самолёта?
Ну, давай, естественно, фотографироваться, дёргать за штурвал, тыкать в кнопки… Одновременно с этим, для несведущих, поясним: дежурное звено – это три настоящих(!), а не книжных истребителя, оснащённые полным боекомплектом, включающим, кроме всего прочего, ракеты класса «воздух – воздух», что абсолютно не предполагает беспорядочного нажатия кнопок и тумблеров.
Что тут скажешь… Гарнизон долго ещё шумел, ехидничал, обсуждал, в основном, конечно, вполголоса, на кухоньках, под рюмочку, тихонько давясь от идиотского смеха. С какой-то подсознательной, фрэйдистской гордостью все в один голос произносили заветное и всё объясняющее «вот барда-ак!», а крайнее веселье вызывали передаваемые из уст в уста, слова одного из главных героев, бойца Асадова, сказанные им особисту на допросе: «Знал бы как улететь – улетел бы! Мамой килянусь!» Иными словами, всем было смешно и весело. Ничего не рвануло, и слава Богу…
Да только вот незадача! В тот злополучный день начальником караула был майор Лыков…
Да, быстро получил сигнал! Да, быстро подскочил на «козлике» к дежурке. Да, стрелял из табельного «Макарова» по убегающим зигзагами по помидорному бабайскому полю безмозглым солдатикам. И, между прочим, от обуявшей звериной злобы вырвал у их земляка-часового «калаш» и всадил прицельно полный рожок в белый свет, как в копеечку, по залёгшим в помидорах подмокшим солдатским штанам…. Да не попал. Бог вмешался, а точнее, их Аллах, и не дал принять грех на душу.
Грех-то не дал, а вот проблем насовал по самую фуражку. На беду ездил в те дни по Туркестанскому военному округу с большой комиссией сам командующий войсками ПВО генерал армии Третьяк, собственной персоной. Не сиделось ему в Москве… А прихлебалы всегда найдутся, капнуть начальству про ЧП в соседней части, так сказать, и лизнуть, и заодно от себя внимание отвести…
Так Николая Ивановича поставили на одну ступеньку с залётчиками-срочниками. Рядовые Асадов, Сафаров, Таги-Заде и майор Лыков. Здорово звучит!
Где положено, взяли его на заметочку, внесли, опять же, в чёрные списки, обещали пристально следить… А через два дня генерал уехал в Москву, в тени берёз слушать дачных соловьёв, а через Каспий, на пароме Баку – Красноводск, потянулись азербайджанские родственники с мохнатыми усами и мохнатыми руками. Весёлые земляки досрочно вышли с «губы», а рядовой Асадов, ко всеобщему изумлению, даже стал каптёрщиком в своей роте. Кто служил в армии, тот поймет, что это такое.
Только за майора Лыкова некому было заступиться. Некому было замолвить словцо, похлопотать, отмазать, замять… Даже старенькой мамы к тому времени уже не было на свете. Николай Иванович, как всегда в своей жизни, был сам себе голова, но не умел защищаться, а умел только защищать – свою Родину и двух своих маленьких женщин, с тревожной нежностью встречающих его вечерами.