Архив рубрики: Без рубрики

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 28.

Продолжаем тему ордалии или Божьего суда, начатую на прошлой неделе. Сегодня речь пойдет о самых жестоких видах разрешения споров, которые часто сводились к тому, что участникам споров предлагалось вытащить из кипящей воды кольцо, пройтись по углям или связанным удержаться на воде. При этом мало было проявить волю, следы ожогов также свидетельствовали о вине спорщика, даже если последний выказал чудеса терпения. Иногда и этого было мало — однажды в Данциге забили до смерти «ведьму», которая дважды выплывала на поверхность реки, где ее пытались утопить. Дополнительную пикантность случаю придает тот факт, что этот суд был проведен в ….1836г.

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 28. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (октябрь 930 года от Рождества Христова).

Опоздай король Гуго со своим рождением на целое тысячелетие, он со своей хваткой и расчётливостью, несомненно, и с превеликим удовольствием выступил бы продюсером предстоящего поединка и извлёк бы из этого зрелища максимальную прибыль. Вполне вероятно, что в этом случае он не торопился бы так с его проведением и устроил бы зрелищу масштабную рекламу, чтобы о схватке между двумя, быть может, лучшими на тот момент воинами Италии узнало максимальное число потенциальных зрителей, в том числе и по другую сторону Альп. Весьма вероятно, что он тогда перенёс бы поле битвы из маленькой Павии в Рим, на поле старого семидесятитысячного Колизея, где продавал бы многочисленным пилигримам билеты по баснословной цене и принимал бы грандиозные ставки на исход боя, а сотни нотариев, каждый на свой вкус и лад, живописали бы на своих пергаментах все мельчайшие детали этой эпической схватки, включая интервью участников перед поединком, сам кровавый и бескомпромиссный бой и, наконец, горделивый постскриптум утомлённого победителя, с головы до пят покрытого кровью и славой.
Но наш король родился, увы, слишком рано и, при всей меркантильности своей натуры, в эти дни более руководствовался жаждой мести за оскорблённое самолюбие, нежели потенциальной выгодой. Между тем взбаламученная новостью Павия беспокойно провела всю ночь, а к полудню следующего дня все, кому только позволяло здоровье и кого не обременяла служба, уже находились на площади. Таким образом, легкомысленные горожане безнравственно проигнорировали полуденную мессу, лишь бы только не лишиться своих зрительских мест. Люди сидели на крышах домов, кольцом окружавших площадь, заполняли собой все переулки и настойчиво требовали от более удачливых соседей сообщать им всё обо всех событиях, происходящих на площади. Симпатии плебса при этом разделились почти поровну, оба бойца для них представлялись чужаками, Теоден чуть более, Ламберт чуть менее, однако чувство землячества прекрасно уравновешивал тот факт, что Теоден Маконский[1] держал руку короля.
Из всего персонала, обеспечивающего антураж поединка, на высоте, безусловно, оказались королевские трубачи и герольды. Первые то и дело заставляли замолкать волнующуюся толпу рыком своих труб, вторые без устали выкликали имена участников боя, а также мотивы, обусловившие поединок. Опять-таки среди горожан не было заметно какого-либо превалирующего мнения относительно причины боя и правоты какой-либо из сторон, всем щекотали нервы и будили яркие фантазии как возможное лжесвидетельство короля, так и плотская неразборчивость тосканской графини.
Король преподал урок своим подданным и появился на площади только после того, как богобоязненно отслушал мессу в базилике Петра в Золотом Небе. Прежде чем занять место на трибуне, предусмотрительно сохранённой после казни Эверарда, он напутствовал рыцаря Теодена, после чего отец Манассия, со своей стороны, причастил и благословил Теодена на поединок.
«Группа поддержки» Ламберта выглядела намного скромнее и состояла из двух оруженосцев и графа Бозона, несколько неожиданно для всех выступившего против своего родного брата. Публика гадала, в чём причина разлада между братьями, а между тем вновь протрубили трубы, и герольды огласили торжественную речь, в сотый раз повторив всю предысторию поединка, после чего оба рыцаря встали друг против друга.
Снаряжение рыцарей и их внешний вид, безусловно, разочаровали бы всех тех, кто ожидал здесь увидеть легендарные сверкающие сталью латы весом в несколько десятков килограммов, поверх которых были бы наброшены цветастые сюрко с изображением причудливых гербов сражающихся. Увы, оба рыцаря надели сегодня одинаковые серые хауберки[2] с наручами, водрузили на головы яйцеобразные норманнские шлемы, только-только начавшие вытеснять ставший старомодным вендельский шлем, взяли в руки дощатые с умбонами[3] щиты каплевидной формы, деревянные со стальными наконечниками копья и оседлали приземистых и схожих между собой фризских скакунов. Воинов с трудом можно было отличить друг от друга, если бы не конские попоны, одна из которых была в жёлто-синюю полосу, что выдавало принадлежность её хозяина бургундскому дому, а вторая в бело-красные цвета Тосканы. Ещё одним отличием в облачении всадников явилось неожиданное отсутствие у Ламберта меча, которому он предпочёл кистень с устрашающего вида моргенштерном[4] , болтавшимся на конце цепи.
Оба рыцаря подъехали к королю, после чего глашатай ещё раз зачитал причину предстоящего боя и призвал Господа явить Свою волю и поддержать правую сторону спора. Бакалавр Теоден, двадцатипятилетний молодой человек с неизменно флегматичным выражением лица, почтительно поклонился королю, приветствовавшему идущих на смерть и, вероятно, в этот момент и в самом деле уподоблявшему себя римским кесарям. Все ожидали аналогичного поклона от Ламберта, но тот только опустил перед королём своё копьё.
Гуго нахмурился, махнул герольдам и сердито окопался в своём кресле, всё больше воспламеняясь желанием примерно наказать строптивца. Прогремели бюзины, и всадники отошли в противоположные углы ристалища, которым сегодня для них явилась городская площадь. Толпа на площади перестала галдеть и только беспокойно перешёптывалась в ожидании схватки.
Вновь прозвучали трубы, и всадники стремительно понеслись навстречу друг другу. Раздался сухой треск двух ударов копий в щиты, оба рыцаря дёрнулись в своих сёдлах, стремясь удержаться верхом, и копья обоих сломались. Толпа охотно дала волю своим эмоциям.
Всадники сошлись снова, обнажив, соответственно, меч и отвязав кистень. Теоден даже не попытался достать Ламберта, он едва успел поднять свой щит, как моргенштерн тосканца угодил точно в умбон, и бургундский щит раскололся надвое. На сей раз на площади было слышно только сторонников Ламберта.
Однако торжествовать было рано. Теоден стремительно спешился и, когда Ламберт подскочил к нему, оставаясь верхом, легко уклонился от кистеня и в следующий миг перерезал сухожилия на задней ноге коня своего противника. Пришла пора Ламберту продемонстрировать чудеса ловкости и соскочить на землю прежде, чем изувеченный конь придавил бы его.
Лагерь Теодена приветствовал удачу своего протеже, и король при этом восторгался едва ли не громче всех. Но на место восторгов очень скоро заступила тревога, так как отсутствие щита значительно затруднило действия Теодену, уж слишком длинна была цепь кистеня у тосканца, которая не позволяла Теодену приблизиться к врагу на расстояние своего меча.
Ламберт, оценив преимущество своего положения, начал гонять Теодена по всей площади, стремясь разнообразить траекторию ударов и постепенно сокращая между ними паузу. Теоден до поры до времени успешно уклонялся от свистящего в воздухе моргенштерна, то и дело норовившего опуститься ему на шлем. Ни о каком контрнаступлении бургундец уже не помышлял, оставалось только не терять чувство дистанции и рассчитывать на ошибку тосканца.
Ламберт же продолжал нагнетать давление и продолжал теснить врага, осыпая оскорблениями его самого, его семью, его сюзерена и всю Бургундию. После очередного его удара, вновь успешно отражённого Теоденом, моргенштерн зарылся в песок площади. Ламберт, сорвав с головы шлем, метнул его в лицо Теодену, тот увернулся, а Ламберт нанёс кистенём новый удар, на этот раз снизу вверх. Теоден успел подставить меч, однако цепь кистеня успешно обогнула выставленное лезвие, и стальной шар своим мощным шипом ударил Теодена в лицо.
Павийский колизей ахнул, предвкушая скорую развязку. Король привстал со своего кресла, моля Небо совершить одно из своих чудес. Оглушённый Теоден шатался на ослабевших ногах, опустив меч и представляя собой беспомощную мишень для Ламберта. Тот прежде обошёл его полукругом, примерился — и нанёс решительный и сокрушающий всё на своём пути удар. Норманнский шлем разлетелся вдребезги, и Теоден с воплем рухнул в песок площади, обильно орошая его своей кровью.
В адрес Ламберта полетел шумный поток здравиц, а сам молодой тосканец, упав на колени, воздал благодарную молитву Господу, не отвернувшемуся от него. Закончив свой горячий и трогательный монолог в Спасителю, Ламберт поднялся с колен и сквозь слёзы счастья победоносно взглянул в сторону королевской трибуны. Но Гуго там уже не было!
Не обращая более внимания на ликующую толпу и не поблагодарив ее за поддержку, Ламберт быстрым шагом устремился к королевскому дворцу. Его вежливо, но твёрдо остановили ланциарии Сансона.
— Висконт Ламберт, прошу вас успокоиться. Король готов принять вас в своей приёмной, — вырос перед Ламбертом сам граф Сансон.
— Ведите меня к нему!
— Сей же миг, только сдайте своё оружие моим людям.
Требование графа дворца было законным и привычным, и посему Ламберту пришлось повиноваться. Гуго и в самом деле поджидал его в приёмной зале в окружении ближайших слуг и десятка ланциариев. Всем прочим, хлынувшим вслед за Ламбертом, было приказано остаться снаружи, и возле входа во дворец выстроилось около полусотни воинов.
Возле дверей залы Ламберта встретил Бозон. Лицо графа выражало безусловную поддержку висконту.
— Ваш счастливый миг пробил, брат! Ваши слова получили подтверждение Небес! Будьте же решительны до конца! — Объятия Бозона были обжигающе горячи.
Горячий нрав тосканца, острый привкус только что одержанной победы и восторг от проявления высшей силы, подтвердившей его правоту, заставили Ламберта пренебречь правилами этикета. Быстро подойдя к королевской кафедре и не чиня поклон королю, он снял со своей головы капюшон хауберка и начал говорить нарочито громко и с дерзким вызовом:
— Итак, ваше высочество, ваш воин мёртв. Господь Вседержитель ясно указал, за кем в данном споре была истина. Так называемое свидетельство Ирменгарды является лживым, и я требую немедленного признания этого с вашей стороны и оглашения открывшейся истины на улицах Павии.
— Это случилось сегодня. Но никто не подводит итог дню сегодняшнему, не дав сначала оценку дню прошедшему. — Король говорил спокойно, но в глазах его горела свирепая ненависть.
— Что вы имеете в виду, государь?
— Я имею в виду ваши вчерашние слова, оскорбившие меня, вашего сюзерена. Ещё вчера я говорил вам, что вне зависимости от исхода судебного поединка вы лишитесь сана наместника маркграфства Тосканского.
— Господь явил всем сегодня, что я законный сын Адальберта и Берты Тосканских, а стало быть, я, согласно Керсийскому капитулярию, являюсь наследником Тосканской марки! — Ещё вчера, направляясь в Павию, Ламберт понятия не имел об этом капитулярии 877 года императора Карла Лысого о наследственности графского титула, но Господь, хвала Ему, вовремя послал висконту такого мудрого сводного брата, каковым, несомненно, являлся Бозон.
Осведомлённость Ламберта, казалось, должна была вызвать новый приступ раздражения у короля. Однако Гуго сохранял видимость спокойствия.
— Являетесь, но не первым, — ответил он.
Ламберт чуть ли не подскочил от этих слов.
— Старшим сыном покойного Адальберта был ваш брат Гвидо. Судебный поединок подтвердил его родство так же, как и ваше. Первым наследником Тосканской марки, таким образом, становится первенец вашего брата, а именно Берта, дочь Гвидо и Мароции, сенатриссы Великого Рима.
Ламберт чуть не задохнулся от гнева.
— Что я слышу?! Наследником великой Тосканы вы считаете ублюдка римской шлюхи?
— Если бы вас мог слышать ваш родной брат Гвидо, я бы попросил сейчас жителей Павии далеко не расходиться, ибо нового судебного поединка было бы не избежать. — К королю вернулась его привычная ирония, он с удовлетворением наблюдал, как опрометчиво закипает Ламберт.
Свита короля — Сансон, Беато и Манассия — дружно рассмеялась королевской остроте. К величайшему негодованию Ламберта, к их веселью присоединился и граф Бозон.
— Год тому назад на этом же самом месте вы уверяли меня, что никогда не допустите, чтобы дети Мароции, зачатые ею непонятно от кого, правили бы графством, которым управляла наша мать! Ещё год тому назад! А теперь вы готовы отдать графскую корону низкому отродью, и всё только потому, что намереваетесь разделить с её грязной матерью ложе и получить от неё корону императора!
— А вы схватываете на лету, Ламберт. Благодарю вас, брат мой, из вас вышел бы превосходный наставник, — сказал король, повернувшись к Бозону. Свита короля вновь разразилась смехом, от которого Ламберту стало трудно дышать.
— Так вы заодно?! Иуда! Вы всегда были заодно! — завопил он.
— Ну разумеется, мы же родные братья, и наше родство не надо подкреплять никакими поединками, — ответил за короля Бозон. Братья обменялись понимающими улыбками.
— Мерзавцы и лицемеры, вот имя роду вашему! Коронованные лжецы и растлители! Вы убили мою сестру, обманом вырвав у неё лжесвидетельство, вы растлили дочь благородного графа, а в ответ на его возмущение вы казнили его! Вы готовы вступить в кровосмесительный союз с римской блудницей, вы готовы на любой грех, возможный смертному, вам нипочём ни Божий суд, ни законы предков!
— Я полагаю, мы достаточно выслушали этого синьора. — Король поднялся с кресла и спустился со своей кафедры к Ламберту. — Благодарю вас за ваш темперамент, мессер глупец. Ваши оскорбления были хорошо слышны и собравшимся здесь, и наверняка стоявшим за дверьми залы. Ваш язык достаточно выговорился, чтобы оставаться у вас во рту, ваши глаза достаточно надерзили своему сюзерену, чтобы продолжать гордо взирать на мир. Граф Сансон, вы уловили суть моего приказа?
Расторопные слуги вмиг скрутили Ламберта и заткнули ему рот.
— Смирение, проповедуемое нам, и в самом деле мудрее горячности, мой неполноценный брат. Можно робко пройти мимо льва и тем самым сохранить свою жизнь, а можно смело кидаться в него камнями, испытывая судьбу. Кто из них двоих смелее? А кто из них двоих умнее? Кто из них заботится о своей семье, о своём имуществе, о своём долге перед Господом, а кто плюёт на все ради сиюминутной отваги и дерзости? Вы слишком глупы, Ламберт, но сегодня лев пощадит вас и только лишь примерно накажет.
Король подошёл к Бозону и положил ему руку на плечо.
— Верность и преданность, смирение и мудрость — вот качества, которые ценит справедливый сюзерен. Безусловная мудрость звучала из ваших уст, мой истинный брат, когда вы посвящали этого невежду в подробности капитулярия Карла Лысого, а безусловной преданностью с вашей стороны являлось то, что вы умолчали о статусе маркграфства бенефиции, до сегодняшнего дня управляемой этим безграмотным нахалом. Готовьтесь же, брат мой, к управлению богатой Тосканской маркой. Уверен, что ваши новые подданные в скором времени восхвалят Господа, ниспославшего им мудрого и уравновешенного владыку.
— Главной целью любого территориального образования, именуемого государством, надлежит быть счастье и процветание своих подданных, а не их рабская нищета и подавление, — ответил с поклоном Бозон.
— Золотые слова! Вы слышите их, Ламберт? Впрочем, для вас они прозвучали слишком поздно. Так же, как и мой совет строить, дорожить и укреплять союзы с соседями своими, способными в свою очередь укрепить и возвысить вас. Уверяю вас, Бозон, что сенатрисса Мароция не будет препятствовать вам, она не хуже моего играет в шатрандж и умеет жертвовать лёгкими фигурами ради победы в партии.
— Но как быть с исходом судебного поединка, государь? — спросил Сансон. — Как объяснить суровое наказание мессеру Ламберту?
— Ламберт будет наказан за оскорбление короля и до конца дней своих будет находиться в одном из монастырей.
— Что, если в Новалезском? — ухмыльнулся Манассия.
— Прекрасно, святой отец, у вас изощрённое чувство юмора! Пусть Ламберт проведёт остаток жизни в келье своей сестры, и прикажите выбить на их стенах текст признания Ирменгарды. Пусть он и не сможет его читать, зато будет знать, что оно постоянно находится рядом с ним. Прощайте же, мой недалёкий названый братец, и помните мои слова!
Слуги увели оглушённого своим крушением Ламберта, и король остался наедине с ближайшими соратниками.
— Жаль, но эту стражу придётся сменить, — произнёс король, как только за Ламбертом закрылись двери.
— Безусловно, государь, — ответил Сансон.
— Что до черни и исхода судебного поединка, — произнёс изобретательный Бозон в ответ на повисший в воздухе вопрос графа дворца, — то я не думаю, что для вас, благородный и могущественный граф, будет трудным найти в городской тюрьме какого-нибудь приговорённого к петле бедолагу. Пусть он за спасение своей презренной жизни даст показания о том, что лично передавал Ламберту какие-нибудь дьявольские снадобья или языческие талисманы с заклинаниями, которые были способны даровать победу в судебном поединке. Таким образом, исход поединка определился магией и чернокнижием, а значит, не может восприниматься как установленная непреложная истина.
— Тогда получится, что чернокнижие оказалось сильнее воли нашего Господа! — испуганно воскликнул Манассия.
— Весь мир является ареной борьбы Господа и Князя Тьмы, и не всегда свету и добродетелям сопутствует победа. — Король к исходу дня явно настроился на философский лад. — Оглянитесь вокруг, и вы увидите тому сонм подтверждений. Я поддерживаю предложение моего брата, графа Авиньонского, Арльского и без пяти минут Тосканского! А вы, святой отец и мой племянник, вечно найдёте повод испортить нам всем настроение и даже на ясном небе отыщете мохнатую тучу!

………………………………………………………………………………………………..

[1] — Макон – одно из бургундских графств.

[2] — Хауберк — кольчужная куртка с капюшоном.

[3] — Умбон — выпуклая кованая накладка посередине щита.

[4] — Моргенштерн — железный шар с шипами.

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 27.

В случаях невозможности разрешить спор и установить истину обычным судопроизводством, в Средние века прибегали к помощи ордалии или Божьего суда. Для благородных лиц таковым обычно являлся поединок, для всех прочих предлагались испытания разной степени наивности и изуверства. Служители Церкви, самые образованные люди своего времени, предпочитали приносить очистительные клятвы и практиковали принятие Даров причастия, утверждая, что лжесвидетельствующий не сможет ни произнести клятву на Распятии, ни проглотить освященный хлеб. Еще один метод — при дворе Карла Великого спорщики становились по разные стороны Распятия с разведенными в стороны руками – спор выигрывал тот, кто смог дольше удержать руки на весу ….  

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 27. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (октябрь 930 года от Рождества Христова).

Граф Бозон, сеньор Арля и Авиньона, в своих неизменных белоснежных одеждах с вышитыми на ней золотыми бургундскими крестами, уютно устроился в старинном кресле и, потягивая янтарное вин санто[1] , успешно совмещал приятное с полезным, стараясь не упустить ни малейшего оттенка потрясающего вина, ни самой незначительной мимики на лице Ламберта Тосканского. Королевский наместник раз за разом перечитывал письмо от своего сюзерена, и постепенно лёгкие облака недоумения, поначалу отразившиеся на его мужественном лице, превратились в одну гигантскую грозовую тучу.

— Что за чушь? Что за поклёп? — полетели из тучи первые молнии. — Кто из них сошёл с ума, король, Ирменгарда или оба вместе? Вы лично видели свидетельство моей сестры, Бозон?

— Так же ясно, как вижу вас сейчас, брат мой. В том готов присягнуть на распятии.

— Почему король направил это письмо мне?

— Три дня назад герольды объявили о признании вашей сестры на всех улицах Павии, после чего король направил извещения своим вассалам и викариям. Заметьте, в письме нет ни слова об освобождении вас от должности викария, но боюсь, это только вопрос времени. Король отныне не считает вас своим братом, равно как не считает таковым покойного Гвидо, а Ирменгарду, возможно ещё здравствующую, своей сестрой.

— А вы? Вы, Бозон? — Ламберт с подозрительным прищуром воззрился на Бозона. Тот сделал ещё один глоток из своего кубка, причмокнув при этом от удовольствия — возможно, доставленного вином.

— Вы, Ламберт, для меня по-прежнему мой сводный брат, и я глубоко сожалею, что король, предав огласке признание Ирменгарды, бросил тень на доброе имя нашей с вами матери.

— Именно так! Но что заставило его это сделать? Ведь это выглядит сколь позорно, столь и абсурдно.

— Только на первый взгляд, мой дорогой Ламберт. Только на первый взгляд. Я стараюсь много наблюдать и мало говорить, но последнее свидетельство чёрной неблагодарности короля, вкупе с вашим превосходным вином, против воли развязывает мне сегодня язык. Вы, конечно, уже в подробностях знаете обстоятельства заговора против нашего короля, который Гуго расстроил не без моей помощи. Приход моего отряда из Милана решил окончательно исход сражения в пользу Гуго. Все участвующие в этом деле получили прекрасные дары, все до последнего катафракта. Все, кроме меня. Вероятно, наш брат посчитал, что наше родство достаточный аргумент для того, чтобы я по умолчанию принял его сторону.

Бозон говорил неторопливо, заранее подготавливая своим будущим словам и своему поведению железобетонное основание. Гуго легко сеял обиды среди своих ближайших слуг, но на сей раз король, видимо, допустил серьёзный промах, настроив против себя родного брата, ведавшего обо всех его секретах и желаниях.

— За абсурдностью действий короля скрываются далеко идущие намерения и открываются поистине необъятные перспективы. Отказав вам в законном родстве, он получает теперь возможность просить руки сенатриссы Мароции, которой вполне по силам украсить чело Гуго венцом Августа.

— А Мароция обменяет этот венец и своё тело на…

— Совершенно верно, мой несчастный брат. На Тосканскую марку. Причём ей будет совершенно не обязательно просить её для себя, она вполне может заставить Гуго признать викарием Тосканы, ну, скажем, своего Альбериха или родившуюся от Гвидо дочь.

— Проклятье! А ведь так и будет! Но, клянусь всеми Апостолами, этой шлюхе будет непросто вновь пройти через ворота Лукки!

— Да, конечно, никто не запретит вам с мечом в руке отстаивать свои права. Ваши таланты воина хорошо известны даже к северу от Альп. Но будьте готовы, что ряд ваших баронов отвернётся от вас в поисках более сильной или более щедрой руки, на стороне Мароции будет Рим, а точнее Римская церковь, и против вас будут действовать не только силой оружия. Прикиньте свои силы, навряд ли они простираются далее стен Лукки. Вы будете заперты в своём городе, а ваши враги приберут к рукам всю марку и устроят столицу свою, скажем, во Флоренции.

— И вы не видите выхода из тупика, мой дорогой брат? Вы, чья мудрость известна много более, чем слух о моих воинских доблестях?

— Благодарю вас, Ламберт, ваши слова будят во мне излишнюю гордость, тем более что вы изрядно преувеличиваете. Я полагаю, что ваше молчание будет играть против вас, а посему вам, по моему скромному мнению, стоит незамедлительно отправиться в Павию и постараться опровергнуть это лживое свидетельство вашей сестры.

— Как мне это сделать? Какие с моей стороны могут быть доказательства? Все члены моей семьи уже покоятся с миром, казнён граф Вальперт, который свидетельствовал в пользу Ирменгарды, самой Ирменгарды уже тоже, скорее всего, нет. Кстати, вам это не кажется странным?

— Конечно, кажется. Признание Ирменгарды могло быть вырвано если не силой, то обманом, король ведь может быть невероятно хитрым и обаятельным.

— И какие же свидетельства в свою пользу я смогу предъявить? Даже повивальных бабок и кормилиц, бывших при наших родах, уже более нет, да и что они смогли бы подтвердить, если были бы живы?

— На вашей стороне правда, а значит, на вашей стороне Господь Бог. Другого свидетеля и защитника вам и не надо.

— Слава вам, брат мой! Слава за мудрость вашу! Ордалия![2] Я обвиню короля в лжесвидетельстве и вызову его на поединок!

— Да, но учтите, что король не будет сражаться с вами лично, а выставит лучшего своего воина. Возможно, графа Сансона, но скорее всего барона Теодена, победителя трёх последних королевских турниров.

— Пусть! В таких поединках искусство владения мечом меркнет перед необоримой силой Истины, которую будет направлять Рука Господа!

— И всё же в свободную минуту не поленитесь утрудить своё тело дополнительными упражнениями.

— Я сделаю всё, что посоветует мне мой брат и отныне лучший друг. Вы будете моим свидетелем на поединке?

— Почту за честь, мессер Ламберт. Победив в бою, вы отстоите доброе имя нашей прекрасной матери Берты, спасёте свои интересы и полностью разрушите хищные планы римской блудницы.

— О да! Тысячу раз да!

— Надеюсь, это послужит хорошим уроком и неблагодарному королю, измыслившему такое чёрное дело для того, чтобы завладеть короной Карла Великого. Подумать только, покрыть позором имя нашей матери, честь всей нашей семьи!

— Не премину изобличить Гуго в его открывшихся миру пороках, ведь исход судебного поединка есть свидетельство Воли Господа и потому обжалован и опровергнут быть не может. Пусть народ Павии увидит истинное лицо своего повелителя!

— В таком случае, брат, по дороге в Павию я расскажу вам ещё одну занимательную историю о короле Гуго, о том из-за чего на самом деле были казнены судья Вальперт и милес Эверард, а покамест велите седлать коней и готовить снаряжение в дорогу!

В этот же день, презрев опасности ночного путешествия, братья отправились на север, в Павию, подгоняемые словами Бозона, что чем скорее будет опровергнута чудовищная ложь, тем больше сторонников будет у них, тем скорее расстроятся планы короля, который, быть может, уже направил посольство к папе за разрешением на брак с Мароцией. Всю дорогу обладавший живым воображением граф Бозон рисовал для Ламберта картины одна мрачнее другой и в итоге к моменту приезда в Павию, что называется, здорово накрутил своего сводного брата.

Братья прибыли во дворец к королю аккурат в тот момент, когда его высочество чинил строгий суд над негоциантами из Вероны, обнаружив, что на рынке в Павии последние пытались расплатиться монетами собственной, то есть веронской, чеканки. В отношении самих негоциантов особых раздумий у короля не возникало, весь их товар, бесспорно, конфисковывался в королевскую казну, обсуждению подлежал лишь вопрос о наказании графа Мило Веронского, уже не в первый раз проявлявшего неблагодарность и своеволие.

Гуго ревниво относился к подобным вопросам, а потому живо принимал участие в судебном процессе. Однако в этот день ему пришлось отложить своё решение относительно веронцев, поскольку в зал, в нарушение всех правил приличий, смерчем ворвался Ламберт, сбросив сонное оцепенение со стражи короля.

— Защиты и справедливости! — завопил с порога Ламберт, и десятки копий устремились в его сторону.

— Защиты и справедливости! — повторил за Ламбертом едва поспевавший за ним Бозон.

— Рад приветствовать вас, брат мой. — Король старался ничем не выдать своего беспокойства и подал знак Сансону успокоить стражу. — Доброго дня и благополучия и вам, мессер викарий, — Гуго подчёркнуто не назвал Ламберта братом.

— Жизнь и победа тебе, мой король, — ответил Бозон и поклонился. За ним смущённо пробормотал приветствие и Ламберт.

— Вы прервали мои дела, друзья, но я на вас не сержусь, ибо вижу, что ваш визит связан с крайне важными обстоятельствами. Я слушаю вас, говорите.

Ламберт гордо выпрямился. Король, взглянув на него, немедленно нахмурился, уж слишком отчётливо в этот момент его разгневанный сводный брат напоминал их общую мать Берту Тосканскую. Ноздри Ламберта при первых же словах викария начали раздуваться как кузнечные мехи, в глазах вновь заплясал яростный огонь.

— Ваше высочество, сим опровергаю и считаю грязной ложью объявленное на улицах Павии признание моей сестры Ирменгарды, в котором утверждается, что я, она и наш покойный брат Гвидо, граф Тосканский, якобы являемся приёмными детьми нашей с вами общей матери Берты. Я утверждаю и настаиваю, что я сам, мой брат Гвидо, моя сестра Ирменгарда рождены от отца, графа Адальберта Богатого, и матери, Берты Лотарингской, находившихся в законном браке, освящённом Господом и отцами кафолической церкви. Каждого, кто будет утверждать обратное, я призываю на судебный поединок, в котором Господь будет нашим судьёй и исходом которого будет установлена непреложная истина!

— Прежде чем проявлять горячность, мессер викарий, не хотели бы вы лично ознакомиться со свидетельством вашей сестры, а также с подтверждением графа Вальперта о том, что сие свидетельство написано не по принуждению? — Все, кто знал и понимал короля, заметили во внешне ироничных словах Гуго признаки надвигающегося шторма.

— Да, я хотел бы увидеть эти лживые письма лично.

По приказу короля один из его асикритов принёс запрашиваемые пергаменты и поднёс их Ламберту. Тот взял их и, не читая, разорвал, при этом продолжая с вызовом глядеть на короля. По залу прокатился вздох удивления, который вскоре сменился гневным ропотом при виде такого оскорбительного поведения тосканца.

— Благодарю вас, мессер Беато, за ваш совет сделать копии с писем на случай подобного хамства, — с улыбкой поблагодарил Гуго своего архиканцлера.

— Чтобы не мог король отрицать того факта, что я — его брат и оба мы произошли на свет из одного тела и из одного лона, я поединком желаю доказать это всем сомневающимся![3] Хамством же, как свидетельствует Писание, является непочтительное отношение к родителям своим. Хамством и грехом!

— Довольно! — прикрикнул король, и вся челядь вздрогнула. — Ваше требование будет удовлетворено, мессер бывший викарий, ибо как ни закончился бы судебный поединок, ваше поведение не останется без моей оценки. Я, не кто иной, как я, опровергаю ваши слова и считаю вас приёмным бастардом Берты Лотарингской, моей матери, да простит ей Господь прегрешения земные! И я благодарю вас за предоставленную возможность всем здесь присутствующим это доказать!

— В таком случае я вызываю на поединок вас, государь, и молю Господа покарать лжесвидетельствующего, буде он Его помазанником или же последним слугой.

— Очень хорошо, что вы вспомнили об этом, мессер Ламберт. Согласно правилам, установленным нашими предками, королями Бургундии и Лангобардии, судебный поединок не может состояться между лицами, одно из которых является вассалом другого. Против вас я имею право выставить представителя, равного вам по существующей иерархии.

— Ваша воля, государь.

— Благодарю за впервые сегодня проявленную покорность, мессер Ламберт. Приказываю на улицах Павии объявить о предстоящем судебном поединке между мной, в лице моего представителя, бакалавра Теодена, в качестве ответчика, и присутствующим здесь висконтом Ламбертом в качестве истца. Свидетелем поединка с моей стороны прошу быть вас, благородный граф Сансон. Кто будет свидетельствовать за вас, мессер Ламберт?

— Ваш брат Бозон, прославленный граф Авиньона и Арля.

— Вот как? — Родные братья обменялись взглядами, в глазах короля был вопрос, в глазах Бозона ответ. — Ну что же, пусть, как вы говорите, «ваша воля». Поединок состоится завтра, на площади города Павии, сразу после полуденной мессы! Оружие любое и в любом количестве. Поединок оканчивается в момент, когда одна из сторон не сможет продолжать бой ввиду смерти или причинённого увечья. Да установит Господь сим поединком истину! Аминь. Так что там наш веронский плут, мой верный Беато?

……………………………………………………………………………………………………

[1] — Вин санто — тосканское белое сладкое вино.

[2] — Ордалия — в Средние века Божий суд, установление истины через прохождение испытаний, обычно посредством поединка.

[3] — Лиутпранд Кремонский «Антаподосис».

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 26.

Римский Пантеон-одна из главных достопримечательностей Вечного города-был наглухо закрыт в течение трех веков с момента принятия христианства античной империей, прежде чем в 609г. стал Церковью Святой Марии и мучеников. Однако его языческое происхождение и историческая наследственность занятным образом проявились в том, что «храм всех богов» стал «храмом всех святых», а день его освящения 13 мая стал праздником Всех святых католической церкви. Судьба Пантеона не являлась уникальной для Рима, многие храмы и монастыри в Вечном городе возникли на месте языческих культов, подчас ограничиваясь не слишком обременительной перестройкой. Так, помимо Пантеона, в городе вместо храма братьев-основателей Рима, Ромула и Рема, возникла базилика Косьмы и Дамиана, а базилика Святой Сабины удобно разместилась в стенах храма богини Дианы. Заметьте, и в указанных выше случаях при желании можно углядеть замаскированные элементы некой преемственности .….

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 26. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (октябрь 930 года от Рождества Христова).

Богатый паланкин с коврами, украшенными девизами и гербами Рима и Константинополя, медленно плыл по направлению к церкви Святой Марии и мучеников. Именно так и вот уже более трёх сотен лет именовался грандиозный языческий Пантеон. В 609 году папа Бонифаций Первый[1] распахнул веками не открывавшиеся двери Пантеона, смело вошёл туда с процессией поющих священников и окропил языческие стены святой водой. Под сводами громко зазвучало пение Gloria in excelsis Deo [2], и римляне могли видеть, как перепуганные этим пением бесы, в количестве, равном числу языческих богов, спасались через отверстие в куполе[3] . Чтобы бесы не посмели когда-либо сюда вернуться, папа Бонифаций вывез из римских катакомб двадцать восемь телег с костями первых христиан и разместил останки в порфировом саркофаге под алтарем нового храма. Пантеон стал христианской церковью, но языческое происхождение и историческая наследственность занятным образом проявились в том, что «храм всех богов» стал «храмом всех святых», а день его освящения стал праздником Всех святых католической церкви. Судьба Пантеона не являлась уникальной для Рима, многие храмы и монастыри в Вечном городе возникли на месте языческих культов, подчас ограничиваясь не слишком обременительной перестройкой. Так, помимо Пантеона, в городе вместо храма братьев-основателей Рима, Ромула и Рема, возникла базилика Косьмы и Дамиана, а базилика Святой Сабины удобно разместилась в стенах храма богини Дианы. Заметьте, и в указанных выше случаях при желании можно углядеть замаскированные элементы некой преемственности.

Не добравшись до церкви Святой Марии и мучеников самую малость, паланкин остановился возле развалин храма Минервы Халкидской, напротив которого стоял ряд домов, чьё убранство говорило о значительном достатке их хозяев. Стены домов были выложены из обожжённого кирпича, вход во внутренний двор осуществлялся через не лишённую определённого пафоса арку с какой-нибудь ободряющей надписью, каменные плиты фундаментов и сохранившиеся мраморные статуи напоминали гостям, что римская знать жила здесь издревле.

Слуги опустили носилки, и из них выпорхнула белокурая женщина, не удосужившаяся, несмотря на холодный осенний день, накинуть на себя блио, зато поспешившая скрыться за дверьми одного из таких домов. Слуги хозяина, видимо, быстро узнали её и не заставили мёрзнуть на улице.

Внутри двора находилось человек пять хозяйских слуг. Оруженосец, чистивший коня, приветливо заулыбался вошедшей и даже фамильярно махнул ей рукой. Ещё трое увлечённо играли в кости, и приход незнакомки не заставил их оторваться от своего развлечения. С ними играл и пожилой мажордом, который один при виде гостьи поспешил ей навстречу.

— Доброго дня и доброго настроения, синьора Теодора!

— Доброго дня, Аццо! Ваш господин, надеюсь, дома?

— Конечно, конечно, добрая синьора. Я только доложу.

Мажордома нельзя было упрекнуть ни в нерасторопности, ни в неискренности. Скорее всего, Теодора была слишком раздражена в этот день и слишком непростой разговор предстоял, в связи с чем ей очень скоро показалось, что хозяин дома намеренно держит её во дворе, уязвляя самолюбие гостьи. Теодора даже пару раз недовольно топнула ногой по листве, густо усеявшей двор, и не ответила взаимной улыбкой на новые приветствия оруженосца. Наконец мажордом открыл двери самого дома, и Теодора пролетела мимо него, не удостоив внимания его глубокий поклон.

В зимней отапливаемой комнате дома, именуемой zetas hyemalis, на диване ленивым котом развалился Кресченций. При виде Теодоры он нехотя поднялся и отвесил той не слишком почтительный поклон, затем знаком пригласил её присесть на диван, стоявший напротив, а сам принял первоначальную гедоническую позу.

— Мне сообщили, что вы прибыли в Рим ещё пять дней назад, — заговорила Теодора, быстрым темпом речи стараясь не выдать своего волнения, — за это время вы успели повидаться со всей своей родней, со всеми друзьями. Со всеми, кроме меня.

— Исполняя свой долг, я не мог увидеться с вами прежде, чем произведу отчёт перед Его Святейшеством и сенатом Рима.

— После чего успели увидеться с Альберихом и прочими вашими друзьями в городе.

— Что из того? — в свою очередь нахохлился Кресченций.

— Я полагала, что мы с вами нечто большее, чем просто друзья.

— Я тоже.

— Но, видимо, дни, проведённые в Павии, заставили вас в этом усомниться. Неужели местные женщины настолько красивее римлянок, что заставляют так быстро забыть о последних? — Теодора постаралась вложить в заключительную фразу всё своё кокетство.

— Красивее или нет, не знаю, но точно честнее.

Теодора на секунду запнулась.

— Из ваших слов выходит, что вы упрекаете меня в нечестности. — Подбородок красавицы задрожал. — Объясните же, что произошло.

— Я узнал, что та, которую я действительно считал более чем другом, всё последнее время грезила о более блестящей партии, чем я.

— О чём вы?

— Я имею в виду вашу страстную переписку с королём Гуго Арльским, относительно которого вы строили далеко идущие планы.

Теодора растерялась и, чтобы выиграть время, схватила со стола одно из яблок, лежавших в бронзовой вазе. Нарочно постаравшись отхватить как можно больший кусок, она теперь, с хрустом разгрызая яблоко, лихорадочно пыталась сообразить достойный ответ.

— Я очень, очень виновата перед вами, друг мой, — состроив страдальческую гримаску, затараторила она, — конечно, я должна была вас предупредить, но я дала слово, и кроме того, если бы вы об этом узнали, неминуемо разразился бы скандал.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Вы знаете, что вся наша семья — и я сама — во всём, что сейчас имеем, обязаны Мароции. Она глава нашей семьи по старшинству рода, ей принадлежит наш семейный феод в Тускулуме, она возглавляет римский Сенат, а мы, её родня, во всём подчиняемся ей.

Кресченций небрежно кивнул.

— Вы отлично знаете, что после смерти своих мужей она потеряла все их бенефиции. Потеряла из-за короля Гуго. Вы отлично знаете характер моей сестры, какие интриги она может плести, и тогда вы должны понимать, что она не смирилась с потерей Сполето и Тосканы.

— Допустим.

— Идея моей переписки с королём также принадлежит ей. Именно поэтому она не давала своё согласие на мой брак с вами, друг мой. Она рассчитывала посредством моего брака с королём вернуть себе утраченные бенефиции, а самому королю в качестве моего приданого поднести венец Августа.

— Ну хорошо, а что вы, вы сами, ваши чувства уже не имеют никакого значения, что вы позволяете собой так помыкать?

— Сам видишь, какую крупную игру затеяла моя сестра. Я не могла ей отказать. Я ей слишком многим обязана.

— Всё это весьма логично, но я читал ваши письма, Теодора. Такие письма не может писать человек, движимый исключительно расчётом.

— Господи, но я их писала под диктовку Мароции!

Кресченций задумался. Теодора умоляюще сложила руки и глядела на него поблёскивающим от слёз взглядом.

— Как мне поверить вам, Теодора? Честны ли вы сейчас в словах ваших? Готовы ли вы поклясться на распятии, что всё сказанное вами правда? — С этими словами Кресченций снял со стены внушительного вида бронзовый крест и подошёл к Теодоре, опустившейся перед ним на колени.

Он протянул ей крест, но та замотала головой и ещё ниже опустила свою голову. Он придвинул крест к её лицу, но Теодора, всхлипнув, отстранилась от распятия и торопливо заговорила.

— Сжалься! Я совершу смертный грех, Кресченций, если поцелую крест. Да-да-да, я сама согласилась на вариант с Гуго. Простите меня, мой друг, но я действительно польстилась на посулы моей сестры, которая пообещала мне устроить брак с королём, если я, в свою очередь, затем верну ей Сполето и Тоскану. Простите меня, Кресченций, ибо моя любовь к вам оказалась слабее жажды власти и золота. Вы правы, я желала короны всем сердцем, её блеск затмил мне все прочие мечты и чувства. Простите меня, я недостойна вас.

Она поднялась с колен и хотела было направиться к выходу, но Кресченций поймал её руку.

— Благодарю вас за искренние слова, Теодора. Теперь я верю вам и не держу зла на вас, ибо кто из смертных не подвергался искушениям в жизни своей и оказывался более стоек, чем вы? Я не упрекну вас более, ибо сам грешен и не менее вашего слаб и суетен. Но вы ещё не всё знаете. Полагаю, что вы действительно оказались игрушкой в руках сестры. Мароция обманула вас, она и не думала устраивать ваш брак с королём.

— Отчего вы так решили?

— Оттого что она сама ныне ведёт активную переписку с королём, и тот принял её игру. Подумайте, зачем ему вы, когда он может вести торг напрямую с тем, кто является самой значительной силой в Риме?

— Она вдова его брата, он не может жениться на ней.

— До Рима и до вас просто не дошли последние вести из столицы. В день моего отъезда, на ассамблее, созванной королём, было зачитано свидетельство Ирменгарды, сестры покойного Гвидо и ныне здравствующего Ламберта Тосканских. В свидетельстве Ирменгарда призналась, что все дети её матери от второго брака являются детьми каких-то баронов, вассалов Тосканы. Имена родителей мне ничего не сказали — возможно, потому что никого из них нет в настоящее время в живых. Таким образом, Гвидо не является братом Гуго, а значит, брак короля с Мароцией становится возможным.

Теодора попросила Кресченция ещё раз повторить сказанное.

— Как такое может быть? Наверняка это признание было вырвано у Ирменгарды силой.

— Граф Вальперт, опекун Ирменгарды, ещё до того как принять участие в заговоре против короля, подтвердил письменно, что Ирменгарда свидетельствовала без понуждения.

— А кстати, известно ли что-нибудь о её дальнейшей судьбе?

— По свидетельству графа Сансона, словам которого грош цена, и всё того же Вальперта, которому я доверял неизмеримо более, по дороге в Павию королевский отряд был атакован разбойниками, которым удалось похитить графиню. Однако в Павии я не раз слыхал, в том числе опять-таки от Вальперта, раненного в том сражении, что это были вовсе не разбойники, а люди Беренгария Иврейского. В любом случае о самой графине с тех самых пор ничего не известно.

— А откуда вы знаете о переписке моей сестры с королём?

— Я видел эти письма, видел, с каким чувством король читал их. Наконец, сам Гуго сказал мне о том, что именно Мароция, а не вы, является предметом его вожделений. В этом готов сей же час свидетельствовать перед Богом и вами. — И чтобы не быть голословным, Кресченций тут же поцеловал распятие, которое всё ещё продолжал держать в руке.

Теодора горько вздохнула.

— Я тяжело наказана за свою глупость и излишнюю доверчивость. Я обманывала вас, будучи обманутой сама. Я была слишком горда, считая себя заслуживающей короны. Всё тайное стало явным, и посреди этой яви я выгляжу наиболее нелепой и ничтожной. — Она закрыла лицо руками, и плечи её начало сотрясать рыдание.

Сердце Кресченция растаяло. Он подошёл к Теодоре и ласково обнял её.

— Друг мой, игра ещё далеко не закончена. Наберитесь сил и терпения, окружите себя действительно верными друзьями. Если ваша сестра ведёт свою игру, не считаясь с вами, ответьте ей тем же. В Риме немало тех, кто не принимает руку Мароции, начиная с Его Святейшества. Поймите, только избавившись от зависимости от неё, у вас действительно появится шанс добиться в своей жизни великих высот. Сейчас же всё принадлежит ей, а вам разрешено подбирать только то, что падает с её стола, и большего она вам не позволит.

Теодора выпрямилась.

— Вы будете со мной, друг мой?

— Как вы можете во мне сомневаться? Я весь ваш, до последнего своего вздоха.

— Благодарю вас, Кресченций, ваши слова возвращают мне силы.

— Начните прямо сегодня, закатите Мароции скандал из-за того, что она с королём вас обманула.

— Зачем?

— Видишь ли, солнце моё, я уверен, что среди твоих слуг почти наверняка есть доносчики и о твоём визите ко мне Мароция узнает незамедлительно. Будет странным и подозрительным для неё, если ты молча и со спокойной душой вернёшься к себе. Она знает, что нам сегодня было что сказать друг другу, и в этой связи твой гнев будет выглядеть вполне уместным и естественным. Извини, но для тебя было бы привычным, если бы ты сей же час заявилась в Замок Ангела и засыпала бы сестру упрёками в обмане.

— Да, наверное. Но… я её боюсь. — В этот момент Теодора выглядела настолько трогательно, что Кресченций расхохотался.

— Чтобы ты не боялась, я поеду с тобой. Возьмёшь меня свидетелем твоего обвинения, — весело объявил он Теодоре, и та немного приободрилась.

Спустя час двое влюблённых уже поднимались на верхний ярус башни Ангела, откуда Мароция скучающим взором наблюдала за суетящимися внизу строителями. Некоторое время назад сенатрисса вспомнила об идее, озвученной ещё ненавистным Тоссиньяно, и задалась целью исполнить проект, которому впоследствии будут обязаны жизнью многие понтифики Позднего Средневековья. Она выписала из Византии полсотни искусных строителей, имевших большой опыт работ по устройству крипт и каменоломен в Малой Азии, и приказала им вырыть подземный ход от главной башни Замка Ангела до папского дворца в Ватикане. Работы начались три месяца назад, несколько раз прерывались на ликвидацию последствий обвала грунта, но, по словам грека-архитектора, должны были закончиться до наступления холодов.

Всю дорогу до замка Теодора с Кресченцием репетировали предстоящий разговор. Теодора постаралась произвести своим появлением в покоях сестры эффект ворвавшегося метеора. Отчаянно жестикулируя, она выпалила в лицо сестре не очень складный, зато темпераментный монолог о вскрывшемся обмане, о коварстве Мароции, о лживости короля, о своей наивной доверчивости, а также о невероятной услуге, однажды оказанной сестре.

— Какой услуге? — И метеор Теодоры на всём ходу вонзился в колоссальный айсберг Мароции и мгновенно погас в нём.

— Какой услуге, сестра? Поведайте же нам. И мне, и, уверена, мессеру Кресченцию будет жутко интересно услышать о ней.

Теодора готова была тотчас убежать прочь из замка, сигануть в Тибр, провалиться сквозь землю, до такой степени её одним словом опрокинула Мароция. Сенатрисса усмехнулась со своим обычным презрением.

— До чего вы скрытны и скромны, Теодора. Ну да пусть ваша услуга останется неизвестной и мне, и Кресченцию. Ваши упрёки мне понятны, сестра, но что поделать, если король сам сделал такой выбор и о своём выборе заявил мессеру Кресченцию? Ведь так всё произошло, мессер? Вы ведь слышали это сами из уст короля?

— Да, сенатрисса.

— Как видите, даже это я знаю. Но и вы излишне скрытны, мессер Кресченций, на давешнем докладе мне два дня назад вы ни словом не обмолвились об этом.

— Я полагал, это не имеет отношение к моей миссии.

— И вы ошиблись, мессер Кресченций, было бы лучше, если бы вы сказали мне только об этом, а умолчали бы обо всём прочем. Но в целом Его Святейшество и Сенат Рима довольны вашим посольством, пусть вы и вызвали в итоге раздражение у короля. Рим отблагодарит вас, мессер, но прежде я хотела бы наградить вас лично. А также вас, моя дорогая сестра. В свете последних событий я не имею оснований препятствовать вам в ваших желаниях и настоящим даю своё согласие на ваш брак. Я угадала?

Мароция оглядела непрошеных гостей, любуясь произведённым эффектом. Пусть у этой парочки роились какие-то интриги, тлели неудовлетворённые амбиции, пусть они едва сдерживали свой гнев и неудовольствие ею, в этот момент и на такое предложение у них не было ни малейших поводов возразить. Одним взмахом своих длинных ресниц Мароция погасила назревающий конфликт.

— Я буду просить Его Святейшество, чтобы он лично освятил ваш брак, — добавила она и протянула гостям руку, к которой они не без запинки и смущения по очереди вынужденно приложились.

………………………………………………………………………………………….

[1] — Бонифаций I (?–615) — римский папа (608–615) святой католической церкви.

[2] — «Слава в вышних Богу» (лат.) — древний христианский гимн.

[3] — Ф. Грегоровиус «История Рима в Cредние века». Том 2, книга 3, глава 4.1.

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 25.

Расцвет вида изощренных казней, орудий пыток, равно как признание ремесла палачей уважаемой в обществе профессией, пришлось на время, названное не без доли иронии Эпохой Возрождения. До того зрелищу казни определенно недоставало разнообразия. Виселицы для простонародья сочетались с обезглавливанием для знати, широко в отношении последних применялись также ослепление и оскопление. И все же на годы раннего Средневековья пришлось существование казни, чье изуверство оказалось немыслимым даже для инквизиции. По сей день существуют споры, применялась или нет эта казнь, авторство же ее принято относить к диким норманнам. В истории эта казнь известна  как «кровавый орел». Сегодня строго 18+ ….

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 25. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (28 сентября 930 года от Рождества Христова).

Гнетущая темнота, затхлость и сырость холодных каменных стен, непонятно откуда просачивающиеся капли воды, с раздражающей размеренностью разбивающиеся об пол, страстное желание слышать мир и страх, пробирающий до костей, при каждом звуке из этого мира и, конечно, тонкий луч солнечного света, робкий, как неистребимая надежда узника на избавление от мук. Все тюрьмы этого мира пугающе одинаковы.
Именно солнечный луч, озорно опустившийся на глаза графа Эверарда, вернул того в сознание. Над ним склонилось чьё-то страшно опухшее лицо со следами запёкшейся крови и волосами, пылью и грязью превращёнными в пучок старой пакли.
— Это вы, мессер Вальперт? — спросил Эверард, ощущая во рту запах крови и дорожной пыли. Лицо, нависшее над ним, невесело усмехнулось.
— К вашим услугам, благородный мессер Эверард. Приветствую вас в нашем с вами предпоследнем пристанище, ибо заключительным для нас будет ров подле павийской стены.
— Господи, мне снился такой прекрасный сон. Мы шли по берегу реки с вашей дочерью, светило яркое солнце, мы держали друг друга за руки… Я бы предпочёл более никогда не просыпаться.
— Молитесь и просите Господа, мессер Эверард, чтобы ваш сон исполнился, ведь нет ничего, что было бы неподвластно Вседержителю.
Эверард застонал.
— Такое ощущение, что на мне нет ни единого клочка несодранной кожи, а левой рукой я вообще не могу пошевелить.
— Что до меня, то я, как и вы, полностью ободран и к тому же у меня выбито плечо. Могло быть и хуже, но те, кто тащил нас, были, несомненно, искусными наездниками, строго исполнившими приказ милостивого короля сохранить нам жизнь.
— Милость короля заключается в том, чтобы продлить наши мучения.
— Может быть, но тем самым король нам всё-таки даёт шанс на спасение. Помолимся же, мессер Эверард, Господу, однажды отворившему дверь темницы перед апостолом своим, а папе Льву за одну ночь вернувшему зрение и язык[1]!
— Но мы не равны ни апостолу Его, ни папе, короновавшему Великого Карла, и вера моя, увы, много меньше горчичного зерна. Мне не на что надеяться.
— Мои же молитвы пока также остаются неуслышанными, и в этом я вижу гнев Господа на меня за то, что я вновь решил связать свою судьбу с этим Гвидолином. Долгие дни я каялся за содеянное вместе с ним в Вероне, когда нашими стараниями окончил свои дни благочестивый император Беренгар. Как страшно я был наказан за это!
— Но в этот раз и вы, и Гвидолин пытались наказать человека действительно преступного.
— Об этом не можете судить ни вы, ни я, а только всемилостивый Господь наш. А Он не допустил нашей расправы над Гуго, зато позволил моей дочери спастись и навсегда избавиться от гнусных притязаний короля. Одно это согревает мне сердце, и разве Господь в решении Своём несправедлив?
— Поверьте, я рад спасению Розы не меньше вашего, и близость смерти не страшит меня, но печалит лишь тем, что я не увижу вашу дочь прежде, чем она сама не взойдёт к воротам рая. Быть может, я был не слишком надёжным защитником для Розы, но я люблю вашу дочь, благороднейший из живущих, и сокрушаюсь, что небеса предопределили нам иную участь и не позволили мне просить у вас её руки.
— Я знаю о ваших чувствах, прекраснейший милес, с момента нашего разговора в Новалезском лесу и как тогда, так и сейчас говорю, что не желал бы для своей дочери иного мужа, кроме вас. И если Господу будет угодно вызволить вас отсюда, считайте, что я настоящим дал вам и ей своё благословение.
Эверард схватил руку Вальперта и прижал её к своим губам. Обоим каждое прикосновение приносило резкую боль, но несколько секунд два рыцаря, старый и молодой, сжимали друг друга в объятиях. Лязг отворяющихся где-то наверху дверей заставил их насторожиться.
— Шаги. Идут к нам, — успел произнести Вальперт, и дверь в их темницу распахнулась. На пороге стояло несколько воинов с обнажёнными мечами и зажжёнными факелами.
— Мессер Вальперт, мессер Эверард, его высочество король Гуго требует вас на суд свой!
— Вот Господь и проявил Свою волю, — обречённо вздохнул Эверард.
Мятежникам снова связали руки и предусмотрительно заткнули кляпом рты, ибо в те времена светский, а потому небезгрешный, судия, и тем более уже заранее принявший своё решение, более прочего боялся услышать от приговорённых предсмертные проклятия себе и своему роду. История знает немало примеров, когда забывчивые или излишне милосердные правители напоследок слышали от жертв жуткие и порой необъяснимо точно сбывавшиеся пророчества. Ну и, наконец, подобная мера имела и вполне себе практичную составляющую, как в данном случае, когда Гуго совершенно не горел желанием, чтобы его двор и город узнали бы о мотивах заговора Вальперта и Эверарда. Мера, искажённые, но узнаваемые следы которой в судопроизводстве сохраняются и по сей день, когда под предлогом сохранения каких-то государственных, военных, экономических и прочих тайн кулуарно решается судьба людей на так называемых закрытых процессах. Закрытый процесс — всегда беззаконная расправа. Суд, претендующий на справедливость, никогда не побоится огласить тайны следствия и подробности судебного производства.
Пленники с трудом могли передвигать ноги, к тому же им предстояло подниматься по узкой и кривой винтовой лестнице. В итоге стража почти что волокла их вверх, в связи с чем оба страдальца претерпевали новые муки. Сосредоточенные на себе, они не утруждались попытками определить место своего нахождения, и только когда перед ними распахнулись последние двери и недобрый гул голосов поприветствовал их, они обернулись по сторонам и немедленно признали, что находятся в приёмной зале королевского дворца.
Их усадили в центре зала, на колени, рядом с их вчерашними сообщниками, которые теперь робко прятали от них глаза. В отличие от Вальперта и Эверарда, их одежда и лица не носили следов вчерашней стычки, руки были развязаны, а рты свободны. Сколь ни рыскал взглядом по их лицам Вальперт, он не мог отыскать среди обвиняемых ни Аттона, ни Гвидолина. Он продолжил свои поиски уже среди собравшейся знати, расположившейся по периметру залы. Практически каждый, на ком Вальперт останавливал свой взгляд, отворачивал лицо, и лишь Кресченций нашёл в себе мужество спокойно встретиться с ним взглядом. Вальперт, пристально изучив печальные карие глаза римлянина, не нашёл для себя оснований заподозрить того в предательстве.
Ударили кимвалы, зазвучали кифары и тибии[2], и под приветственные гимны вошёл король Гуго в сопровождении своей свиты. Эверард толкнул Вальперта в бок, и тот издал громкий стон при виде сопровождающих короля. Чуть позади Гуго, рядом с епископом Львом, семенил отец Аттон, который, едва вступив в залу, предпочёл спрятаться за спинами охраняющих короля воинов. Эверард и Вальперт повернули друг к другу головы, и Эверард увидел, как по лицу старого рыцаря, наивно доверившего свою дочь предателю, бегут-спускаются два ручейка горьких слёз.
Неверным будет мнение, что в период Тёмных веков, когда пышный лес античной культуры был безжалостно выжжен, а письмом владело около пяти процентов населения, судопроизводство находилось также на самом примитивном уровне. Касайся сегодняшнее разбирательство дел наследственных или семейных, король Гуго не без тщеславного удовольствия поразил бы своих невежественных слушателей прекрасным знанием как римского права, так и эдикта Ротари[3] и даже «бургундской правды», разработанной за четыре века до его рождения древними королями Сигизмундом и Гиндобадом. Последние два свода законов король и его судьи на чужой земле также активно использовали при урегулировании конфликтных ситуаций между подданными, определяя в том числе денежную меру наказания за убийства и покушения. Для смердов, разумеется, но никак не для благородных лиц, и, конечно, не в том случае, когда речь шла о заговоре против короля. Наиболее же примечательной чертой тогдашнего судопроизводства являлось до нелепости строгое подчинение его принципам вассалитета: субъект, подчиняющийся одному праву, не мог быть судим по праву другому, то есть римлянин не мог быть судим по эдикту Ротари, а для павийца или бургундца не являлся законом кодекс Юстиниана[4] .
Тем временем с ленивого разрешения Гуго вперёд выступил архиканцлер Беато и передал нотарию, а тот в свою очередь глашатаю пергамент со свисающими королевскими печатями, который развеял последние сомнения собравшихся в скоротечности королевского суда. Всё обсуждение процесса уже прошло. Прошло накануне. В покоях Гуго и в присутствии графа Бозона, графа Сансона и епископа Манассии. Сейчас же осуждённым и любопытствующим зевакам зачитывался не подлежащий обжалованию приговор.
Глашатай начал с перечисления имён обвиняемых, затем перешёл к сути обвинения.
— Вышеназванные слуги нашего благочестивого короля Гуго, презрев вассальные клятвы, данные ими на Святом Распятии, презрев святое таинство миропомазания нашего короля Гуго, которого сам Господь определил быть повелителем королевства Лангобардского, и, следуя наущениям дьявольским, его посулам, корыстным и гордым, пришли к кощунственному соглашению предательски и тайно напасть на великого короля и своего повелителя и, вопреки заповедям Божиим, лишить жизни смиренного христианина и государя здешних земель. Величайшей милостью Господа все усилия предателей, убийц и кощунников обречены были на неудачу, и другого исхода быть не могло, ибо Господь наш милостивый всегда низвергает гордых и возносит смиренных. Свидетелями же преступных действий присутствующих здесь грешников были все жители города Павии, священники церквей его, так что вина вышеназванных грешников доказана полностью. Его высочество король Гуго, волею Господа правитель земель лангобардских и бургундских, глубоко сожалея о грехопадении слуг своих, заботясь о спасении душ их и проявляя милосердие в сердце своём, каковое и должно проявлять справедливому и мудрому христианскому владыке, настоящим повелевает…
Глашатай вновь начал перечислять имена и титулы мятежников.
— …Слугу Божьего Гримоальда, вассала нашего короля Гуго, эквита[5] Мортары, слугу Божьего Гилберта, вассала брата короля графа Бозона, нобиля[6] Массалии…
Глашатай упомянул всех, кроме Вальперта и Эверарда.
— В виду того что упомянутые лица в последний момент вняли кроткому и мудрому голосу Вседержителя, предостерегшему их от греха ещё более тяжкого, чем тот, который они уже совершили, милостью его высочества Гуго, короля Лангобардского и Бургундского, предписывается лишить упомянутых лиц всего их имущества, всех их феодов и бенефиций, принадлежащих им по праву наследства или приобретённых на службе короля, с которым они поступили подобно Иуде Искариоту, предавшему Господа нашего. Милостью короля, заботящегося о хлебе насущном даже в отношении лиц, изменивших ему и покушавшихся на его жизнь, вам дарованы жизнь и свобода, а также дозволено оставить при себе одного коня, один меч и один щит и приказывается удалиться прочь из города Павии и никогда более не возвращаться.
Своим решением великодушный король фактически прямиком отправил бунтовщиков искать переменчивого счастья на дороги Лангобардии, Тосканы и Венето, ибо ни на что иное вышеуказанные рыцари годны не были, о другом не помышляли, да и среди них было немало тех, кто на этих дорогах провёл юность и молодость и кого эти дороги уже однажды привели к королевскому двору.
Но поскольку всё это, конечно, несравнимо с пыткой и плахой, мятежники, не веря своему счастью, зашлись в благодарном плаче и кающемся простирании рук к королю. Из уст в уста от присутствующих в зале до стоящего на площади люда быстрым ветром разнеслась весть о великом милосердии короля Гуго, и вслед за молитвами мятежников к небу вознеслись высокие ноты акафистов[7] умилённых горожан.
— Слуга Божий Вальперт, вассал нашего короля Гуго, граф Шануа, бакалавр Араузиона[8] и королевский судья города Павия!
Графа Вальперта подняли с колен. Он сверлил взглядом короля, и если бы только глаз человеческий мог воспламенять ненавидимое, от Гуго в этот момент не осталось бы и жалкой кучки пепла. Находившимся рядом с бунтовщиком отчётливо было слышно мычание, исходившее из уст Вальперта, но надёжный кляп не давал возможности проклятиям вырваться наружу и быть услышанными.
— Поддавшись соблазнам Искусителя, отвергнув в сердце своём слово Господа нашего и Судии всех живущих, презрев клятвы верности, данные сюзерену своему, ты осмелился обнажить меч свой против короля своего и в злобе и гордыне своей не раскаялся и по сию пору! За покушение на жизнь ты лишишься жизни, за клятвопреступление вассала ты лишишься бенефиций. Его высочество благочестивый и могущественный король Гуго сим повелевает лишить тебя всех твоих феодов и бенефиций, принадлежавших тебе по праву наследства или приобретённых на службе короля, которого ты предал. Всё имущество твоё поступает в королевскую казну, под опись и управление королевского аркария[9].
Тут поднял руку граф Сансон и тем самым прервал речь глашатая.
— Ваше высочество, благочестивый и милосердный король наш! От доверенных лиц нами получены сведения о сокрытии мятежником и клятвопреступником Вальпертом значительной части своего имущества, представляющим собой золотые и серебряные монеты и драгоценности. Место нахождения спрятанного имущества известно самому бунтовщику Вальперту, а также его дочери Розе, вдове Гизельберта Бергамского.
Всё это уже было известно королю, а потому Гуго вальяжным жестом протянул глашатаю заранее заготовленный текст.
— Ввиду открывшихся фактов сокрытия своего имущества мятежником и клятвопреступником Вальпертом, его высочество Гуго, король Лангобардский и Бургундский, повелевает допросить указанную девицу Розу и в случае упорства последней применить пристрастные способы укрощения её духа!
Мстительный король не отказал себе в удовольствии морально добить приговорённых и лишить их единственного основания мужественно взглянуть в лицо смерти. У бедного графа Вальперта от этих слов подогнулись колени, и если бы не стоявшие рядом стражники, он грянулся бы о камни дворца. Эверарда при этих словах скрутило от какой-то неведомой судороги, его сердце останавливалось от одной только мысли, что их действия вместо желанной свободы принесут теперь его возлюбленной только новые мучения.
— Наш милосердный король, принимая к учёту долгие годы верной службы вышеупомянутого Вальперта и предков его, заслуги вышеупомянутого Вальперта перед королём на поле брани, его заслуги перед жителями Павии в качестве королевского судьи, не считает для себя возможным предать бывшего слугу своего позорной казни, даже если того упомянутый Вальперт и заслуживает. Посему наш милосердный и могущественный король повелевает до истечения дня сегодняшнего передать вышеупомянутого Вальперта из своего суда на суд Господа нашего, для чего надлежит лишить жизни вышеупомянутого Вальперта путём отсечения тому головы.
Сотни глаз устремились в эту секунду на графа Вальперта, и немало было среди них глаз, излучающих подлинное сочувствие. Но сам Вальперт приговор выслушал с абсолютным отрешением, его душа уже была сломлена несколькими мгновениями ранее, когда румяный глашатай жизнерадостным голосом возвестил о грядущих для Розы пытках. Через несколько мгновений после оглашения смысл приговора долетел до городской площади, на что та ответила одобрительным гудением.
— Слуга Божий Эверард, граф Гецо!
Текст обвинения Эверарду был практически полной копией обвинения Вальперту, с тем же непременным упоминанием лукавого, совратившего доселе храброго и верного рыцаря, а также с тем же набором упрёков в грехопадении христианина и клятвопреступлении вассала. Единственным существенным отличием стала конфискация имущества Эверарда не в пользу короля, а в пользу графа Сансона, проявившего себя «доблестным и мужественным защитником его высочества короля Лангобардского».
— Благочестивый и могущественный король наш, скорбя в сердце своём, но видя невероятное упорство грешника, а посему понимая необходимость сурового наказания, действуя в назидание всем скрытым врагам своим и колеблющимся в соблазнах своих, заботясь прежде о душе осуждённого, нежели о тленном теле его, повелевает вышеупомянутого мятежника Эверарда лишить языка, изрекавшего хулу на Господа нашего, а также на помазанника Его, лишить глаз, посредством которых Враг человеческий соблазнил Эверарда и проник в душу его, и предать его казни особой, известной в северных землях под названием «кровавый орёл»!
Гул любознательного удивления пронёсся сначала по королевской зале, а затем по городской площади. Сегодня вечером на площади непременно будет много народу, ибо всем захочется посмотреть на диковинную казнь, известную только в неведомых «северных землях», где суровость климата почти наверняка должна соответствовать суровости кары для преступивших закон.
В завершение процесса король от наказания проигравших перешёл к награждению победителей. Вновь было озвучено, что имущество графа Эверарда, включая слуг и рабов, переходит к его заклятому врагу, графу Сансону. Имущество мелких баронов было поделено между королём, опять-таки графом Сансоном и несколькими рыцарями королевской свиты, в частности с удалым комитом Теоденом, так впечатляюще выбившим Эверарда из седла. И наконец, король поручил направить в Рим ходатайственное письмо Его Святейшеству с просьбой поручить отцу Аттону епископский присмотр за паствой города Комо. Для придания дополнительного веса своей просьбе король поручил отправить аналогичное письмо сенатриссе Мароции с тем, чтобы «прекраснейшая и могущественная сенатрисса» дополнительно заступилась бы за отважного отца Аттона и преподнесла бы папе Стефану в подробностях все впечатляющие добродетели кандидата в епископы. В подкрепление своей просьбы и в качестве вознаграждения «прекраснейшей» за своевременное предупреждение короля о готовящемся заговоре, Гуго передавал в дар великолепное ожерелье из сокровищницы своего отца, графа Теобальда. Подавляющая часть находящихся в приёмной королевской зале была изумлена словам и действиям короля, а лицо Кресченция в этот момент приобрело цвет и характер дворцового камня.
На этом «суд» был окончен, и никто, кроме осуждённых, не видел смысла тянуть с исполнением приговора. Вальперта и Эверарда повели на площадь, где уже вовсю шли работы по возведению эшафота, а местные зеваки даже поспешили занять для себя наилучшие места. Несколько охранников встали между приговорёнными и толпой, так как последняя не преминула использовать всё отведённое до казни время на насмешки и издевательства над несчастными. Что до короля и его свиты, то для них время, предшествующее зрелищу, было проведено в смиренных молитвах на полуденной мессе и за столом будничной трапезы, на которой король Гуго отдал должное нежному мясу загнанного накануне кабанчика и изысканному букету божественного напитка, приготовленного из крови самого Юпитера[10].
Сразу после вечерни городская площадь Павии оказалась полностью запружена любопытствующим плебсом. Казнью себе подобных никого в то время удивить не представлялось возможным, не проходило и недели, чтобы на городских виселицах за пределами крепостных стен не звучал треск ломающихся шейных позвонков, а крепостной ров не пополнялся трупами уличных убийц и воров. Однако сегодняшний день обещал почтенной публике невиданное зрелище: мало того, что казни будут преданы известные и до сего дня уважаемые люди королевской свиты, так и сам способ казни будил в толпе невероятные фантазии. Поговаривали, что казнь эта распространена среди страшных норманнов, слухи о которых время от времени проникали сюда через альпийские перевалы, и что не так давно король у кого-то из своей бургундской родни купил палача-норманна, один вид которого мог лишить чувств приговорённую жертву. Эверарда никто не жалел, многие даже сокрушались, что король оказал ему столь незаслуженную честь, вместо того чтобы просто отправить на виселицу. О Вальперте почти не говорили — даже те, кто в глубине души жалел и уважал этого рыцаря, признавались себе, что королевский приговор был абсолютно справедлив.
Городской милиции пришлось немало потрудиться, чтобы очистить пространство перед эшафотом от недовольно загудевшей толпы. Вальперт и Эверард уже взошли на эшафот, но все ждали короля и его палача. Наконец трубы возвестили о прибытии Гуго. Король со своим двором расположился на быстро возведённой трибуне. Возле него, как всегда, находились его брат, граф его дворца и племянник-епископ. Граф Сансон отдал распоряжение, и к эшафоту приблизился священник базилики Святого Петра в Золотом небе, с тем чтобы совершить для приговорённых виатикум.
В момент, когда граф Вальперт, шепча слова молитвы, страстно целовал протянутое ему Святое Распятие, он бросил взгляд на короля, и новый крик боли вырвался из его груди. Рядом с королём он увидел свою дочь, которая полубезумным взглядом наблюдала за происходящим. Король ласково поглаживал её по руке, с любопытством изощрённого психоаналитика наблюдая за выражением её глаз и гадая, полностью ли разрушена в ней человеческая личность. Час тому назад, почти сразу после королевского обеда граф Сансон привёл Розу в его покои. Вопросы графа о месте захоронения сокровищ её отца она поначалу встретила с наивным непониманием, однако горящая свеча, приставленная к соскам её груди, очень быстро вернула девице память, и королевский двор уже снаряжал экспедицию, готовую завтра отправиться к монастырю Новалезе.
Гнев Вальперта подручными палача был замечен вовремя, и старому рыцарю своевременно запихнули в рот кляп. Граф Эверард принял виатикум ещё раньше своего несостоявшегося тестя, и посему уже ничто более не могло омрачить королю разворачивающееся зрелище. Глашатай повторил обвинения приговорённым, и толпа поддержала решение короля громогласными славословиями и напутственными проклятиями в адрес клятвопреступников. После этого, в сопровождении двух подручных, тащивших необходимые орудия, к эшафоту направился одетый во всё чёрное палач, кряжистый парень с длинными и белыми как снег волосами, собранными в пучок. Толпа не сразу догадалась о его роли, ибо в те времена палач ещё не имел форменного одеяния, выделявшего его среди прочих, да и сама эта должность только-только начинала себя заявлять как отдельная и уважаемая профессия.
Непременно надо сказать, что сам институт казни тогда тоже находился в стадии становления. Прежде всего, зрелищу недоставало разнообразия. Виселицы для простонародья сочетались с обезглавливанием для знати, широко в отношении последних применялись также ослепление и оскопление, о распятии же, по понятным причинам, долго не могло быть и речи, пока его изящно не преобразили в колесование. Всё начало меняться, когда на эшафот начали всходить, помимо бытовых преступников и врагов местного властелина, люди, имевшие в себе смелость подвергнуть обсуждению (не осуждению) Слово Божье и обличить посредников между Богом и людьми в лицемерии и стяжательстве. Вот тут и расцвела пышным цветом фантазия оскорблённых отцов церкви, вот здесь и испытали небывалый творческий подъем чёрные изобретатели, открывающие каждому любознательному и неосторожному человеку неизвестные дотоле и запредельные в своей нестерпимости ощущения. Все эти адские шипастые машины, чудовищные инструменты, дыбы, четвертования, сжигания на дровах и в масле самое широкое и, особо отметим, массовое применение получили не в презираемых и забытых нами Тёмных веках, а в тот период, который отчего-то был назван эпохой Возрождения. Хотите того или нет, но в тот период эволюция орудий истязательства шла рука об руку с тогдашним техническим прогрессом и, как это ни странно, являлась в некоторой степени его составной частью.
Но мы непозволительно отвлеклись, а между тем палач уже вступил на эшафот, и на площади воцарилась испуганная тишина. Король скривил недовольную гримасу, и по приказу графа Сансона монахи, стоявшие по периметру эшафота третьей линией за стражей и факельщиками, запели «Песню трёх отроков»[11].
Первым испить горькую чашу выпало Вальперту, Эверард, в силу неординарности вынесенного наказания, был благоразумно оставлен на десерт. Старого графа, всё так же связанного и с кляпом во рту, подручные палача поставили на колени перед плахой и убрали седые волосы с его шеи. Всё это время король попеременно переводил взгляд с эшафота на мертвенно-бледное лицо Розы, наслаждаясь картинами боли и страха, выразительными слайдами сменяющимися на её чертах. В какой-то момент девушка попыталась закрыть лицо руками, но король властно отнял её руки и сжал в своей руке обе её маленькие ладони. Палач взмахнул длинным двуручным мечом, толпа охнула, и взгляд у Розы стал безжизненно-стеклянным.
Король повернул лицо Розы к себе и изучающе оглядел её. Та несколько секунд смотрела на него ничего не видящими глазами, затем по её лицу как будто пробежала лёгкая тень, и она диковато рассмеялась. Король сердито шикнул на неё, и она тут же притихла, как испуганный кролик, робко поглядывая на своего господина. Гуго провёл рукой по её щеке, и Роза, поймав его руку, прижала её к своим губам, и король почувствовал прикосновение к своим пальцам её жаркого и мягкого языка. Гуго отдёрнул руку и отвернулся от неё, чувствуя в душе жаркое и тёмное, как преисподняя, влечение к своей беспомощной жертве и какое-то странное, до тошноты, отвращение к ней. Он сегодня посетит её, чтобы ещё раз испытать это.
Между тем подручные палача, подбадриваемые толпой, уже разжимали челюсть несчастному Эверарду, и палач, вставший над ним так, чтобы это было видно толпе, клещами вырвал у того язык и бросил на доски эшафота. Рёв черни, осатаневший от вида крови, полностью заглушил безумные крики жертвы. Слишком силён и крепок здоровьем был граф Эверард — на беду себе и на радость зрителям сознание не покидало его, а мучения были пронзительно остры. Остры, как тлеющие колья, которые спустя несколько минут вошли в его глазницы, навсегда погасив для Эверарда свет мира, о чём он в эти мгновения даже не мог пожалеть, настолько каждый нерв его дребезжал от причиняемой боли.
Его мучители взяли перерыв, не столько для себя, сколько для него. Графа Эверарда несколько раз окатили холодной водой, а палач влил в его окровавленное горло изрядное количество вина, дабы придать тому сил и затупить первоначальное восприятие новых, ещё более страшных мук. Толпа возбуждалась всё сильнее и всё настойчивее требовала от палача показать им «орла».
На эшафот был поднят деревянный настил высотой и шириной в человеческий рост. Графа Эверарда привязали к настилу, животом к доскам. По мнению палача, король напрасно изводил материал, для казни достаточно было и столба с перекладиной, однако Гуго настоял на своём, ибо увидел в предложенном язычником-палачом варианте явное сходство с распятием. Подобные аналогии были совершенно недопустимы, и поэтому кто-то изобретательный подсказал королю идею о настиле.
Настил был поднят на ребро, и тело Эверарда с поднятыми вверх руками было прекрасно видно каждому находящемуся на площади. Затем палач ножом рассёк жертве кожу на спине и заботливо прижёг раны, чтобы остановить ненужное кровотечение. После каждого своего действия он, словно умелый лектор, пишущий на школьной доске, отходил от Эверарда, давая публике возможность оценить его мастерство и навсегда запечатлеть в своей памяти увиденное. Та не оставалась в долгу, и на эшафот уже полетели первые медяки, жертвуемые благодарными зрителями.
Следующим движением северянин продемонстрировал толпе небольшой топор, лезвие которого зловеще сверкнуло в свете луны, впервые пробившейся в этот момент из-за туч и тут же в испуге спрятавшейся обратно. Подойдя к Эверарду, палач четырьмя движениями, по два с каждой стороны от позвоночника, рассёк жертве ребра, умелыми движениями вытащил их из-под кожи и развернул в стороны. Он снова отошёл от всё ещё живого Эверарда, наслаждаясь кульминационным моментом своей работы. Обомлевшей толпе, всякое повидавшей в своё жестокое время, предстал истекающий кровью человек с полностью открытыми и жутко пульсирующими в своей агонии лёгкими и сердцем, с оголённым позвоночником и разведёнными, словно крылья птицы, рёбрами, которых предсмертная конвульсия приводила в какой-то невероятный трепет. Казалось, что эти крылья шевелятся и жертва вот-вот взлетит над толпой.
На руки короля упала Роза, первой не выдержавшая всей остроты увиденного. Среди черни также нашлось несколько впечатлительных лиц, которые либо упали в обморок, либо скрючились в приступе неудержимой тошноты. Еле держался, чтобы не осрамиться граф Бозон, брат короля, благоразумно и своевременно, ещё до начала казни, нашёл для себя дело в городе епископ Манассия. Король добился своего, назидательный урок ещё долго не потребует повторения для однажды получивших его. Минует ещё несколько веков, сменится не менее десятка поколений, прежде чем подобные зрелища начнут заслуживать иронично-циничные комментарии их хладнокровных очевидцев. Ну а сегодня, по приказу Гуго и согласно распоряжениям графа Сансона, настил с казнённым сей же час был доставлен к стенам Павии и спущен с них на канатах для всеобщего обозрения и к вящему удовольствию внушительной стаи ворон, с громким злорадным карканьем подведших итог этому страшному дню.

……………………………………………………………………………………………………..

[1] — Имеются в виду легенды об апостоле Петре и папе Льве III.

[2] — Старинные ударные, щипковые и духовые музыкальные инструменты соответственно.

[3] — Эдикт Ротари — свод законов лангобардского права, сформированный в 643 г. при короле Ротари (606–652) и впоследствии неоднократно дополненный.

[4] — Кодекс Юстиниана — доработанный свод законов римского права, сформированный в 529 г. при византийском императоре Юстиниане Великом.

[5] — Эквит — всадник, рыцарь без знамени.

[6] — Нобиль — низший рыцарский титул.

[7] — Хвалебных церковных песнопений.

[8] — Араузион — античное и средневековое название города Оранжа в Провансе.

[9] — Казначея.

[10] — Вино из винограда санджовезе, в переводе с латинского sanguis Jovis – кровь Юпитера..

[11] — Церковная песня на основе ветхозаветного сюжета о трёх отроках, спасшихся в огненной печи.

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 24.

Летом 1589г. король Франции Генрих Третий, последний из рода Валуа, осадил Париж, собственную столицу, подпавшую под влияние Католической лиги. Пара месяцев осады довели парижских католиков до отчаяния, а их лидеры не видели иного способа избежать поражения и казни, как только попытаться убить короля, этого содомита и покровителя еретиков. Для святой цели был выбран доминиканский монах Жак Клеман, молодой и темпераментный фанатик. Чтобы окончательно убить в том все сомнения, с ним встретилась очаровательная герцогиня Екатерина Монпансье, сестра убитых королем Гизов. Для такой встречи герцогиня пустила в ход все средства обольщения, по легенде она надела чересчур откровенное платье, напоила монаха каким-то наркотическим зельем и даже убедила того, что он может становиться невидимым. Через два дня после свидания поручение было с блеском исполнено ….. 

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 24. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (26 сентября 930 года от Рождества Христова).

Домчаться от южных до северных ворот Павии было делом нескольких минут, даже если при этом графу Эверарду пришлось усадить на круп своей лошади вдруг сильно взволновавшегося отца Аттона. Всадники прибыли исключительно вовремя, возле городских ворот уже успели выстроиться в две кривые шеренги певчие монахи и остиарии местных церквей, а среди светских правителей города, в отсутствие графа Сансона, смятение достигло своего апогея, ибо никто, включая главу местной милиции, не решался взять на себя смелость возглавить приветственную делегацию. Тем более в отсутствие внезапно занемогшего Льва, епископа Павии.
— Граф Вальперт! Граф Вальперт! — со всех сторон раздались радостные крики, ибо многим при появлении старого рыцаря пришла на ум спасительная идея.
— Граф Вальперт, вам, как самому родовитому и уважаемому сеньору, как городскому судье, прославившему имя своё мудростью принимаемых решений, надлежит первым встретить короля! Кому же, как не вам, осуществить это? — Десятки просительных голосов полетели в направлении Вальперта, который больше в этот момент был занят поисками своих соратников, а граф Эверард осторожно опускал на грешную землю отца Аттона.
— Благодарю вас, смиренный народ Павии, за оказанную мне честь быть вашим послом на встрече короля! — провозгласил Вальперт, а затем, обернувшись к Эверарду, тихо добавил: — Пожалуй, всё складывается как нельзя лучше. Собери наших людей, пусть они выступят сразу за нами.
Конные рыцари, следуя распоряжениям Вальперта и Эверарда, начали выстраиваться в две колонны по одному. Таким образом, в авангарде колонны оказались все посвящённые в заговор, за исключением Атттона и Гвидолина, которые поспешили занять свои места среди священников-делегатов и узнаваемых жителей города соответственно.
Над головами суетящихся людей время от времени проносился рёв королевских бюзин, звук которых становился всё явственней. С городских стен им соответствующим образом отвечали. Практически всё уже было готово к выступлению, как вдруг Вальперт заметил у городских ворот несколько волов, которые равнодушным взором оглядывали царящую возле них суматоху.
— Это ещё что такое? Чьи эти волы? Убрать, немедля убрать! Да куда вы их потащили к воротам, король уже совсем близко! Убрать с площади!
— Это мои волы, милосердный граф, — робко молвил выступивший из рядов клириков отец Аттон, — мои люди сегодня прибыли из Комо для того, чтобы их…
На мгновение Вальперт замешкался, но новый рёв королевских бюзин заставил его принять единственно верное в данной ситуации решение.
— Дьявол их забери, волов ваших! — оборвал он на полуслове Аттона, остолбеневшего от упоминания лукавого, на заднем плане десятки рук заметались в крестных знамениях, — нечего их таскать туда-сюда, прикажите вашим людям держать их намертво, чтобы ни одна из этих тварей не вздумала лично поприветствовать нашего короля!
Среди баронов раздались смешки, но Вальперт одним взмахом руки заставил всех замолчать.
— Великая Павия, древний Тицинум[1] встречает своего короля! Да снизойдёт милость Божия на слуг Его, да получат они все прощение и благословение за творимое!
Большинство суетящегося народа не обратило никакого внимания на заключительные слова Вальперта. Только авангард делегации с воодушевлением подхватил речь своего предводителя, воскликнув «Кирие Элейсон!». Всего Вальперту, Эверарду и Гвидолину удалось собрать под свои знамёна порядка двух десятков баронов. Большинство из них действительно имело зуб на короля, среди них присутствовали итальянские рыцари, чьи интересы были ущемлены чужаками, но находились также и бургундцы, посчитавшие, что король с ними рассчитался несоразмерно их подвигам. Кроме того, значительную часть заговорщиков составляли обедневшие авантюристы, для которых сегодняшний день представлял собой опасную, но заманчивую перспективу поправить колею своей до сей поры невзрачной судьбы.
Подковы коней застучали по деревянному настилу моста. С крепостных стен опустились штандарты, в который уже раз бюзины издали очередной звериный рык, а монахи, остававшиеся покамест в пределах города, затянули что-то печальное, но, по всей видимости, чрезвычайно смиренное. Вальперт и Эверард уже пересекли ров, как вдруг в какофонии звуков, не умолкавших за их спиной, раздались новые и совершенно неожиданные аккорды, заставившие их оглянуться.
Проклятые волы Атттона, как ни пытались их удержать слуги, всё-таки в последний момент решили присоединиться к приветственной делегации, степенно выходящей из города, и вклинились в поток рыцарей прямо возле городских ворот. На сей раз уже не один Вальперт вспомнил о Враге рода человеческого, и поток проклятий обрушился на самих животных, на нерадивых слуг и даже на вконец растерявшегося хозяина.
Из города успела выйти только первая дюжина рыцарей, а между тем король со своими слугами уже был отчётливо виден на горизонте. Случившийся бардак привёл к растерянности даже столь хладнокровного и видавшего виды человека, как Вальперт. План, до сего момента выполнявшийся безукоризненно, внезапно дал сбой, причём из-за совершенно нелепой случайности.
Мысли о случайности происходящего испарились в тот самый момент, когда раздался металлический лязг и решетчатые ворота города неудержимо поползли вниз. Вальперт понял всё и в отчаянном рывке бросился к воротам. Он опоздал, решётка торопливо и грузно опустилась перед ним, подняв клубы дорожной пыли.
— Измена! — крикнул он и оглянулся на Эверарда, который с полным ужаса и отчаяния взглядом остолбенело наблюдал за происходящим.
— Это вы изменники! Изменники нашему королю! Смерть им! — раздались крики из пределов крепости. За воротами началась яростная схватка: очевидно, верные королю люди атаковали сторонников Вальперта, не успевших выйти из города. За зубцами крепостных стен показались вооружённые люди, и первые стрелы полетели в сторону заговорщиков. Вальперту и остальным пришлось отпрянуть от стен.
— Проклятие этому лживому городу! Какая жалость, что венгры не спалили его дотла! — Эверард пришёл в себя и начал потрясать кулаком жителям Павии.
— Граф, не тратьте свои силы понапрасну, они нам сейчас пригодятся. Король приближается! Что из того, что Павия предала нас, вы же сами хотели сойтись с королём лицом к лицу в честном поединке. Судьба даёт нам такую возможность. Смотрите, при нём людей почти столько же, сколько и у нас. Сам Господь не дал нам выйти в поле с большей силой, чем у короля! — Вальперт с каждым своим словом укреплялся в мысли, что Верховный Судия намеренно не дал свершиться неправедному делу.
— Вы правы, мессер Вальперт, в этом высший знак Вседержителя. Задумав честное дело, не пытайтесь исполнить его нечестными способами!
— Некогда говорить об этом, граф. Вперёд, друзья мои, наш враг приближается, мы встретим его, как он того заслуживает!
Заговорщики ещё раз дружно грянули «Кирие Элейсон!» и, потрясая копьями, устремились навстречу королю. Но новый сюрприз уже поджидал их.
— Вальперт, Вальперт, смотрите! — завопил Эверард, останавливая своего коня и указывая на кавалькаду всадников, несущуюся к ним справа и наперерез их курсу.
— Это наши друзья? — крикнул кто-то из заговорщиков. Строй их смешался в результате внезапной остановки.
— Все наши друзья остались в Павии, и боюсь, им приходится несладко. — Лицо Вальперта с каждым мгновением багровело все сильнее. — Это миланцы и граф Бозон среди них! Король знал всё! Мы пытались устроить ему западню, а попались сами! Неужели нас выдал Кресченций?
— Что же делать? — В голосе ещё одного из соратников Вальперта противно задребезжало отчаяние.
— Довершить начатое! Вот приближается человек, который каждому из нас нанёс оскорбление и которого каждый из нас поклялся убить, если сойдётся с ним лицом к лицу. Король знает о наших намерениях, ибо уж если среди апостолов оказался предатель, то тем паче таковой нашёлся и среди нас, грешных! Что нам ещё остаётся, как только принять бой и либо восстановить справедливость, либо умереть за неё с честью!
— Умереть с честью! — воскликнул Эверард и, пришпорив своего коня, обнажил меч.
— Кирие Элейсон! — крикнул Вальперт и последовал за Эверардом, также достав меч из ножен. Полный трагического азарта и безрассудной отваги игрока, заключившего своё финальное пари, он оглянулся на своих соратников, и горькая струя желчи обдала его сердце. Никто более не последовал за ними, прочие бароны побросали свои мечи и копья на землю и начали понуро спешиваться.
А Эверард уже оторвался далеко вперёд, он летел на своём коне, не сводя глаз с фигуры короля. Его последним, обжигающим душу желанием в эти мгновения было оказаться перед королём прежде, чем на помощь тому придёт его брат Бозон. Но и этой надежде не суждено было сбыться. Когда до короля оставались считаные метры, когда Эверард уже видел, как на лице Гуго привычная насмешливая маска уступила место тревоге за верность своих расчётов, перед Эверардом возник неведомый всадник, и в следующую секунду мощный удар тупого копья в грудь выбил баварца из седла.
— Прекрасный удар, мессер Теоден! — услышал Эверард голос короля, прятавшийся где-то поверх пылевой тучи, которую поднял Эверард своим падением.
В следующую секунду на Эверарде уже сидели двое слуг и вязали ему руки. Подобная участь постигла и яростно отбивавшегося графа Вальперта, которого чуть погодя спешили слуги графа Бозона.
— Осторожней, они нужны мне живыми! — голос короля продолжал звенеть над схваткой, и слышать его было самой тягостной мукой для обоих мятежников.
Закончив своё дело, слуги встряхнули и вскинули на ноги Вальперта и Эверарда. Подняв глаза, те увидели перед собой надменное лицо короля.
— Павия обычно встречала меня более гостеприимно, — произнёс с издёвкой король.
— Мерзавец! Ты похитил и обесчестил мою дочь!
— Заткнуть клеветникам и мятежникам их ядовитые пасти, привязать обоих к лошадям и в таком виде гнать их к городу, где завтра я предам их справедливому суду. — С этими словами, произнесёнными капризно-брезгливым тоном, король устремился рысью далее, по дороге, ведущей к Павии.
Недалеко от городских ворот ему встретились недавние соратники Вальперта и Эверарда, которые сами, без всякого принуждения покорно встали перед королём на колени и низко опустили повинные головы. Король решил надолго не останавливаться перед ними.
— Связать им руки, к лошадям не привязывать, но также доставить в Павию на мой суд, — небрежно бросил он графу Сансону и продолжил путь.
Вот и Павия, которая к моменту приезда короля снова открыла ворота и выпустила из себя торжественно поющих монахов, священников городских церквей, чудесным образом исцелившегося от утреннего недуга епископа Льва Павийского, а также главу городской милиции со всеми подчинёнными.
— Павия приветствует своего короля! Великому королю жизнь и победа!
Возле городских ворот король узрел ещё одну группу бунтовщиков, которых милиция и горожане уже успели скрутить и поставить на колени перед своим сюзереном. Рядом с ними стоял отец Аттон.
— Прекрасный день, святой отец! Любой день, подаренный нам Господом, прекрасен, но в тысячу раз прекраснее тот, в котором повергаешь врагов своих!
— Счастливы видеть, что Господь услышал наши молитвы и уберёг вас, ваше высочество.
— Итак, я вижу, всё прошло, как мы и ожидали.
— Не совсем, ваше высочество.
— Говори! — встревожился Гуго.
— Ваши враги, перед тем как дьявол искушением своим заставил их напасть на вас, проникли во дворец, убили двух ваших стражников и вызволили оттуда некую деву Розу. Сия девица была вывезена ими и отправлена в Рим.
— Догнать! Граф Сансон, немедленно догнать! — засуетился Гуго, и лицо его побелело от ярости.
— Не тревожьтесь, государь, и не тревожьте понапрасну вашего верного слугу, благочестивого мессера Сансона. Эта девица была отправлена в Рим в сопровождении моих людей, и подозреваю, что они вернут её в ваш дворец не позже вашего туда прибытия, так что, если бы я вам не рассказал эту историю, её исчезновения вы бы и не заметили.
— Чудесно, отец Аттон! Вы великий хитрец! С этого дня я ваш должник, но, уверяю вас, я не буду долго тянуть с платежом. Однако где ваш скользкий соратник, где наш непревзойдённый в своём лукавстве и коварстве отец Гвидолин?
Толпа угоднически рассмеялась словам короля и вытолкнула под копыта его лошади человека, одежда которого была бурой от грязи и крови, а лицо избито до такой степени, что стало неузнаваемым.
С минуту Гуго изучал кровавое месиво, в которое превратилось лицо бывшего епископа Пьяченцы. Молчал и сам Гвидолин, то ли смирившийся с судьбой, то ли по причине того, что уже толком не понимал происходящее вокруг себя. Из ушей его текла кровь, глаза заплыли, опухшим языком было больно шевелить во рту, почти полностью лишённому зубов.
— Полагаю, что суд над ним уже состоялся, народ Павии был в достаточной степени милосерден и справедлив, так что нечего более тратить время на это презренное существо. Также полагаю, что сегодня утром он причащался, а если нет, то тем хуже для него. В петлю его и на городскую стену кормить ворон! Граф Сансон, однако я чертовски проголодался! Вы знаете, эти утренние прогулки, оказывается, так дразнят аппетит!

………………………………………………………………………………………………..

[1] — Тицинум – название города Павии во времена Римской империи.

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 23.

Неизвестно, кем была придумана и с каких времён повелась традиция средневековых городов Европы каждый раз встречать и провожать своего монарха колокольным боем и торжественным шествием с участием главных лиц города. Возможно, таким образом раболепствующие подданные, следуя мифу о сакральности власти и памятуя о необходимости воздавать кесарю кесарево, доработали и расширили обычаи античных триумфов римлян и победных парадов египетских фараонов. Но если люди Древнего мира таким образом подбадривали уходящих на битву воинов во главе со своим царём и отдавали должное их подвигам по их возвращении, что было понятно и оправданно, то средневековый вассальный город или замок обязан был устраивать торжественные шествия по случаю вполне себе рядового визита своего сюзерена, даже если последний возвращался с увеселительной охоты или же и вовсе заплутал со своей челядью среди разбитых дорог королевства ……

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 23. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина
(26 сентября 930 года от Рождества Христова)

Неизвестно, кем была придумана и с каких времён повелась традиция средневековых городов Европы каждый раз встречать и провожать своего монарха торжественным шествием с участием главных лиц города. Возможно, таким образом раболепствующие подданные, следуя мифу о сакральности власти и памятуя о необходимости воздавать кесарю кесарево, доработали и расширили обычаи античных триумфов римлян и победных парадов египетских фараонов. Но если люди Древнего мира таким образом подбадривали уходящих на битву воинов во главе со своим царём и отдавали должное их подвигам по их возвращении, что было понятно и оправданно, то средневековый вассальный город или замок обязан был устраивать торжественные шествия по случаю вполне себе рядового визита своего сюзерена, даже если последний возвращался с увеселительной охоты или же и вовсе заплутал со своей челядью среди разбитых дорог королевства. Завидя город, его хозяин высылал вперёд себя слуг, предупреждая о своём грядущем появлении, которое обещало жителям в течение нескольких дней лишнюю суматоху, уязвлённое местами самолюбие и честь, а также, конечно, непредвиденные затраты, ибо возле сюзерена, как правило, кружила многочисленная и вечно голодная свита. Хозяин, в случае когда у вассалов получалось ему угодить и при условии своего собственного доброго расположения духа и приемлемого состояния казны, мог воздать городу и его обитателям сторицей, одарив подарками, чинами и даже поместьями наиболее постаравшихся слуг. Однако, как правило, гостеприимство города не покрывало его расходов на приём своего повелителя, и когда сюзерен, после нескольких дней загула в вотчине, выказывал намерение доставить удовольствие соседям поблизости, горожане ни в коем случае не пытались его переубеждать и провожали в дорогу радостным пением церковных псалмов.
Гуго в первые два года правления немало поколесил по городам и замкам Лангобардии, Ивреи и Фриуля, так что даже среди мелкого рыцарства оставалось затем не много лиц, которым король не доставил редчайшего удовольствия своим визитом. Однако с начала 929 года король прочно обосновался в Павии, городская казна которой выдерживала аппетиты двора только потому, что собирала денежные ручейки со всех вассалов Лангобардского королевства, со всех транзитных негоциантов и пилигримов и даже временами получала ренту с королевских земель в Провансе и Бургундии. Король по меркам своего времени достаточно неплохо ориентировался в финансах и любил интересоваться состоянием собственной казны, что, кстати, было тогда явлением нечастым. Однако во всём, что касалось традиций дворцового этикета, если это слово применимо к обычаям того времени, в том числе в части торжественных встреч и проводов миропомазанной персоны, здесь Гуго и думать не мог о каком-либо новаторстве. Надлежащее исполнение всех подобных церемониальных обрядов входило в обязанности графа его дворца, а также епископа и магистра павийской милиции. Без дела они не сидели, ибо, как уже говорилось выше, король Гуго любил по утрам отправляться на конные прогулки, для которых в средневековых традициях не делалось никаких исключений, а следовательно, Павию в такие дни как минимум дважды охватывало истерическое возбуждение от встреч и проводов своего неусидчивого монарха.
Вот и в это сентябрьское утро король Гуго изволил хорошенько проветриться, отправившись к северу от столицы, вверх по реке Тичино. Погода весьма располагала к прогулкам верхом, воздух павийских окрестностей, пожалуй, впервые после долгого летнего марева добавил в свой освежающий разум коктейль мятные вкрапления приближающейся осени. В тысячный раз знать города и голосистые монахи, построившиеся в живой коридор вдоль королевского пути, а также собравшаяся на галёрке чернь с купцами и мастерами ремесленных школ многоголосо приветствовали хмурого и озабоченного короля, в качестве приветствия скупо махнувшего подданным узкой монаршей дланью.
Можно было уже расходиться по своим делам, и почти все провожающие короля так и поступили, за исключением полутора десятка рыцарей, собравшихся в тесный кружок в углу городской площади якобы для проверки воинского снаряжения.
— Итак, благородные мессеры, это должно случиться сегодня. Нет смысла повторять всё тысячу раз ранее оговорённое. Пусть каждый из нас оставшееся до условного сигнала время проведёт в молитве Господу за успех нашего справедливого дела. — Мессер Эверард был вынужденно краток, поскольку их сбор мог привлечь ненужное внимание посторонних глаз, если бы продолжался далее.
Соратники дружно выдохнули «Аминь!», и возле Эверарда остался только старый граф Вальперт.
— Какая жалость, что с королём умчался этот мерзавец граф Сансон! Я с самого утра не нахожу себе места, чтобы наконец поквитаться за честь вашей дочери и наказать этого негодяя! — Эверард заговорил слишком громко, и Вальперт одёрнул его за рукав.
— Тише, тише, успокойте свои нервы.
— Останься здесь Сансон, я бы знал, чем занять себя, пока король развлекается.
— Я, напротив, нахожу в случившемся несомненную пользу. За это время я хочу попытаться найти свою дочь и выпустить её из клетки, вне зависимости от того, чем закончится сегодняшний день. Давайте возьмём наших смиренных падре, Аттона и Гвидолина, и проследуем в королевский дворец. Убеждён, что король держит её неподалёку от прочих конкубин или вместе с ними.
— Блестящая мысль, мессер! Как же я счастлив, что Небо вернуло мне вас!
— Надеюсь, вы станете вдвое счастливее, когда увидите Розу!
— В тысячу раз счастливее!
И оба рыцаря решительно двинулись ко дворцу, послав слуг за священниками. Те не замедлили к ним присоединиться. В отличие от рыцарей, имевших вид людей, с отчаянным азартом поставивших на карту свои жизни, душевное состояние отцов Церкви было не слишком бравым. По всем признакам оба провели бессонную ночь, руки обоих одинаково нервно теребили висевшее на шее распятие, а глаза напрасно искали окрест себя место и повод успокоиться. Оценив их настрой, граф Эверард презрительно хмыкнул.
— Пожалуй, вы не очень-то готовы вершить великие дела, святые отцы! — приветствовал он их.
Гвидолин довольно-таки неубедительно попытался дать понять графу Эверарду, что он, в своё время участвовавший в заговоре против самого императора Беренгария, хладнокровен как никогда. Рыцари, усмехнувшись себе в усы, сделали вид, что охотно поверили ему. Однако для тревоги у отца Гвидолина действительно имелись веские доводы.
— Барон Кресченций со вчерашнего дня заключён под стражу. Провинность его мне точно неизвестна. Со слов местного епископа Льва, он наказан за непозволительную дерзость королю, но я боюсь, как бы не было это связано с нами.
На мгновение прищурив глаза, Вальперт постарался своими размышлениями, высказанными вслух, приободрить несмелых соратников.
— Кресченций отказался выступить на нашей стороне, навряд ли он поспешит свидетельствовать против нас, чтобы заслужить королевское прощение. Кроме того, если он арестован за дерзкий язык, то пытки к нему применяться не будут. Но эта новость, при всём прочем, только лишнее доказательство того, что нам необходимо спешить и решить всё сегодня же! Во дворец, мессеры!
Дворцовая стража, в отсутствие графа Сансона, не взяла на себя смелость воспрепятствовать делегации, которую возглавляли известные и уважаемые всеми граф Вальперт и отец Аттон, однако возле входа в королевские покои, занимавшие одно из крыльев дворца, двое вооружённых китонитов[1] преградили им путь.
— Остановитесь, мессеры! Вход только с письменного разрешения короля!
Пренебрегая излишней дипломатией, Вальперт и Эверард стремительно приставили к горлу обоих стражников свои кинжалы.
— Ни звука! Отдать оружие! — устрашающе засверкав глазами, произнёс Эверард.
Раздался короткий звук от неудачной попытки обнажить мечи, и двое верных королю воинов упали на дворцовые камни, хрипя и заливая пол кровью своих проколотых артерий. Отец Аттон невольно вскрикнул. Граф Эверард распахнул двери королевских покоев.
— Фортуна! Фортуна! Господь благоволит нам! — негромко сказал он Вальперту.
И в самом деле, покои в отсутствие короля обычно не пустовали: в спальне Гуго, как правило, суетились кубикуларии, подготавливая своему хозяину постель, работали с королевским гардеробом вестарарии, можно было даже повстречать каниклия или мистика, которым с самого утра Гуго поручал состряпать какое-нибудь особо важное письмо. Однако сейчас коридоры были пусты, вся челядь спустилась на первый этаж, ликвидируя последствия королевского аристона[2] . Навстречу грозным гостям лишь опрометчиво выбежал и тут же замер похожий на фавна козлобородый евнух, которого Гуго выписал из Константинополя, однажды во всём решив копировать нравы ромейских императоров.
— Ага, приятель! Ты-то нам и нужен! Показывай, где здесь гинекей[3] ! — Граф Эверард ловко ухватил за шиворот затрясшегося от страха евнуха.
Евнух, не в силах вымолвить ни слова, дрожащим пальцем указал на двери с левой стороны коридора, находившиеся в его самом конце, после чего Эверард умело ударил его рукоятью своего меча по темени, и евнух успокоился. Рыцари бросились к дверям гинекея.
— Роза! Дочь моя! — не вытерпев, закричал Вальперт.
За входом в гинекей оказался ещё один коридор с комнатными дверьми по обе стороны. Заговорщики начали по очереди открывать двери, выкликая Розу, но находя в комнатах одну или несколько красивых и испуганных женщин.
В своей любвеобильности и общем отношении к прекрасному полу Гуго скорее походил на правителей Востока, за что не раз был порицаем строгими священниками Рима или монахами Клюнийского монастыря. Если прочие европейские владыки охотно заводили себе конкубин, получали от них потомство и, в случае охлаждения отношений, отправляли свою бывшую пассию в какой-нибудь опрятный монастырь замаливать грехи, то наш король, действительно словно какой-нибудь эмир, постоянно держал при себе примерно пару десятков любовниц, ибо никогда не мог предугадать, к кому именно сегодня воспылает страстью его переменчивая натура. В его гареме, помимо бургундских и лангобардских женщин, была гречанка, белоснежная блондинка из норманнских земель, темпераментная и злющая венгерка и даже чёрная как ночь мавританка со множеством необыкновенно заплетённых тонких косичек. История свидетельствует о необыкновенной плодовитости Гуго Арльского и об уникальных талантах многих его отпрысков, оставивших заметный след в качестве либо священников, либо светских правителей, а одна из дочерей его впоследствии стала женой византийского императора.
Здесь было бы вполне уместным на примере Гуго поставить под сомнение тезис о чистоте и исключительности так называемой королевской крови, впоследствии наплодившей на тронах Европы безумцев и инвалидов. В десятом веке бастарды королей, рождённые от здоровых телом и весёлых нравом конкубин, имели фактически равные права на наследство своих отцов с детьми, рождёнными в законном браке, и неоднократно одерживали над ними верх, как, например, Арнульф Каринтийский — бастард, завоевавший венец Августа. И среди монархов того времени мы практически не встречаем ни эпилептиков, ни от рождения хромых, ни немощных плотью, так что у их верноподданных было целой проблемой в то время присвоить своему повелителю какое-нибудь обидное прозвище. Карл Лысый, Карл Толстый, Карл Простоватый — вот и всё, на что хватало фантазии тогдашним острякам. Так кому же, как не им, хилым отпрыскам королевских семей, зачатых не по любви, а в целях сохранения правящих династий и преумножения земель, понадобился в своё время этот тезис об исключительности королевской крови, который, с одной стороны, защитил их от притязаний одарённых природой бастардов, а с другой — привёл к постепенному вырождению потомства и кровопролитным династическим войнам?
Между тем, пока мы отвлекались на небольшой исторический экскурс, Эверард с Вальпертом добрались до последней двери, за которой открылась совсем крохотная комната. Там, забившись в дальний угол каморки, на полу сидела маленькая девушка и горячо молилась Господу избавить её от очередного потрясения.
— Роза! Дочь моя! Я твой отец! — скорее догадался, чем узнал её, Вальперт.
Бросившись к ней, он попытался поднять её с пола. Она сопротивлялась. Эверард распахнул настежь ставни окна, и утренние лучи упали на перепаханное морщинами лицо старого рыцаря.
— Это же я! Отец твой! — зарыдал Вальперт, видя такое состояние Розы.
Девушка замотала головой, закрыла лицо руками и, в свою очередь, затряслась в безудержных рыданиях.
— Отец! Отец! — захлёбываясь слезами, запричитала она, и Вальперт с облегчением вздохнул. Он всерьёз опасался за её рассудок.
— А меня? Вы узнаёте меня? — спросил полный надежды и ликования Эверард.
Роза взглянула на него с некоторой опаской, впрочем, по-другому она уже просто не умела глядеть. По лицу её скользнула измученная и какая-то стыдливая улыбка.
— Вы граф Эверард Гецо, благородный мессер Эверард.
— И ваш защитник до своего последнего вздоха, — ответил тот и преклонил перед ней колено.
— Да, Роза, мы пришли сюда, чтобы вызволить тебя из этого чудовищного гарема. До сего момента я верил только словам графа Эверарда, а теперь собственными глазами убедился в неслыханном преступлении короля, да воздастся ему справедливая кара на этом и на том свете! Но нам необходимо срочно уходить отсюда. Чем бы ни закончился день, ты должна сей же час покинуть Павию.
— Но где ей укрыться, если мы не подоспеем к ней вовремя? — возразил Эверард.
— Мой лучший друг, мой благородный граф, я ни на минуту не оставлю её здесь, и если Господь не пошлёт мне удачу, я приму смерть с улыбкой на устах, ибо буду знать, что моя дочь на свободе.
— И всё же девице Розе потребуются провожатые и адрес места, где её примут под кров и одарят пищей, — заметил до сего момента молчаливый отец Аттон, по беспокойству глаз и благодаря худощавому строению весьма похожий на стоявшего рядом отца Гвидолина.
— Милан совсем рядом, Милан мог бы стать ей укрытием, но Милан не подойдёт, — продолжал вслух рассуждать Аттон, — так как король как раз уехал по миланской дороге, да и местный епископ в добрых отношениях с королём. До Равенны добраться тяжело, и почти весь её путь пройдёт по землям короля. Остаётся юг. Лукка?
— В Лукке сидит теперь висконт Ламберт, получивший сан тосканского наместника от Гуго. Он, дабы заслужить графский титул, также не захочет ссориться с королём. Её спасение — в Риме, — возразил Гвидолин.
— У сенатриссы Мароции! Она с радостью принимает всех обиженных королём, — подхватил идею Эверард.
— В последнее время я заметил, что король перестал отпускать по адресу Мароции колкости и оскорбления, а её письма читает раньше писем папы, — задумчиво произнёс Гвидолин.
— О! — поднял палец к небу Аттон. — Король — искусный политик. Уверен, что он затевает против Мароции новую интригу, в которой действует не силой, а лестью и хитростью!
— Можно подумать, король когда-то поступал иначе, — фыркнул Эверард.
— Есть ещё Иврея, где местный граф также принимает под крыло всех претерпевших обиды от короля, — заметил Гвидолин.
— Расскажите мессеру Вальперту о гостеприимстве графа Беренгария, а также об отсутствии у него дел со слугами Гуго Арльского, — желчно заметил Эверард.
— Пусть будет Рим, пусть он находится дальше других городов от Павии, но город Апостола надежно защитит мою Розу, — подвёл черту спора Вальперт. — Прошу вас, отец Гвидолин, сопровождать мою дочь. К несчастью, я не могу никого вам дать в дорогу, все мои люди сегодня будут при известном вам деле, и поэтому буду лишь молиться за вас!
Гвидолин, хотя и страшился сегодняшней схватки, не слишком обрадовался подобному предложению. Он рисковал остаться без своей доли в предстоящей охоте, к тому же его огорчало исчезновение заманчивой перспективы лично наблюдать падение короля.
— Нет, нет, — быстро возразил Аттон, — как можно? Отец Гвидолин — главное звено, связывающее всех нас. Я дам вашей дочери четырёх преданных мне священников из Комо, которые начинали служить ещё при вашем сыне, его высокопреподобии Петре, мессер Вальперт. Уверяю вас, это здоровые молодцы, способные прогнать врага не только силой своих молитв.
— Я до конца моих дней буду благодарен вам, отец Аттон, — сказал Вальперт.
— Я присоединяюсь к словам графа Вальперта, — добавил Эверард.
На протяжении всего разговора Роза спешно собирала вещи. Оставив своих сообщников в стороне, Вальперт подошёл к дочери.
— Дочь моя, теперь слушай меня внимательно. Ты приедешь в Рим ко двору сенатриссы Мароции и, не стыдясь ничего, расскажешь ей об обстоятельствах твоей судьбы. Не беспокойся, она уже достаточно знает про тебя от графа Эверарда и выступает в наших делах покровительницей. После этого, если ты не дождёшься добрых вестей от нас, ты должна вернуться в Прованс к нашим родственникам, но прежде всего постараться обеспечить себя на всю оставшуюся тебе в подарок жизнь. У меня есть драгоценности, добытые нашими предками и мной на поле брани, а также благодаря верной службе нашим сюзеренам. Я расскажу тебе, где они находятся.
И, не доверяя шушукающимся неподалёку священникам, граф Вальперт, прижавшись сухими, колючими губами к уху дочери, поведал ей о спрятанном им кладе в стенах Новалезского монастыря, в числе которых были и дорогие вещи графини Ирменгарды, ибо, отправляясь с ней в трагический поход, что-то, какое-то внутреннее чувство, запретило ему брать всё дорогое имущество с собой.
Спустя несколько минут заговорщики покинули королевский дворец, убедившись, что их вторжение осталось практически незамеченным, убитых стражников и оглушённого евнуха не обнаружили и двор пребывает в ожидании своего господина. А ещё через полчаса резвые лошади унесли Розу прочь, к мосту Понте-Веккьо, и граф Вальперт проклинал судьбу, даровавшую им с дочерью столь короткую встречу. Ещё более печалился граф Эверард, печалился и негодовал на себя, ибо в трогательный момент прощания проклятая робость помешала ему сказать своей возлюбленной те самые, такие важные и столь необходимые слова. Он всего лишь поцеловал ей руку и в момент, когда Вальперт отправлял её лошадь в галоп, успел пальцем коснуться носка её башмака.
— Господь и Святой Христофор пусть смилуются и защитят тебя в дороге, дочь моя! — прокричал вслед Розе граф Вальперт.
В то же мгновение с северной окраины Павии донесся звук бюзин.
— Он возвращается! Скорее, необходимо спешить! — взволнованно закричал Эверард прямо на ухо продолжавшему неотрывно следить за своей дочерью Вальперту, и тот от неожиданности вздрогнул.

………………………………………………………………………………………………………………

[1] Стражники королевских покоев (визант.)

[2] Завтрака (визант.)

[3] Женская часть дворца (визант.)

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 22.

Говорят, что смех продлевает жизнь. С таким утверждением точно не согласился бы арагонский король Мартин, который до смерти зашелся смехом, когда его шут рассказал, что видел подвешенного за хвост осла. К королю охотно бы присоединился греческий философ Хрисипп, который умер от смеха над своей собственной шуткой – увидев, что приблудный осел поедает инжир, он посоветовал слугам дать ослу вина. С пониманием также можно отнестись к смерти от смеха шотландского литератора Уркхарта, узнавшего о воцарении Карла Второго. И наконец, судьбу античного живописца Зевксиса, наверное, могли бы разделить многие, кто видел бы, как он рисует Афродиту. Дело в том, что портрет богини был заказан ему одной пожилой богатой женщиной, которая потребовала, чтобы именно она была натурщицей для этой роли …..

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 22. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (сентябрь 930 года от Рождества Христова).

— Могущественного короля христиан Лангобардии, Бургундии и Прованса, милосерднейшего владыку живота моего, моей семьи, моих слуг и моего имущества приветствую и преклоняю колено в знак своей верности и покорности, как по закону это должен делать добросовестный вассал!
Перед королём Гуго предстал его римский апокрисиарий, граф Эверард, прибывший сегодня утром в Павию и получивший разрешение на аудиенцию лишь незадолго до вечерней мессы. Гуго принял своего посла в числе прочих дожидавшихся аналогичной милости от короля и много позже после того, как побеседовал с послами кесаря и франкского короля Рауля. Греческий комит Захарий, с горделивым огнём в глазах, цветастым слогом поведал королю об успешном походе анфипата Куркуаса[1] в Армению. Франкский рыцарь также не ударил в грязь лицом и сообщил, что его сюзерен вновь пленил своего незадачливого конкурента в борьбе за трон, Карла Простоватого, и заточил последнего в замок Перонн. Таким образом, графу Эверарду не повезло с самого начала, бравурные доклады иностранных послов о воинских успехах их повелителей успели изрядно подпортить королю настроение. Король сполз в своём кресле вниз, выпятив живот, и, хмуря брови, барабанил пальцами по подлокотнику, пока граф Эверард рассыпался в предписываемых этикетом комплиментах.
— Мы рады приветствовать нашего верного слугу, благородного мессера Эверарда, рады видеть вас в добром здравии, однако недоумеваем о причине вашего появления здесь и оставления вашей службы в Риме без нашего на то дозволения.
Если бы отец Гвидолин, прятавшийся на хорах королевского дворца, в те времена мог бы делать ставки на успех своего предприятия, он пожалел бы сейчас расстаться даже с одним денарием. Однако видимый гнев короля нисколечко не тронул графа Эверарда, тот выпрямился и глядел в глаза Гуго дерзко и непочтительно.
— Моё своеволие объясняется тем, что до меня дошли слухи о появлении при вашем дворе графа Вальперта, о том, что сей достойнейший муж был ранен, и я посчитал своим долгом оказаться сей же час подле него.
— Ваш первейший долг, согласно совершённому вами гоминиуму, служить своему сюзерену. Вам была оказана честь быть королевским апокрисиарием при дворе Его Святейшества, вы же отнеслись к нашему благоволению к вам крайне непочтительно.
— Я готов понести наказание, мой господин. Прошу только о встрече с мессером Вальпертом. Что касается моего долга, то со мной для вашего высочества несколько писем от Его Святейшества и от почтенных римских сенаторов.
— Откуда такая забота о мессере Вальперте? — Король изобразил на своём лице простодушное изумление. — Разве он родственник вам?
— Я молил Господа о такой чести и молю до сих пор. Граф Вальперт — отец девицы Розы, которая должна была стать моей женой.
— А, это та бедняжка, которая пропала из Новалезского монастыря? — Лицо короля перешло из состояния удивления в состояние, близкое к сострадальческому.
— Да, это та, следы которой затерялись по дороге в Павию, — снова сдерзил Эверард. Отец Гвидолин чуть ли не рвал на своей голове последние волосы, видя такую горячность.
«Ну, погоди, мой милый, ответишь ты у меня за каждое своё теперешнее слово!» — Король заставил себя сохранить на лице маску сострадания и даже тяжело вздохнул.
— Желаю успеха вашим поискам, мессер Эверард. Графа Вальперта вы без труда отыщете среди моих гостей сегодня вечером. Ваше горе мне слишком известно, чтобы я мог безучастно относиться к вам. А посему ваше своеволие вам прощается. Оставайтесь в Павии, буду рад видеть вас подле себя в ближайшие три дня. Однако, на четвёртый день прошу вас вернуться в Рим и продолжить выполнение возложенной на вас миссии.
— Благодарю вас, мой господин. Примите же сейчас послания из Рима.
Слуга Эверарда принёс своему господину небольшой сундучок. Эверард открыл его и достал несколько свитков.
— Письма Его Святейшества папы Стефана, — со значением произнёс Эверард, однако, к его удивлению, король небрежно отложил эти свитки в сторону и махнул ему рукой.
— Далее, — приказал король.
— Письма пресвитеров кардинальских церквей. — Взмах королевской руки, и эти свитки постигла та же участь.
— Далее.
— Письма римского сената.
Новые свитки, числом около десятка, перекочевали в руки короля. На сей раз король удержал их подле себя, начав торопливо осматривать висящие на письмах печати. К нему на помощь пришёл его брат, граф Бозон, и указал на один из пергаментов. Король отложил прочие свитки в сторону.
— Это письмо сенатриссы Мароции, — немного удивлённо заметил Эверард.
— Спасибо, что подсказали, — ответил король и перевёл взгляд на манускрипт. Письмо было крайне коротко и не содержало вступительных велеречий.
«Надеюсь, вы помните, что означает это письмо. Не оставьте без вашей благодарности лицо, его вам передавшее».
Король остался разочарован, он ожидал прочесть нечто большее. Впрочем, поразмыслил он, Мароция слишком осторожна, чтобы доверять свои откровенные мысли столь ненадёжному гонцу. И в этом она, дьявол её забери, тысячекратно права!
— Благодарю вас, граф Эверард, за верную службу, которую отметили в самом Риме, надеюсь видеть вас сегодня вечером. Благодарю вас, благородные мессеры, за то, что своими разумными советами всё это время помогали мне принимать исключительно верные решения. Граф Сансон, распорядитесь известить моих подданных об окончании приёма. Ваше преподобие отец Манассия и вы, любезный брат мой, прошу вас оставаться со мной.
Дождавшись ухода посторонних, король прежде всего заставил своего асикрита прочесть ему письма папы и сенаторов. Письма показались королю чрезвычайно обыденными и не заслуживающими сиюминутного ответа. Папа сетовал на павийские нравы и пенял королю за праздный образ жизни и недостаточное усердие в молитвах, хотя откуда насчёт последнего ему было знать? Сенаторы и священники за густым слоем буквенного мёда и елея исподволь выпрашивали у короля различного рода блага для себя или своих родственников, хлопоча за земли, приходы и прочее. Король, едва сдерживая зевоту, выслушал все эти мольбы, выпроводил асикрита вон и поручил графу Сансону пригласить музыкантов, которые цепочкой начали подниматься к хорам. Отец Гвидолин был вскорости обнаружен и не слишком любезно изгнан прочь, а музыканты дружно грянули какую-то лишённую мелодичности, но зато достаточно громкую здравицу.
Бозон удивлённо пожал плечами. Король усмехнулся.
— Видите ли, брат мой, это лучшее средство не быть подслушанным. Можно было, конечно, уединиться в моих покоях, но для этого необходимо было бы заранее обшарить все прилегающие коридоры и комнаты, выставить уйму слуг охранять наш покой и верить, что среди них нет сынов Иуды. Здесь же видно всё как на ладони, но высокие потолки сохраняют даже лёгкий шёпот, поэтому приходится устраивать этот допотопный ужас, который я называю «Казнью Орфея».
— Ужасная смерть, — подыграл королю Бозон.
— Ужасную смерть я приготовлю всем этим змеям, копошащимся сейчас подле меня, и прежде всего этому нахалу Эверарду. Надеюсь, граф Сансон не спускает с него глаз?
— У них личные счёты, — обнадёжил короля Манассия.
— Итак, брат мой, вы сегодня дали три дня сроку вашим заговорщикам. Рискнут ли они проявить себя? — спросил Бозон.
— Мы сделаем всё, чтобы они рискнули. Прежде всего, вы, брат мой, должны завтра покинуть Павию. Скачите к его высокопреподобию епископу Фламберту Миланскому, пусть отрядит мне полсотни катафрактов, и через три дня перед полуденной мессой ждите меня на миланской дороге. В этот день мы с отцом Манассией и графом Сансоном с утра поедем на прогулку, о чём двору будет объявлено заранее.
— Вы собираетесь выманить их, брат мой? А себя использовать в качестве приманки? Не слишком ли это опасно, Гуго? Не проще ли добиться навета одного из заговорщиков на всех прочих и под пытками добиться признаний в заговоре, а потом судить?
— Опасно, брат мой. Эта гиена Гвидолин наверняка вынюхал, где находится Роза. Ход суда может пойти по непредсказуемому сценарию, и кто тогда даст гарантию, что наших слуг не охватит приступ внезапного сердоболия к невинно осуждённым, к невинно падшей, к невинно истязаемым? Другое дело — обнажить свой меч против короля, в таком случае я здесь буду единственный судия, строгий и беспощадный, а их вина будет априори доказанной.
— Единственный судия для нас всех — Господь наш! — возвёл глаза к небу Манассия.
— Благодарю вас, мой мудрый племянник, что вы мне это напомнили! Раскаиваюсь в своих гордых словах не менее искренне, чем иудейский царь-идолопоклонник, в честь которого вы получили своё имя[2]. Другое дело, мои дорогие родственники, что я не хочу серьёзного столкновения в городе и напрасной гибели моих людей. Уверен, что смерть Эверарда, Вальперта и ещё нескольких, ослеплённых ненавистью ко мне, отрезвляюще подействует на прочих, и они бросят свои мечи. Ведь что-то удерживало их долгое время от заговора! А что это, как не малодушие и покорность?
— Надо попытаться разделить их, — заметил Бозон.
— И для этого мне завтра утром понадобится Кресченций. Прошу вас, брат мой, не уезжать из Павии прежде, чем мы не поговорим с ним.
На следующий день впечатляющая «Казнь Орфея» снова разразилась под сводами королевского дворца, и Гуго снова пришлось, на этот раз оторопевшему Кресченцию, объяснять причину своего странного музыкального вкуса.
— Мессер Кресченций, — после этого продолжил король, — не так давно, во время лошадиных скачек, вы обратились ко мне с одной странной, но весьма важной для вас просьбой.
— Да, ваше высочество.
— Полагаю, что страсть, ради которой вы просили меня об этом, за прошедшее время не улетучилась, а напротив, разгорелась сильнее.
— Истинно так, ваше высочество.
— Это прекрасно, господин апокрисиарий. Я готов исполнить вашу просьбу.
Удивление, радость и недоверие аккордно отобразились на лице Кресченция.
— С вашей стороны, государь, вероятно, есть условие?
— Да, конечно, господин апокрисиарий. Подобные просьбы всегда исполняются за счёт каких-то встречных условий. Готовы ли вы их выполнить?
— Я хочу узнать эти условия, государь.
Гуго с присущим ему ехидством оглядел Кресченция.
— Признаться, я полагал, что вы, исполненные страстью, безоглядно согласитесь на сделку. Выходит, ваша страсть не так сильна, а ваш разум не столь горяч.
— В страстях телесных не следует забывать о бессмертии души.
— Ну, душу у вас взамен я не потребую. Я попрошу вас об услуге, которая явилась бы священным долгом для любого из моих вассалов. Мне известно, что не так давно к вам обращались некие люди, призывая вас к участию в заговоре против меня.
Король сделал паузу, внимательно всматриваясь в заблестевшие глаза Кресченция.
— Я крайне признателен вам, что вы отвергли это предложение, даже несмотря на то, что, вероятно, затаили обиду на меня. К сожалению, вы не уведомили меня об этом!
— Я не доносчик, государь. И я не участвую в интригах вашего двора, моя миссия здесь не располагает к этому.
— Ценю вашу щепетильность, мессер Кресченций. Однако эта щепетильность едва не нанесла ущерб мне, вы предпочли смолчать, и это на руку моим врагам, а не мне. Но я не держу зла на вас и, напротив, ещё раз обещаю исполнить вашу просьбу в обмен на то, что вы сегодня же дадите заговорщикам своё согласие на участие в заговоре.
— С последующим… предательством?
— Нет, даже этого я не прошу у вас, мессер Кресченций! Вам надо будет в день, когда они решатся, всего лишь задержать себя, своих людей и основную процессию, следующую к городским воротам, и дать возможность благородным мессерам Эверарду, Вальперту и их наиболее горячим соратникам выйти за пределы стен с минимальной свитой и встретить меня так, как они об этом мечтают.
— Это всё равно будет предательством, государь.
Гуго начал заметно раздражаться.
— Предательством? То есть умолчать о заговоре против короля, при дворе которого вы служите послом, это не предательство? А предательством является помощь королю —миропомазаннику Божьему против врагов его, нарушивших свои клятвы верности? Что тогда есть предательство, мессер Кресченций? Верно ли вы понимаете значение этого слова?
Кресченций заколебался.
— Почему вы, государь, зная о заговоре, не устроите над вашими вассалами справедливый суд?
— Потому что я ценю жизнь своих подданных и не хочу лишней и безвинной крови. Потому что я не знаю имён всех заговорщиков, а только некоторых. Потому что вину свою они будут отрицать, и что, кроме наветов их друг на друга, я смогу предъявить? Не буду ли я тогда выглядеть более постыдно, чем если встречу их с мечом в руке?
Кресченций был, казалось, близок к сдаче своих позиций.
— Государь, ещё один вопрос!
Гуго, хмурясь, махнул рукой.
— Вы готовы оплатить мою скромную помощь такой невероятной ценой? Ценой лишения всех ваших надежд?
— А к чему, разрешите спросить, корона, если её не на что будет надеть? Вы считаете мою голову за корону недостаточной платой?
Слова короля не убедили Кресченция. Молодой сенатор отчаянно жевал свои губы, его сердце на несколько минут сошлось в яростной схватке с его совестью. Разум при этом боролся с самим собой, то высвечивая неоспоримые преимущества от принятия предложения короля, то роняя горькие семена сомнений от того, что за последнее время он нередко убеждался, сколь коротко и ненадёжно было королевское слово.
— Когда не знаешь, как поступить, надо поступать по совести. — Голос Кресченция был едва слышен за какофонией, спускавшейся на них с хоров.
— Что?! — вскричал король, на самом деле прекрасно разобравший слова Кресченция.
— Я не приму вашего предложения, государь.
Король, бурно задышав, пнул в ярости табуретку, разделявшую их между собой. Глаза Кресченция вспыхнули гневом, но на выручку Гуго подоспел граф Бозон.
— Гуго, брат мой, что за суета? Обратитесь с подобной просьбой к его высокопреподобию епископу Льву, которого хитро, как он думает, использует Гвидолин, хотя на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. К чему изливать свой гнев попусту? Всё уже понятно, и даже если сей мессер сейчас даст нам своё согласие, я не поручусь, что он не доложит об этом разговоре нашим врагам.
— А ведь верно, мой дорогой брат! Ценю вашу выдержку и мудрость.
— Полагаю, что мессера Кресченция следует заключить под стражу на то время, пока не раскроется заговор, — добавил от себя присутствовавший при разговоре Манассия.
— Дорогие мои родственники, что бы я без вас делал?! Клянусь, я отплачу вам щедро за вашу верную дружбу! Итак, вы, мой горячий и недалёкий апокрисиарий, на ближайшие три дня станете моим узником и немедля будете препровождены в подвалы башни королевского дворца. Граф Сансон, распорядитесь о том, чтобы мессер Кресченций ни в чём не нуждался. На четвёртый день вы будете отпущены из тюрьмы, из дворца, из Павии, из пределов моего королевства. Вашу миссию я объявляю законченной. Отец Манассия, распорядитесь в моей канцелярии подготовить письмо Его Святейшеству с просьбой прислать мне нового, более умного и достойного посла!
По щекам Кресченция заходили желваки, пальцы судорожно сжимались. Граф Сансон предупредительно положил свою руку на рукоятку меча, так как король ещё не закончил экзекуцию.
— Вы спрашивали меня, не размениваюсь ли я на мелочи, предлагая вам отступиться от Теодоры Теофилакт взамен на вашу помощь? Знайте же, мелочь — это вы и ваша Теодора! Только глупец мог вообразить себе, что эта курица мне может быть чем-нибудь полезна! Я с лёгкостью толкнул бы её в ваши объятия и погулял бы на вашей свадьбе, ничегошеньки для себя не потеряв, ибо мне обещана помощь от лица куда более могущественного, чем ваша Теодора!
— Неужели строгий и благочестивый Стефан согласился короновать вас короной Карла Великого? — спросил Кресченций.
Взгляд Гуго, могло показаться, в этот момент был способен испепелить своим презрением Кресченция.
— А разве строгий Стефан определяет судьбу Рима, мессер бывший посол? Разве одному лишь благочестию обязан Стефан тому, что носит на своей смиренной голове папскую тиару? Нет, мессер бывший посол, я получил согласие от того, кто действительно является хозяином Рима! От того, без чьего разрешения в последние годы даже кошка не смеет родить! От настоящей повелительницы Рима, с лицом ангела и демоном в душе!
— Не может быть! Этого просто не может быть! — Первая реакция была бурной, но короткой, и, слегка успокоившись, Кресченций даже нашёл возможность съязвить: — Помилуй Небо, ваше высочество, разве можно доверяться демону?
Гуго приблизился к Кресченцию так, чтобы услышать его мог только он один.
— Ради своей любви вы, Кресченций, сегодня не смогли сделать даже малого. Ради моей любви я готов убивать и предавать, будь она хоть ангел, хоть демон. В этом наше различие, молодой человек, что вы, обложив себя придуманными условностями, затем выставляете себя жертвой якобы непреодолимых обстоятельств, которые помешали вам достичь желаемой цели. Запомните, а вдруг пригодится, что успеха в этом мире добивается лишь тот, кто сам этому миру навязывает свои жизненные ориентиры, кто не ставит себя в рамки глупых законов давно умерших предков, а кто есть сам для других учитель и закон!

 

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 21.

В ряду рыцарских орденов, учрежденных в пору крестовых походов, нашлось место единственному, созданному женщинами. Орден Боевого Топора был учрежден в честь победы женщин каталонского города Тортоза над маврами в 1149г. Годом ранее мавры были изгнаны из Тортозы, и они снова шли на город, рассчитывая на легкий реванш, ибо все рыцарское войско ушло в Лериду. Сопротивление возглавила Ирменгарда, виконтесса Нарбонны, и, за неимением мечей, христианки встретили врага с топорами в руках. Но, что меч, что топор, что блестящая образованность Ирменгарды, все это оказалось бессильным перед хитростью и обманом. Пригрев на склоне лет выбранного наследника ее владений, племянника Педро, Ирменгарда в результате интриг родственника потеряла все и закончила дни в монастыре …..  

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 21. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (июнь 930 года от Рождества Христова).

Вне зависимости от места верфей, судоходных маршрутов и конечного пункта назначения прекрасного корабля вашей бренной жизни, на долгом пути его обязательно подстерегают полосы затяжного и зачастую окутанного туманом неопределённости штиля. В такие периоды паруса вашего корабля бессильно повисают на реях, кажется, что вокруг вас не происходит ровным счётом ничего, время бежит, но лично для вас оно остановилось навсегда, как остановилось и затихло ещё недавно бурное и страшное море. Крики невидимых чаек подсказывают вам, что где-то течёт жизнь, что где-то происходят удивительные события, но вас они уже совершенно не касаются, весь мир непостижимо забыл о вас, и ему невдомёк, что вы где-то до сих пор существуете. Сначала вас это пугает и печалит, но наступает момент, когда вслед за телом успокаивается и душа, засыпает лишившееся глупых переживаний сердце, засыпает побеждённый ленью и осознанием тщеты своих усилий мозг, засыпают от не меняющейся картины глаза. Не находя выхода из сонной завесы жизненного штиля, вы отчаянно молитесь о ниспослании вам перемен, пусть даже и дурных, но способных вывести вас из оцепенения. Иногда молитвы бывают услышаны, и в таких ситуациях первой реакцией вашего организма на признаки надвигающихся перемен в вашей судьбе, как правило, оказывается… страх.
Вот уже две недели, как добродушная братия Новалезского монастыря пребывала в состоянии перманентного страха и в вечном движении от каких-то нелепых и надуманных самими себе хлопот, мысленно мечтая побыстрее возвратиться в уютные перины своего прежнего бездумного существования. Все началось, когда монастырь вновь и, опять-таки, неожиданно посетил король Гуго. Король был энергичен и жизнерадостен, а посему, по мнению монахов, чересчур суетлив и требователен. На сей раз, к неописуемой радости аббата, король привёз кое-какие ценные подарки монастырю, однако самые роскошные дары Гуго с церемониальной торжественностью поднёс своей сводной сестре Ирменгарде, у которой сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости, что о ней снова вспомнили. Весь вечер Гуго кружил вокруг Ирменгарды, словно кот возле сметаны, осыпая графиню комплиментами и разжигая в ней неподобающую для стен благочестивого монастыря страсть. Братья, непозволительно раскрасневшиеся от доброго вина, привезённого королём, с умилением рассматривали их, судача о несокрушимой крепости братской любви. В отличие от них, рыцарь Вальперт был суров, скучен и время от времени слезливо шмыгал носом, тогда как обычно не менее монахов радовался приезду в монастырь редких гостей, хотя бы на несколько дней отвлекавших от него капризное внимание графини. Сразу после приезда короля он атаковал того жадными расспросами о своей дочери, но Гуго, умело состроив на редкость печальное и озабоченное лицо, ничем Вальперта не порадовал.
По окончании ужина Вальперт остался во дворе монастыря в совершенном одиночестве. Король, его свита, и монашеская братия разбрелись по своим кельям, а старый рыцарь уставился глазами, полными упрёка, в небо, вопрошая бесстрастные звёзды о судьбе своей дочери и глотая горькие слёзы. Весь разум его был настолько растворен в щёлочи горя, что он абсолютно равнодушными глазами наблюдал за тем, как около полуночи король с зажжённой свечой в руке осторожно постучался в дверь Ирменгарды. Дверь отворилась, короля любезно впустили, и до рассвета ржавые петли монастырской двери более никто не потревожил.
Начиная со следующего утра монахи перестали узнавать свою постоялицу. На завтрак к ним вышла вся светящаяся от счастья Ирменгарда и звенящим сталью голосом потребовала отныне для себя отдельного от монахов стола. Король Гуго, выглядевший уставшим, но добившимся своего, объявил Вальперту, что через две недели в монастырь прибудет граф Сансон, вместе с которым Ирменгарда покинет монастырь и отправится в Павию, где её ждёт благоприятная перемена судьбы, а его, Вальперта, освобождение от клятвы и щедрая награда за верность. Услышав имя графа Сансона, Вальперт мгновенно вспомнил слова своего покамест несостоявшегося зятя и решил, что непременно попытается разузнать у графа что-нибудь о Розе.
За сим король поспешил покинуть монастырь, почти полностью удовлетворённый результатами поездки. «Почти», потому что белокурая красавица-графиня, сколь ни умасливал её Гуго и вином, и грандиозными посулами, и своей неувядающей мужской страстью, к утру слегка опомнилась и потребовала у короля, чтобы подписанный ею накануне манускрипт оставался у неё до того счастливого момента, пока она самолично не приедет в Павию. Для короля всё это несколько усложняло дело и придавало проблеме определённую досадную щепетильность, но делать было нечего, и свиток остался у Ирменгарды. Их прощание было исключительно нежным, и король долго-долго не отпускал руки Ирменгарды, задумчиво вглядываясь в её сиявшие любовью голубые глаза, как будто пытался запомнить их каждую чёрточку.
Любой мало-мальски наслышанный о графе Сансоне в первую очередь отмечал в качестве добродетелей деловые качества и редкую пунктуальность управителя королевским дворцом. Графиня Ирменгарда к таковым наслышанным не относилась, а посему по истечении второй седмицы с момента отъезда Гуго её капризность и недовольство всем окружающим миром начали принимать гипертрофированные размеры. От неё доставалось всем: и где-то застрявшему Сансону, и верному слуге Вальперту, и добряку аббату, и даже непрошеным гостям монастыря, возжелавшим в неурочный час найти приют среди его полуразрушенных стен. Дошло до того, что любой обитатель монастыря в скором времени предпочитал за благо прятаться подальше от прекрасных и гневных глаз сварливой графини, лишь только она вступала на порог двора, либо в случае, когда тонкие стены её кельи пропускали очередной требовательный крик.
Графа Сансона, по изложенным выше причинам, встречали едва ли не радостнее, чем короля. Сорокапятилетний граф, высокий и поджарый, с отёкшими веками, скрывающими быстрый и хитрый взгляд, первым делом расспросил Вальперта о готовности Ирменгарды к переезду. Удовлетворившись ответом, он затем засвидетельствовал своё почтение графине, плохо скрывшей за надменным выражением своего лица неуёмную радость от его появления, а под конец разговорился с аббатом Айконом. Тот был вначале немало польщён вниманием к своей персоне со стороны столь почтенного лица, а затем пришёл в изумление, когда граф Сансон с самым простодушным видом предложил ему уступить за деньги священные реликвии, подаренные две недели назад не кем иным, как самим королём Гуго. Но соблазн был слишком велик, а вверенный аббату монастырь слишком беден, так что вскоре стороны ударили по рукам.
За ужином граф Сансон собственноручно прислуживал графине Ирменгарде, лишний раз подчёркивая для той скорое возвышение её статуса. Ирменгарда без устали щебетала, расспрашивая Сансона обо всех известных ей лицах, и даже, улучив удобный момент, поинтересовалась судьбой короля Рудольфа. Сансон, не без внутреннего потешательства над захмелевшей графиней, превознёс перед ней достоинства бургундского короля, а заодно и его швабской родни. У Ирменгарды сразу испортилось настроение, её щебет на какое-то время прекратился, однако, на беду графа Сансона, этим воспользовался мрачный рыцарь Вальперт, переключивший на себя все внимание графа дворца.
— Умоляю вас, благородный граф, скажите, известно ли хоть что-то о судьбе моей дочери?! — чуть не плача начал Вальперт.
Сансон качал головой, имитируя слабое сочувствие.
— Но ведь вы в прошлый раз покинули монастырь в то же самое время, как пропала моя Роза! Вы должны были видеть её! Из монастыря вниз, к миру, ведёт только одна дорога.
— По тому, как вы описываете свою дочь, она не могла уйти из монастыря, не простившись с вами.
— Это только доказывает, что она покинула монастырь не по своей воле.
— Помимо нас из монастыря в тот день никто не уходил. Значит ли это, что вы обвиняете меня в пропаже вашей дочери? — грозно сверкнув глазами, вопросил Сансон, решив прервать докучливые расспросы.
Неизвестно, что ответил бы доведённый до отчаяния Вальперт, но в разговор вмешалась Ирменгарда, обеспокоившись перспективой ссоры между двумя своими охранниками, которая грозила нарушить и её собственные планы.
— Мессер Вальперт, наш могущественный король Гуго на днях дал вам все исчерпывающие сведения о вашей дочери. Очевидно, что она по рассеянности пропала в лесу, заблудившись и, возможно, став жертвой диких зверей. Прожив с ней бок о бок два года, лично я не удивилась бы такой вести. Кроме того, за время нашего нахождения здесь такие случаи возле монастыря были нередки, несколько раз здешние монахи находили останки бродяг и пилигримов, разодранных волками или медведями.
— От Розы не осталось и следа, — тихо проговорил Вальперт, — ни клочка одежды, ни капель крови, ничего.
— Она могла заблудиться и отойти слишком далеко от монастыря. Так или иначе, но вам теперь необходимо объясниться перед благородным графом Сансоном.
Вальперт вздрогнул, мельком взглянул в сощуренные глаза графа и весь съёжился. По лицу Сансона пробежала издевательская улыбка.
— Благодарю вас, прекраснейшая графиня Ирменгарда, за заботу о моей чести. В свою очередь, прошу сострадания к горю мессера Вальперта, его вспыльчивые слова я пропускаю мимо себя.
— Это великодушно и благородно с вашей стороны, граф, — подытожила Ирменгарда.
На следующий день, после утренней мессы, ворота Новалезского монастыря распахнулись, выпуская со своего двора кортеж графа Сансона, в середине которого закрытые носилки навсегда увозили из этих мест Ирменгарду Иврейскую. Сердце графини в этот момент то заходилось в бешеном радостном стуке, то замирало, разливая по всему телу ледяную слабость от страха перед неведомым. Монастырская братия, возглавляемая аббатом, вышла попрощаться со своей гостьей, робко надеясь, что впоследствии графиня Ирменгарда не раз благодарным словом и, желательно, делом вспомнит о многочисленных днях пребывания в этих стенах. Надо сказать, что Ирменгарда дала им повод надеяться на эти скорые блага, в минуту прощания она нашла для братьев несколько добрых слов и, в довершение прочего, чуть не разрыдалась на груди аббата, пообещавшего молиться за неё.
Графский поезд шёл весьма неторопливо, носилки Ирменгарды были приторочены к четырём мулам, которых, в свою очередь, вели под уздцы слуги Сансона. Мессер Вальперт, верхом на такой же, как и он, потрёпанной жизнью седой кобыле, располагался неподалёку. Граф Сансон находился во главе кортежа, время от времени отдавая свите короткие, чёткие указания. Дорога предстояла длинная и скучная, с обеих сторон носилок была видна только нескончаемая зелёная пелена густого леса, сами носилки мерно покачивались, убаюкивая свою хозяйку, и вскоре Ирменгарда благополучно задремала, удерживая на коленях шкатулку с заветным манускриптом для короля.
Резкие, отрывистые крики и какое-то движение возле неё заставили её вскоре пробудиться. Она с большим неудовольствием рассталась с приятным сном, сладко потянулась и, поскольку странное оживление в сопровождающей её дружине не смолкало, решила удовлетворить своё любопытство, отдёрнув занавески носилок.
— Приятного дня, моя дорогая мачеха! — услышала она чей-то пронзительный и донельзя ядовитый голос.
Она подняла глаза на поравнявшегося с её носилками всадника, и сонное недоумение в её глазах сменилось смертельным ужасом. Зелёные глаза, горевшие торжествующей ненавистью, длинные курчавые волосы, спадавшие ниже плеч, чёрная бородка, торчавшая гордым и презрительным клином, худощавые и слегка сутулые плечи — всё это она предпочла бы видеть продолжением своего сна.
— Ты? Не может быть! — заполошным криком приветствовала Ирменгарда своего пасынка, Беренгария Иврейского.
Призрак — ей так хотелось, чтобы это был призрак! — наклонился к ней, и Ирменгарда в страхе закрыла лицо руками. Однако тот не тронул её, а только выхватил шкатулку с письмом.
— Сансон! Вальперт! На помощь! — пронзительно закричала Ирменгарда.
— Я здесь, прекраснейшая графиня, — услышал она совершенно спокойный голос Сансона, — и жду ваших повелений. Что касается мессера Вальперта, то с вашей стороны нехорошо тревожить вашего старого слугу, когда он так утомился в дороге.
Движение остановилось. Ирменгарда молила Господа о чуде, но двери её носилок распахнулись, и чьи-то сильные руки выволокли её прочь.
— Это то, что нужно королю? — Прямо перед Ирменгардой граф Беренгарий и граф Сансон обменивались приветствиями. Беренгарий пробежался взглядом по шкатулке.
— Это то, о чём мы с вами договаривались, — ответил Сансон, получая шкатулку из рук Беренгария.
— Любопытно было бы узнать, что там. Ведь это, судя по всему, дорого стоит.
— Мы договаривались, что это письмо будет принадлежать королю, — ответил Сансон.
— Ах, там письмо! А я думал — святые мощи. И всё же у меня такое ощущение, что я продешевил, — улыбнулся Беренгарий, и улыбка его была не слишком приветлива, — я заплатил деньги вам и оказал услугу королю, хотя мог бы ограничиться чем-то одним.
— Помилуйте, любезный граф, разве ваша добыча не стоит того? — Сансон указал рукой на Ирменгарду.
— Я пропала! Вы предали меня… — Голос красавицы и сам вид её мог бы разжалобить камни. Беренгарий подъехал к ней и, наклонившись, больно ухватил её за подбородок.
— Благодарение Господу, это свершилось! Змея в моих руках и молит о пощаде, — воскликнул он.
— Вальперт! — скорее инстинктивно пискнула Ирменгарда.
Беренгарий повернул её лицо резко в сторону.
— Вот твой старый пёс, — прогоготал он ей в лицо. — Ни на кого больше он не посмеет залаять.
Ирменгарда увидела, что старый рыцарь навзничь лежит в придорожной траве без всяких признаков жизни.
— Вальперт только оглушён, — спокойным голосом заметил Сансон, — у меня приказ от короля сохранить ему жизнь и доставить в Павию.
— Вы примерный вассал, граф Сансон. Не слишком ли много приказов от короля?
— Признаться, я и сам не понимаю, отчего король так радеет об этом старике. По мне, так я бы оставил его догнивать здесь. Но король хлопотал особо, и я не собираюсь его разочаровывать. Итак, благородный маркиз, вы удовлетворены сделкой?
— Считайте, что удовлетворён, мессер Сансон.
— В таком случае я и мои люди покидаем вас. Прощайте, прекрасная графиня, и да смилостивится над вами ваш новый хозяин!
Быстрые приготовления, наспех собранный паланкин для Вальперта, и через несколько минут возле Ирменгарды остались лишь люди Беренгария. Как это часто бывает, смертельные враги в заключительном акте своей личной драмы не находили слов друг к другу и даже избегали встречаться между собой взглядами. Все яростные обвинения и проклятия, которые так обильно исходили от них на протяжении множества лет, сейчас казались какими-то ненужными и маловыразительными для того, чтобы надлежаще разыграть финальную партию. И опять же, как это бывает в большинстве случаев, жертва вела себя куда смелее и достойнее палача.
Уняв дрожь в теле и только глубоко дыша, Ирменгарда заставила Беренгария взглянуть ей в глаза.
— Как ты решил покончить со мной, мой благородный пасынок? — гордо и громко, чтобы слышала вся графская свита, произнесла она.
Беренгарий молчал, по его вискам лился пот, разум никак не мог подобрать подходящего наказания, долженствующего, по его мнению, соответствовать степени грехов графини и градуса его ненависти к ней. Он медленно кружил на своей лошади вокруг мачехи, а та поворачивалась вслед за ним, не дозволяя пасынку очутиться за своей спиной.
— Король отомстит за меня. Его месть будет скорой и страшной.
Зря Ирменгарда сказала это. Беренгарий разразился неудержимым хохотом.
— Знай, что ты не должна была в любом случае доехать до Павии. У графа Сансона был приказ короля убить тебя, но граф, как человек практичный, делает деньги решительно на всём.
— Убить меня? Король хотел меня убить? Ты лжёшь! Лжёшь, как всегда!
— К сожалению, тот, кто мог подтвердить мои слова, уже умчался прочь, и ты можешь тешить себя мыслью, что я солгал. Но довольно, приказываю тебе подойти ко мне.
Ирменгарда оставалась неподвижной, и Беренгарий, спешившись, сам подошёл к ней и вытащил кинжал. Несчастная коротко охнула и зажмурила глаза, однако Беренгарий всего лишь отрезал локон её волос и положил в небольшой кожаный мешочек.
— Оставишь на память обо мне? — жалко усмехнулась Ирменгарда, когда предсмертный ужас разжал ей горло и она вновь смогла заговорить.
— Ты удивишься, но я не буду убивать тебя, — ответил Беренгарий.
Графиня с недоверием взглянула на него, но глаза Беренгария не лукавили. Лицо Ирменгарды озарилось радостным светом. Вот уж никогда не думала она, что её пасынок может быть столь благороден!
— Склонись перед своим сюзереном, — заявил он.
Дело Ирменгарды было проиграно, она должна была это признать, и потому её белокурая головка послушно поникла перед суровым графом Иврейским.
— Не так, — сказал Беренгарий и, пригнув её голову почти до самой земли, наступил своим грубым сапогом на разметавшиеся по грязи золотистые волосы. Ирменгарда жалобно вскрикнула. Челядь приветствовала это всеобщим хохотом и потоком грубых насмешек.
— Отныне и до конца дней твоих уделом тебе будет служить эта дорожная грязь, — с пафосом произнёс Беренгарий, продолжая стоять на её волосах.
— Будь ты проклят, фриульское отродье! — услышал он шипение из-под сапога.
Беренгарий вновь расхохотался и указал на неё слугам.
— Раздеть её донага!
Слуги, хихикая и понимая желания господина, усердно принялись исполнять приказ. Однако у Беренгария оказались другие намерения.
— Привязать её к дереву возле дороги, чтобы она была хорошо видна всем проходящим. Итак, я, несмотря на все сотворённое тобой зло, оставляю тебе жизнь на попечение Господа, на усмотрение проходящему люду и рыскающим зверям. И, милостью Господа, пусть всё свершится по делам твоим, ты получишь ту мзду, которую заслужила. За своё зло ты отведаешь злобы дикого зверя, за свою ложь ты познаешь стужу лесной ночи, за свою похоть ты до умопомрачения наешься похотью черни. Да не вяжите ей ноги, глупцы, подумайте об удобстве для ближнего своего!
— Будь ты проклят! — услышал он в ответ от Ирменгарды.
— Прощайте, моя прекрасная в своём гневе мачеха, да смилостивится над вами Господь наш! Препозит, мы едем в Сузу!
Приготовления к отъезду прошли под крики и мольбы Ирменгарды о пощаде. Графская дружина тронулась в путь, напоследок бросив несчастной несколько прощальных насмешек. Спустя несколько минут пути к графу Беренгарию подскочил его писарь, ухарского вида паренёк, и преломил пред ним свою шапку.
— Хозяин, мой благородный граф Беренгарий, простите своего низкого слугу, но я прошу разрешения на время покинуть вас, ибо оставил на лесной дороге свои чернила и свитки. — Глаза писаря нехорошо блестели, он то и дело облизывал пересохшие от желания губы.
— Конечно, в лесу нам всем очень необходимы были твои чернила, — рассмеялся граф и лёгкой отмашкой разрешил писарю запрашиваемое.
Спустя ещё несколько минут похожая участь постигла одного из оруженосцев Беренгария, он также что-то обронил в лесу. Отпуская слугу на поиски, граф вручил ему кожаный мешочек, в котором лежал локон Ирменгарды.
— Сразу после того как отыщешь свою пропажу, скачи немедленно в Рим. Здесь подарок для сенатриссы Мароции. Можешь, кстати, ей рассказать в подробностях о своих поисках, она посочувствует тебе и, если ты будешь достаточно старателен и красноречив, с лихвой возместит тебе все твои потери, — добавил он, разразившись очередным приступом смеха.
Дальнейшая судьба маркизы Иврейской, дочери славной Берты Лотарингской, сестры короля Италии и графов Тосканских, покрыта непроницаемым и печальным мраком. Быть может, Небеса и в самом деле смилостивились над ней и какой-нибудь сердобольный монах, шествующий на богомолье в Рим, освободил её прежде, чем над ней поглумились люди и потерзали животные. Хотелось бы на это надеяться, но в любом случае прелестная фигурка этой женщины с сего дня навсегда исчезает с шахматной доски европейских королевств. Её судьба была предопределена с момента приезда Гуго в монастырь, а решение оставить признание у себя на руках только укоротило Ирменгарде дни, ибо у короля на тот момент не было в мыслях устранять её. Была ли она столь наивна, подписывая лжесвидетельство против своей матери? Или она сознательно пошла на риск и уступила своему брату-подлецу, прекрасно понимая, что тот из себя представляет, но не видя иного способа изменить свою попавшую в паутину обстоятельств судьбу? В любом случае её счастье, что она так и не узнала, кому ещё, не считая короля, в этот день она оказала труднопереоценимую услугу.
Доставленный Мароции локон Ирменгарды не вызвал в душе сенатриссы ни одной искры злорадства. Задумчиво глядела она на эти несколько светлых волосков, в то время как гонец Беренгария изощрялся в красочном описании падения её вечной соперницы. «Вот и всё, что осталось от тебя, моя дорогая», — с налётом философской печали подумала Мароция и развеяла локон по ветру. Развязный же гонец к концу своего монолога вызвал у Мароции приступ раздражения. Если бы не Беренгарий, с которым надлежало дружить, этот мерзавец ещё до заката солнца изучал бы содержимое дна Тибра; вместо этого слугу пришлось отпустить со словами благодарности и несколькими солидами награды.
Но это было много позднее, а уже на следующий день после сделки Сансона с Беренгарием король Гуго с широченной улыбкой приветствовал своего верного графа дворца, который с почтительным поклоном передал ему шкатулку сестры. Гуго ещё раз, для верности, пробежал глазами манускрипт, обернулся на стоявшего позади него графа Бозона и торжествующей гримасой дал понять своему брату о полном успехе их предприятия. Граф Бозон придвинулся к королю:
— Ваше высочество, брат мой, вот это триумф! Всем триумфам триумф. Осмелюсь только спросить, учли ли вы и мои скромные пожелания?
Гуго с улыбкой оглядел брата и потрепал того по плечу.
— Брат мой, вы отчего-то плохого мнения о своём короле. Приёмными бастардами Ирменгарда объявила всех детей нашей матери от её второго брака. Включая и вашего друга Ламберта.

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 20.

Можно только восхищаться целеустремленностью и изобретательностью узурпаторов византийского трона. Андроник Комнин, став регентом своего племянника, юного базилевса Алексея,  поспешил разделаться со всей родней, которая могла быть ему опасна. Для начала он отравил сестру императора, затем задушил его мать. После дошла очередь и до самого базилевса, мальчика задушили тетивой от лука, а его юная вдова поплелась с убийцей под венец. Осадив Никею, где засел дальний родственник Исаак Ангел, Андроник приказал привязать к тарану мать мятежника. Однако, в отличие от итальянского короля Гуго Арльского, Андроник, ради достижения цели, использовал хотя бы чужую мать ….

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

 

Эпизод 20. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (май 930 года от Рождества Христова).

Король Гуго был из той породы людей, которые крайне неохотно меняют свои привычки и образ жизни, даже если того требуют обстоятельства или диктуют традиции и нравы общества, в котором ты получил счастье вращаться. До конца своих дней Гуго Арльский так и не полюбил охоту, находя в помыкании людьми и управлении их судьбами гораздо больше удовольствия и азарта, чем в яростных скачках сквозь колючие заросли за ополоумевшим от страха зверем или, того хуже, в поединках один на один с каким-нибудь вконец разъярившимся медведем или кабаном. Человек, в его понимании, был существом куда более податливым и, даже при нестерпимых муках и издевательствах, куда более склонным к компромиссу с собой, со своей совестью и честью, нежели способным на отчаянный протест и борьбу. К тому же на стороне короля всегда кстати были защищающие и возвеличивающие его персону законы предков, совершённые в своё время над ним сакральные обряды миропомазания, а значит, благословение на его деяния свыше и, в довершение прочего, христианское учение, возведшее смирение человека в ранг наивысших добродетелей.
Стремление морализаторствовать меж тем несколько увело нас в сторону, хотя единственной целью вступления к настоящей главе являлось донести сведения о том, что король Гуго, вполне себе достойный монарх, не ангел и не демон в глазах своих современников, охоте предпочитал ранние конные прогулки вдоль реки Тичино в сопровождении сравнительно небольшой свиты доверенных лиц. При этом придворные старались держаться на почтительном расстоянии от сюзерена, деликатно давая тому остаться наедине с собственными мыслями или, на худой конец, прийти в себя после давешнего обильного пира. Только пара-тройка оруженосцев отправлялась впереди короля, осуществляя разведку и разгоняя на его пути оскорбительного вида бродяг, которые накануне решили заночевать у реки. У короля было несколько любимых мест, где он мог создать себе иллюзию столь редкого для него одиночества и упереться долгим, блаженствующим взором в быстрые воды Тичино или же и вовсе растянуться на траве, поначалу вглядываясь в узоры пенных облаков, а затем с наслаждением отдаваясь короткому, но столь приятному сну.
При этом король, конечно же, не был безграничен в своём доверии к свите. Он не мог, как однажды юный император Ламберт, оставить за своей спиной лишь одного, и как впоследствии оказалось, мнимого друга. Из всех своих придворных он более всего доверял племяннику Манассии, епископу Мантуанскому, и только в силу того, что последний строил свою карьеру исключительно с помощью короля и в сфере, на главенство в которой король не претендовал. В силу этого Манассия, неизменно присутствуя в числе королевского сопровождения, во время отдыха короля оставался ближе всех к его особе и успел бы предупредить своего коронованного дядю, если бы заметил среди свиты подозрительные намерения. Зато других родственников король на такие прогулки, как правило, с собой не брал, опасаясь, что даже родной брат Бозон, как человек смертный и суетный, мог в нелёгкий час подвергнуться тёмному искушению. Что же касается графа Сансона, управителя королевским дворцом, то относительно него король питал ещё меньше иллюзий, памятуя о том, что в своё время этот человек нажил себе состояние на торговле священными реликвиями и, в частности, успел удачно продать само Священное копье. Тем не менее в королевских прогулках граф дворца неизменно участвовал, ибо мог быть крайне полезен во всех непредвиденных дорожных приключениях.
Вот и сегодня, юным майским утром, король погнал своих громко зевающих придворных за собой вдоль Тичино. На сей раз он взял курс не на север, против течения реки, где местность была более лесиста, а помчался по правому берегу и на юго-восток, туда, где Тичино становится собственностью По. Раннее солнце дуплетом било в глаза, слепя как своими лучами, так и бликами, исходящими от воды. Король с наслаждением втягивал в ноздри лёгкий ветерок и зримо чувствовал, как всё то тёмное и ядовитое, что безгранично владело им вчерашним вечером, начинает медленно отпускать его тело и душу.
Иногда в таких поездках он заглядывал в захолустный замок мелкого рыцаря или какое-нибудь хозяйство ливелляриев, причём заглядывал не просто из праздного любопытства, а с уже имеющимися на руках жалобами на рыцаря от его соседей или подданных либо сведениями о просроченных налогах в казну. Он приходил почти в детский восторг, наблюдая изумлённую физиономию обвиняемого, когда тому, после его первых наивных уловок, предъявляли неоспоримые свидетельства его вины.
Но сегодня был просто день отдыха. Проехав ещё полторы мили после места, где Тичино впадает в По, он приказал своей свите расположиться на берегу, а сам направился вброд на небольшой остров, предварительно добросовестно осмотренный оруженосцами. Несколько небольших усилий, и наконец — здравствуй, глоток свободы, здравствуй, долгожданное одиночество: вокруг нет никого, особенно если не оглядываться на южный берег.
Король, словно сорванец, сбежавший с уроков, быстренько оставил себя без одежды и с наслаждением отдался бодрящей речной воде. Несмотря на суровость По, король пробарахтался в реке довольно долго, после чего около часа продремал, оставаясь единственным обитателем этого островка. Но всё на этом свете имеет предел; с южного берега боязливо протрубил рог, напоминая королю о полуденной мессе, и Гуго, глубоко сожалея об отсутствии у него власти над временем, неохотно вернулся к своим, кстати также успевшим немного выспаться, соратникам.
Если в начале прогулки король, выезжая из Павии, нисколько не заботился о свите, еле поспевавшей за ним, то на обратном пути Гуго был очень предупредителен к своему племяннику Манассии, чей мул для всех, включая короля, являлся ориентиром скорости возвращения домой. К тому же после отдыха короля часто тянуло на философские темы, и с кем, скажите, можно было бы толково поговорить о превратностях мира, как не с учёным священником!
На противоположном берегу, как статуя, безо всяких знаков почтения, застыл пастух, с любопытством рассматривающий кавалькаду богатых всадников. Возле него бестолково разбрелись по лугу несколько десятков овец, которые, в отличие от пастуха, не поленились поприветствовать повелителя здешних мест дружелюбным блеянием.
— Месса, послы, суд, месса, негоцианты, дьявол их забери, ливеллярии и прочие мытари и опять месса, месса, месса, — ворчал король, покачиваясь в седле, рядом с Манассией. — И так каждый день, за годом год! А ведь кто-то свободен от всего этого, кто-то, да хотя бы вон тот пастух, и понятия не имеет о подобных хлопотах, его день протекает легко и беззаботно, весь день он поёт песни и гоняет своих овец с рассвета и до самой ночи.
— Ваше высочество не ведает, о чём говорит. Вы так говорите о пастухе, потому что едете по противоположному берегу и не знаете его горестей. Его и ваша жизнь так и пройдут на разных берегах, и вы никогда не услышите друг друга. Но уверяю вас, всех перечисленных вами монахов, судей, негоциантов и прочих он также знает, только несколько с другой стороны. Не жалобно просящих себе бенефиций, а жестоко требующих от него даров, податей и прочих жертв, которые он порой не может совершить. Право слово, ему нечего завидовать.
— И всё же было бы невероятно интересно и даже полезно поменяться с ним местами на один день. Только представь себе.
— Ничего полезного не вижу, ваше высочество. Какую пользу вверенному вам Богом государству и его подданным может принести этот глупец? Ровным счётом никакую, вред один. Какую пользу извлечёте вы, кроме проблем с животом после его отвратительного ужина, состоящего из миски каши и кислого пива? Нет, ваше высочество, кесарю —кесарево, и Господь знает, кому носить венец и корону, а кому всю жизнь махать кнутом и стараться угодить своему господину.
— Разве не равными предстанем мы с ним пред Господом?
— Равными, но Господь спросит отчёт по делам нашим и сообразно той роли, которая была возложена Им на нас. Обоих вас Он спросит одинаково, спросит, надлежаще ли ты, раб Мой, смотрел за овцами своими и заботился о душе своей. Только для вас, ваше высочество, сими овцами являемся мы, рабы ваши смиренные.
— Хорошо, но если бы ты знал, как угнетает меня каждодневная рутина! Дни текут как горная река, оглядываешься назад, а сзади только мутная пелена прожитого времени.
— Каждый может жаловаться на рутину своего бытия, государь. Ваша рутина — каждодневные государственные дела, моя — служение Господу и угождение пастве Его, и уверяю вас, тот пастух, спроси его, также будет жаловаться, что все дни его грешной жизни проходят в бессловесном обществе беспокойных животных, которых он даже пнуть лишний раз не осмеливается, ибо эти овцы служат пропитанием для его господина.
— С тобой невозможно спорить, Манассия, — сдался король, — что тебя ни спроси, ты во всём прав.
— Отрадно слышать вашу похвалу, ваше высочество, но ещё более отрадно мне видеть любознательность и мудрость своего государя!
Начавшийся монолог Манассии, грозивший перерасти в сплошной поток душистого мёда, внезапно прервал звук боевого рога. Впереди королевского кортежа и перегородив собой дорогу на Павию, расположилась дюжина вооружённых всадников, при виде которых король немедленно забыл о пастухе.
— Поднять штандарты! — не дожидаясь решения оторопевшего короля, приказал граф Сансон. Тотчас оруженосцы подняли вверх копья со штандартами Бургундии и Лангобардии. В ответ встречный воинский отряд поднял бордовые стяги с вышитой на них и известной каждому аббревиатурой.
«SPQR».
— Черт побери, римляне! — воскликнул Сансон. — Вот уж не ожидал! Откуда они здесь? Что им здесь нужно?
— Полагаю, ничего доброго это нам не сулит. — Голос отца Манассии как-то быстро растерял все нравоучительные нотки. — И их столько же, сколько и нас, — совсем уже упавшим тоном добавил он.
— Только среди них я что-то не вижу епископа. — Граф Сансон даже в эти минуты сохранял хладнокровие. За это его и ценил Гуго.
Римские всадники, выстроившись клином, по чьей-то команде опустили свои копья. Отец Манассия громко и с облегчением выдохнул, намерения незнакомцев оказались вполне мирными. Сансон приказал своим людям также направить к земле их копья.
— Боя не будет, будут переговоры, — резюмировал граф дворца.
В подтверждение его слов строй римских всадников расступился, и вперёд, на белом скакуне, выступил низкорослый наездник в красном одеянии. Он повернул прочь, в сторону от дороги, и несколько раз оглянулся на королевскую свиту, очевидно предлагая королю покинуть своих людей и побеседовать с глазу на глаз.
— Ваше высочество, кажется, вас зовут, — произнёс Сансон. Затем внимательно присмотрелся ко всаднику, который теперь стоял для него в профиль, и насмешливо ахнул.
— Так это ведь женщина!
— Женщина?! — воскликнул Гуго и подался вместе со своим конём вперёд.
— Ну да, сидит по-женски.
— Оставайтесь здесь! — крикнул король и пустил лошадь рысью. Хаос мыслей, порождённый внезапной догадкой, ворвался в его вновь возбуждённое сознание.
«Господи! Неужели? Неужели это она? Здесь? Невероятно, она не могла так безрассудно рисковать! Этого просто не может быть. Но если не она, то кто? О Господи, лишь бы это была она! Но нет! Это, конечно же, Теодора, её сестра Теодора! Ну да, как я сразу не догадался? Теодора от писем решила перейти к делу и рискнула встретиться со мной! Забавно. И все же жаль, чертовски жаль, что не она!»
До всадницы оставалось уже метров тридцать, когда та опустила со своей головы капюшон. Гуго от неожиданности даже натянул поводья, и его конь встал на дыбы.
«Она! Господи святый, она!»
Мароция насмешливо наблюдала за манёврами короля.
— Привет тебе, могущественный король Лангобардии и Бургундии! Не слишком ли холодная вода в По?
— Приветствую и тебя, сенатрисса Рима! Неужели ты совершила столь дальнюю поездку, чтобы подсматривать за мной в кустах?
— Клянусь, это стоило того. Увиденное так поразило меня, что я решила засвидетельствовать тебе своё восхищение лично!
Гуго от души расхохотался.
— Ты всё также остра на язычок, милая чертовка!
— А ты растерял всю прежнюю галантность, общаясь со своим гаремом. Может ты всё-таки поможешь мне сойти с коня?
Прежде чем исполнить просьбу Мароции, Гуго, как бы невзначай, якобы для успокоения своей лошади, описал вокруг неё дугу, быстро и внимательно осмотрев ради предосторожности полы её одежды. Затем король спешился и, обхватив Мароцию чуть выше талии, помог ей сойти на землю. Они оказались друг против друга, но король по-прежнему крепко держал её, ощущая под своими пальцами тонкие ребра, и млел от одного прикосновения к ней, а также от диковинного аромата, исходящего от её волос.
— Ваше высочество, ваше настроение меняется, как погода осенью, — хихикнула Мароция, — мгновение назад вы боялись обнаружить у меня кинжал, а теперь дышите мне в лицо, как лошадь с запалом, и к тому же пытаетесь беззастенчиво меня тискать.
Король гордо вскинул голову и отступил на шаг.
— Какой живописный луг! Ты не откажешь мне в просьбе прогуляться по нему вместе? Давай оставим наших людей, Гуго, пусть они немного отдохнут.
Король ничего не ответил, но покорно пошёл за ней. Мароция по случаю конной поездки подобрала свои волосы в пучок, и теперь король, пробираясь за ней, не спускал глаз с её шеи с освободившимися во время скачки непокорными колечками чёрных волос и отвлекался лишь на маленькую родинку, обосновавшуюся на её хрупком позвонке. Пройдя молча пару минут, Мароция обернулась к нему.
— Мой враг, если бы я повернулась к нему спиной, непременно попытался бы на меня напасть. Ты этого не сделал. Почему?
Гуго нашёлся только после очень долгой паузы. Ответ был в его стиле.
— Короли не нападают на своих врагов сзади!
Мароция задержала взгляд на лице Гуго. «Короли предпочитают подсылать к врагам своих слуг с ядом», — в другой ситуации ответила бы она, но обстоятельства предписывали ей деликатность.
— Я думала, ты ответишь, что я тебе не враг, — вздохнула она.
«Дьявол меня забери, ну почему я не догадался ответить ей именно так!» — подумал король.
— До сего дня все наши действия были направлены, чтобы помешать друг другу.
— Да, так было, но разве это свидетельство того, что мы враги? Если бы мы были настоящими врагами, ты бы сейчас послал гонца в Павию, чтобы город прислал тебе воинов, и мне некуда было бы бежать. Если бы мы были врагами, я сейчас не шутила бы с тобой, а развязала бы уже свой пояс и воткнула бы тебе в грудь кинжал.
С этими словами она и в самом деле развязала пояс, и маленький кинжал бессильно упал в траву. Король проводил его короткий полёт взглядом. Мароция печально улыбнулась.
— Подними его, дарю тебе на память обо мне.
Они продолжали медленно брести по полю, ведя под уздцы своих послушных коней.
— Сколько кинжалов у тебя в коллекции, Гуго? Десятки, сотни? Сколько лошадей в твоей конюшне? Десятки, сотни? Сколько конкубин может оказаться в твоей постели? Десятки, сотни? А может, тысячи? Подумать только, Гуго, у тебя есть всё, чего можно желать. Кроме одного. И — странное дело! — это могу дать тебе только я.
— Я знаю это, Мароция. И знаю, что ты никогда этого не сделаешь!
— И потому пытаешься соблазнить мою сестру?
— Если только соблазнить. Она смешна.
— Она несчастное существо. Но разговор не о ней. Отчего ты решил, что я никогда не пущу тебя в Рим?
— Разве это не так?
— Не так. Ты очень скоро войдёшь в Рим и выйдешь с тем, чего желал всю жизнь.
— Мароция!
— Ты получишь всё, что хочешь. Получишь из моих рук. Но при одном условии…
Мароция замолчала. Гуго принял привычную для себя насмешливую и горделивую позу самоуверенного победителя.
— Ты хочешь Сполето? Или Тоскану? Господи, неужели ты хочешь обе марки?
— Ни то, ни другое, ни даже третье. Мне нужно большее. Я хочу тебя.
Гуго переменился в лице.
— Я сдаюсь! Представь себе, я сдаюсь тебе, мой король. Сдаюсь не твоему войску, не твоим мастерским интригам, ни даже твоим посланцам с ядами. Я сдамся только тебе, друг мой. И только после того, как ты возьмёшь меня в жёны, я водружу тебе на голову венец Августа.
Гуго как зачарованный слушал её, на губах его заплясала неосторожная торжествующая и, извините за порчу трепетного момента, слегка придурковатая улыбка, улыбка человека, нежданно-негаданно сорвавшего джек-пот. Как долго он ждал этого момента! Неужели он настал? Отчего же сегодняшний день, буднично занимаясь над Павией, не подал ему ни одного знака о своей исключительности?
Мароция не торопила короля с процессом построения его мыслей в нечто стройное и единое. Прошло достаточно времени, прежде чем король опомнился и спустился на землю.
— Любовь всей моей жизни! Ты исполняешь все мои мечты! Но как возможно осуществить это? Ведь ты была женой моего брата! Пусть и сводного, но брата! Ни один священник, даже пьяный провансальский дьякон, не решится покрыть грех кровосмесительства и не посмеет обвенчать нас, а ведь нам нужно будет просить самого папу Стефана!
— Папа не твоя забота, Гуго. Ты лучше других знаешь, кто на самом деле вершит все дела в Риме.
— Да, конечно, знаю, ангел мой!
— Папа Стефан весьма строг и нравом непреклонен. Поэтому тебе придётся постараться, Гуго. Необходимо будет получить свидетельство о том, что вы с Гвидо не являетесь братьями, что твоя мать, Берта Лотарингская, никогда не рожала детей от графа Адальберта, но покупала младенцев у своих вассалов, которые к настоящему моменту, увы, скончались.
— Что за вздор, Мароция? Кто поверит в подобную чушь?
— Все, если подобное признание будет получено из уст так называемых детей графини Берты.
— Ха! Ты имеешь в виду — от Ирменгарды?
— От неё, конечно. От твоей любимой сестры. Насколько я помню, очень любимой.
Гуго, целиком поглощённый главной идеей, даже не обратил внимания на шпильку Мароции.
— С какой стати Ирменгарда даст такое признание? Или ты предлагаешь это признание вырвать у неё силой?
— Нет, что ты! Я тоже слишком люблю твою сестру. Просто предложи ей то, что на самом деле предложишь мне. Руку и сердце! Ведь она же мечтает об этом, не так ли? Ведь ты же наверняка обещал ей подобное?
Гуго и на это не отреагировал.
— Да, она может. Она может дать такое признание, ведь нашему вероятному браку с ней также мешает только наше родство.
— Смотри же, не обмани меня, друг мой. А то плюнешь на императорскую корону и женишься на Ирменгарде, поддавшись очарованию её голубых глаз, как твой славный сосед Рудольф.
Гуго даже расхохотался от такой гипотезы.
— С сегодняшнего дня мне нравятся только чёрные глаза!
— А мне нравится твоя реакция, Гуго. Смотрю на тебя и даже удивляюсь, сколь много времени и сил мы уделили нелепой борьбе друг с другом, тогда как мы, очевидно, одного поля ягоды.
— Да, тысячу раз да, любимая. Но… — вдруг осёкся король, — ведь вся эта история коснётся имени моей матери. Её память будет очернена, причём лично мной, и разве не коснётся этот позор меня самого? О Господи!
Мароция приблизилась к королю. Он взглянул в её совершенно чёрные глаза и почувствовал, что падает в их бездонную пропасть. Ни проблеска света, никакой надежды на спасение вокруг!
— Каждый ради своей цели жертвует чем-то, Гуго, — откуда-то донёсся до него чей-то голос, который ему показался страшным и незнакомым, — кто-то жертвует именем своей матери, а кто-то именем своего отравленного мужа.
Ему показалось, что эту фразу голос повторил неоднократно, но всякий раз ослеплённый и оглушённый король на него ответствовал «да!».
Их поцелуй длился целую вечность и закрепил лучше всякой печати совершённую между ними сделку. Гуго требовал продолжения, но Мароция чрезвычайно мягко отстранилась от него.
— Умоляю тебя, ангел мой!
— Не торопись, мой повелитель. Ты всё получишь, в том числе и это. Имей терпение и… будь осторожен и осмотрителен!
— О чём ты?
— Гуго, будущий владыка мой, против тебя готовится заговор, и враги твои умны и коварны. Они будут искать случая расправиться с тобой и наверняка выберут одну из твоих подобных прогулок. Если я смогла сегодня застать тебя с небольшой твоей охраной, так же в своё время может получиться и у них.
— Кто это? Ты знаешь их имена?
— К сожалению, далеко не все. Ты обидел много людей, Гуго, своими обидами ты разбрасываешь сухой хворост вокруг себя, и достаточно небольшого огня, чтобы вспыхнул пожар. Знаю только, что главой заговора является твой римский апокрисиарий, смелый и сильный в своей ненависти граф Эверард.
— Я прикажу казнить его!
— Во-первых, он сейчас в Риме, а во-вторых, даже если тебе удастся схватить его, твои прочие враги затаятся и останутся тебе неизвестны. Граф Эверард мечтает отомстить тебе, но приедет в Павию, только когда заговор против тебя будет готов. Будь внимателен, его приезд в Павию станет тебе сигналом. Он мечтает отомстить тебе лично, без услужливых посредников, без тайных ядов, а глядя тебе в лицо.
— Благодарю тебя, любовь моя.
— Здесь, в Павии, находится отец Гвидолин, он участвует в заговоре.
— Его я уничтожу, как навозную муху.
— Нет, опять ты торопишься, мой друг. Именно он собирает всех недовольных вокруг Эверарда. Не трогай его, но приставь за ним верных людей, пусть следят за нашим пастором и днём и ночью, пусть один из них, самый сообразительный, войдёт в число заговорщиков. Далее, скажи, получал ли ты от Кресченция письмо моей сестры?
— Нет, — немного смутившись, удивлённо ответил король.
— Я так и думала. Тогда, вероятно, твои враги постараются переманить на свою сторону Кресченция, хотя, по совести, он ничего против тебя не имеет.
— Ты первый раз за сегодня ошиблась, Мароция, — ответил король и поведал ей о недавнем споре с комитом Захарием.
— Вот видишь, милый, — сказала Мароция, когда король закончил свой рассказ, — горячность хороша только в постели. Помни это. Ты знаешь, перед нашей встречей я заказала у римских волхвов твой гороскоп. Звезды благоприятствуют тебе, и так будет до конца дней твоих, но только если ты научишься обуздывать свои страсти.
— Я внемлю их совету, Мароция, но оставлю подле себя только одну страсть — страсть обладать тобой, — пылко ответил Гуго и опять постарался заключить сенатриссу в свои объятия.
— У меня есть ещё одно условие к тебе, мой друг.
Гуго остановился, с досадой разведя руки в стороны.
— Ты ведь ни разу не спросил меня, отчего граф Эверард вдруг воспылал к тебе злобой? Если ты, будучи в своих делах и поступках выше всех нас, смертных, ещё не догадался, то я напомню, что подле тебя находится некая девица Роза, которая когда-то была невестой графа Эверарда. Ты заполучил эту девицу себе и, надеюсь, уже достаточно насладился ею?
Гуго смущённо хмыкнул. Он ожидал теперь продолжения упрёков, вспомнив обо всех своих издевательствах над несчастной Розой.
— Мне лестно, что даже в самые отчаянные минуты пира ты не забывал обо мне, мой страстный друг. Но теперь, когда в твоей власти, если ты, конечно, приложишь необходимые усилия, скоро окажусь я, эта девица должна быть изгнана навсегда.
— Великая сенатрисса ревнует?
— Великой сенатриссе не нравится твой юмор, который посещает тебя после пятого кубка вина. Великой сенатриссе не нравится, когда её лицедейку…
— Ни слова более, ангел мой. Считай, что это уже случилось, и этой девицы более нет.
— Отчего же ты так тороплив, государь?
— Отныне я вижу только тебя! Ты помрачила мой разум, моя черноглазая дьяволица!
— Надеюсь, что не до конца, мой друг. Дай же мне и моим людям сейчас уйти, в Павии, наверное, уже хватились вас. Начнутся, упаси Господь, поиски, натолкнутся на меня и моих добрых людей, и свершится беда, ведь не все из ваших слуг знают, что мы теперь друзья-подруги. Ну а своей любопытной свите, не спускавшей с нас глаз, скажи, что беседовал с Теодорой, это вполне будет укладываться в существующую канву.
«И эти слухи, несомненно, долетят до ушей Кресченция», — мысленно добавила она к своим речам.
Мароция при помощи короля вскочила на свою лошадь. Гуго всё никак не отпускал поводья и в порыве страсти прижался губами к колену своей возлюбленной.
— Как трогательно и красиво, Гуго! Пожалуй, я попрошу тебя повторить этот поцелуй при нашей следующей встрече. А теперь прощайте, прощайте, мой друг! До встречи в Риме! И знаете что? Поскорее езжайте в Павию и утолите свой разыгравшийся за время прогулки аппетит на бедной Розе! Утешьте её напоследок, бедняжка того заслужила!

Кирие Элейсон. Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 19.

Почему-то считается, что спортивный азарт принял страшные и уродливые формы именно в наше время. В пример приводятся буйства футбольных фанатов, где нередко доходит дело до кровопролития, а градус ненависти в римских, белградских или стамбульских дерби достигает вулканического. Однако азарт является куда более древней страстью, и вид крови дразнил инстинкты толпы еще со времен гладиаторов. Когда Церковь запретила бои, охочая до азарта чернь всю свою энергию переместила на ипподромы. В том же Константинополе, за полторы тысячи лет до дерби Галатасарая и Фенербахче, все население было разделено на сторонников голубых и зеленых, питавших лютую взаимную ненависть. Так, в 501г., после очередных скачек, во время драки было убито более трех тысяч человек …..  

«Низвергая сильных и вознося смиренных» — пятая книга серии «Кирие Элейсон» о периоде порнократии в истории Римско-католической церкви. Новые эпизоды (главы) романа публикуются на novlit.ru каждую пятницу.

Эпизод 19. 1683-й год с даты основания Рима, 9-й год правления базилевса Романа Лакапина (апрель 929 года от Рождества Христова).

Спустя день в приёмной зале дворца лангобардских правителей в Павии король Гуго, в окружении своих придворных, торжественно принял папскую посольскую грамоту из рук сенатора Кресченция. После церемониала, не в пример более короткого, чем в наши дни, король поспешил усадить Кресченция по правую руку от себя и сделал знак графу Сансону, управляющему королевском двором, о начале торжественного обеда.
По левую руку от короля расположился ещё один апокрисиарий, прибывший накануне из Равенны комит Захарий, слуга базилевса Константина Багрянородного и его соправителей из семейства Лакапинов. С собой он привёз аргировул от сим-базилевса[1] Романа, извещавший о возведении в сан патриарха Константинопольского престарелого монаха Трифона. Король в совпадении времени приезда двух послов из главных столиц христианского мира незамедлительно увидел повод лишний раз позубоскалить.
— Как будто одна и та же рука управляла Римом и Константинополем в выборе своих епископов, рукоположив в этот сан глубоких мрачных стариков! — воскликнул он.
— Чья же эта рука, как не рука Господа нашего, утвердившего в сане людей почтенных и достойных? — ревниво ответил королю Захарий. — Сильно ли укрепился авторитет Рима после нескольких месяцев правления прелюбодея и сластолюбца Льва?
— Сильно ли укрепился авторитет Константинополя, после того как несколько месяцев трон патриарха пустовал совсем, а отец Трифон занял его лишь после того, как согласился в будущем передать его Феофилакту, сыну кесаря Романа, как только тот достигнет совершеннолетия?
— Что я слышу? — громко возмутился король, одновременно с этим едва сдерживая смех. — Кто это сказал?
Гуго обернулся по сторонам и увидел съёжившегося за спиной Кресченция пройдоху Гвидолина.
— Это что ещё такое? Кто его сюда пустил? — Король теперь зашёлся в гневе самом настоящем.
Кресченцию пришлось срочно вступаться за своего помощника, к которому уже многообещающе потянулись руки наиболее ретивых королевских слуг.
— Ваше высочество, отец Гвидолин является моим помощником и так же, как и я, представляет при вашей особе Его Святейшество папу Стефана.
Гвидолин протянул королю охранную грамоту, но Гуго брезгливо отвёл свиток в сторону, не удосужившись прочитать.
— Твоё счастье, старый лис, что я не хочу ссориться с нашим новым Святейшеством, иначе ты бы уже сейчас показывал всем язык, болтаясь на виселице. Подумать только, каков наглец! У него не хватило духу выступить передо мной, когда мессер Кресченций приветствовал меня от лица Рима, зато осмелился дерзить из-за спины самому послу кесаря?
Кресченций поднялся со своего места и виновато поклонился королю, а затем и византийскому послу, который активно изображал на своём лице смертельную обиду.
— Прошу милосердия у короля, — ответствовал Кресченций, — мой слуга своим острым словом всего лишь защитил Рим и Святой престол от незаслуженных упрёков!
— Ваша просьба удовлетворяется, мессер Кресченций. Надеюсь, комит Захарий также не держит на вас обиды, но вашему помощнику стоит занять место, которое он в этой зале заслуживает. Подите прочь, ваше бывшее преподобие!
Король взмахнул рукой. Гвидолин, быстренько склонившись, поспешил испариться, напоследок обменявшись с Кресченцием многозначительными взглядами.
— Ох уж мне эти ваши споры, гордый Рим и непобеждённый Константинополь! — Гуго принял на себя роль третейского судьи. — Не доведут вас эти споры до добра. Являясь столпами Вселенской христианской церкви, своими спорами вы вносите смуту в сознание людей, каждый считая себя единственно истинной Церковью, единственно правыми в совершении церковных обрядов и таинств, хотя всё это, все эти ваши обряды суть дело рук человеческих, а истины единые и спасительные явил нам Господь, и исполнение их не выше ли обрядов, вами придуманных? Что важнее для спасения человеческой души — иметь ли в сердце своём любовь к Господу и к ближним твоим, быть добродетельным и смиренным или же в правильном порядке осенять себя крестным знамением и точно знать, какой из хлебов — пресный либо квасной — надлежит вкушать во время евхаристии?
— Оставим эти вопросы сведущим отцам церкви, ваше высочество. Я человек сугубо светский, — ответил Кресченций, и Захарий согласился с этим.
— Ну, вот и прекрасно, благородные мессеры. Признаться, я очень рад, что папская курия на сей раз прислала мне посла не из своего круга. Очень рад видеть вас лично, мессер Кресченций. Я много слышал о вас, и услышанное породило в моей душе глубокое уважение к вам. Не вскакивайте, прошу вас, лишний раз со своей скамьи, все церемонии состоялись, и сейчас вы скорее не посол, а мой друг за пиршественным столом. Равно как и вы, достойный комит Захарий. — Гуго вовремя проявил дипломатичность, ибо грек к этому моменту уже начал терзаться ядом ревности.
Тем временем граф Сансон провозгласил приветственный гимн королю. Все гости встали со своих мест и осушили кубки во здравие и благополучие короля Лангобардии и Бургундии.
— Благородный комит Захарий, я жажду услышать от вас последние новости из Аргосского царства и желаю вашим правителям долгих лет и благоденствия их подданным!
Комит, тридцатилетний, атлетического сложения грек, с классическим бронзовым загаром и густой чёрной бородой полумесяцем, вмиг преисполнился тщеславного удовольствия и, очевидно, заранее подготовленным, заученным текстом рассказал о недавнем славном подвиге кесаря Романа Лакапина.
— Во время последнего похода против сарацин наш славный и могущественный Август Роман, более прочих ценя жизнь доблестных воинов своих и разделяя с ними все тяготы их похода, отправился, как простой ланциарий, в разведку посреди огромного болота и тростниковых зарослей. На его глазах громадный лев, прятавшийся в болоте, напал на стадо оленей и одного из них задрал для утоления голода своего. Тогда прославленный кесарь приказал своим людям греческим огнём, который, как известно, невозможно погасить ничем, кроме уксуса, поджечь тростник, чтобы погубить льва. Однако хитрый зверь спрятался в камыше, который не взял огонь, и когда кесарь Роман с одним только своим слугой пошёл искать обгоревшие кости льва, ослепший от дыма зверь кинулся на них. Слуга от страха упал в обморок. Роман, в отличие от провожатого, не испугавшись, но сохраняя хладнокровие, — ибо только если мир, распавшись, рухнет, чуждого страха сразят обломки, — бросил на лапы льва тот плащ, что нёс в своей руке. Лев стал рвать его вместо человека, а Роман, обойдя льва, изо всех сил вонзил свой меч ему в зад. Разрубив и расчленив кости таза, он лишил льва возможности стоять, после чего тот упал и издох[2] . И всё ромейское войско прославляло своего кесаря, увидев его добычу, дивилось смелости и находчивости государя и славило Господа, ниспославшего им такого правителя.
— Полагаю, что все сарацины в ужасе разбежались на десятки миль после такой разведки, — подытожил рассказ своего восточного гостя Гуго, и все, кто понимал короля, отвернулись от греческого посла, чтобы скрыть свои усмешки.
— Сможет ли римский апокрисиарий угостить нас подобного рода рассказом? — обратился король к Кресченцию.
— Нет, государь. В окрестностях Рима никогда не бывало львов, а с некоторых пор нет и пунийцев.
— Я и не рассчитывал услышать от вас о новых воинских подвигах Рима. С некоторых пор сенаторы города горазды на подвиги иного рода. Особенно, сенатриссы.
— Может быть, но когда Рим закрывает свои ворота, ни один смертный против его воли не может попасть в его пределы. В этом совсем недавно могли убедиться ваши бургундские священники.
— Нечего сказать, высока заслуга не пустить в город тех, кто шёл туда без оружия.
— Но со злым языком и недобрыми намерениями, а это иногда бывает пострашнее мечей.
— Вы нравитесь мне, мессер Кресченций, мне вообще нравятся люди, способные говорить мне в лицо дерзости и не отводить при этом глаз. К тому же я прекрасно знаю, чья именно заслуга в том, что Рим не допустил неугодных ему людей к папским выборам. Вы выполнили приказ великолепно.
— Склоняю голову перед вашей похвалой, ваше высочество.
— И всё же я хотел бы узнать последние новости из Рима. Как чувствует себя наша прелестница Мароция? Не собирается ли она вновь рожать, ведь у неё это так славно и вовремя получается? Как пережила она потерю титула маркизы Тусцийской?
— Сенатрисса вновь управляет Римом, а насчёт всего остального прошу покорно меня извинить, я не настолько наблюдательный.
Король разочарованно хмыкнул, но так просто сдаваться не собирался. Последовала ещё дюжина вопросов о Риме, о папе, вновь о Мароции, о сенате, о визитах в Рим заморских гостей, опять о Мароции, об урожае, о новых постройках на Ватиканском холме и в который раз о Мароции. Кресченций отвечал терпеливо, но в его душе постепенно росло удивление, что король, весьма развязно допрашивая его, тем не менее ни разу не спросил о Теодоре. В итоге Кресченций пришёл к выводу, что король, видимо, держит в большом секрете эту тему и посему решился перейти в контратаку сам.
— В период родов у Мароции городом блестяще управлял висконт Альберих, её сын, и её сестра, Теодора Теофилакт. Именно они проводили коронацию папы Стефана.
Король пожал плечами.
— Невелика заслуга, особенно если вспомнить, что вы, мессер, проделали основную работу по перекрытию подъездных дорог.
— И тем не менее авторитет Альбериха и Теодоры сейчас как никогда высок в Риме.
— Оставим это на совести Рима. Пусть этот щенок Альберих пыжится от гордости за свою смелость, едва высунув нос из-под подола материнской туники. Мне нет до него дела, равно как нет дела и до этой пустоголовой Теодоры.
Краска бросилась в лицо Кресченцию. Сидевший неподалёку от короля его племянник, епископ Манассия, услышав эти слова, горестно покачал головой. Король заметил это, но остался невозмутим.
— Вы всегда так высокомерно относитесь к вашим врагам, государь? — спросил Кресченций, с трудом сдерживая желание швырнуть в лицо королю кубок с вином.
— Помилуйте, какие они мне враги? Разве являются настоящими врагами для быка докучливые оводы? И кроме того, с Теодорой я и вовсе готов дружить, она может быть мне весьма полезна.
Манассия громко поперхнулся, заставив всех соседей обратить внимание на свою персону.
— Чем? — слова короля больно ранили Кресченция, и он позабыл про этикет и осторожность.
Король смерил его презрительным взглядом.
— А вот это не вашего ума дело, дорогой апокрисиарий, — ответил Гуго и отодвинулся к Захарию. — Меня всегда удивляло, благородный комит Захарий, как ваши базилевсы умудряются делить власть между собой. Сколько у вас сейчас кесарей? Четыре, пять?
Кресченций на несколько минут был предоставлен самому себе. Он силился прийти к логическому объяснению всему, что он услышал и прочёл за последние дни, собрать рассыпающуюся на пазлы общую картину, сложившуюся вокруг него, и не мог. Очевидно, что-то важное ускользнуло от его внимания. Из состояния оцепенения его вновь вывел охмелевший Гуго, успевший к тому времени жарко поспорить с Захарием.
— Мессер Кресченций, я слышал о вас как о человеке, превосходно разбирающемся в лошадях. Вам даже дали прозвище Кресченций Мраморная Лошадь.
— Это прозвище закрепилось за мной отнюдь не благодаря моим знаниям, а в честь коня, однажды спасшего мне жизнь.
— Пусть так. Вчера я наблюдал за приездом комита Захария и обратил внимание на его коня. Чудо-конь, я вам скажу, мессер Кресченций!
— Я получил его во время моей предыдущей миссии в Дамаске. В дар от тамошнего эмира, — ответил Захарий и со значением посмотрел на короля. Тот сделал вид, что намёка не понял и сумасбродство эмира не оценил.
— Так вот, я прошу комита продать мне скакуна.
— Конь не продаётся, ваше высочество.
— Что за глупости! Велите привести его сюда. А вас, мессер Кресченций, прошу как знатока оценить его.
Через пять минут слуги сквозь ряды пиршественных столов привели к королю арабского скакуна, вороного с пепельным отливом окраса. Мало кто из веселящихся бражников при этом выказал удивление, большинство из них уже привыкло к подобным выходкам Гуго.
— Что скажете, мессер Кресченций? — спросил король, подойдя к скакуну и по-хозяйски похлопывая его по крупу, к явному неудовольствию Захария.
— У вас прекрасный вкус, государь. И прекрасный вкус у достопочтенного мессера Захарии. Полагаю, что даже тридцать солидов не было бы жалко отдать за такого красавца.
— Вы слышите, комит? Тридцать солидов! Но я буду щедр и увеличу эту сумму вдвое!
— Это не просто конь, ваше высочество. Это мой друг. И он не продаётся.
— Что, и вас тоже однажды спасла лошадь? Если так будет продолжаться, не удивлюсь, если к концу вечера выяснится, что вы с Кресченцием вдобавок ещё и родственники.
— Этот скакун самый быстрый во всем войске кесаря, — произнёс с достоинством Захарий.
— Это легко проверить, благородный комит. Что, если одна из моих лошадок обгонит вашего красавца?
— Тогда вы получите его бесплатно, ваше высочество.
— Заклад! — воскликнул король, не давая пойти на попятную греку. — Заклад! Если ваша лошадь обгонит мою, я выплачу вам пятьдесят, нет, сто солидов! Но если победит моя, вороной скакун станет моим бесплатно! Кресченций, вы готовы участвовать в споре?
— Мне нечего поставить, ваше высочество.
— Как? А ваше искусство наездника? Вы поможете мне?
— В подобных случаях достоинства коня всегда на первом плане. Боюсь вас разочаровать, — ответил Кресченций, всей душой желая королю поражения.
— Бросьте, моя конюшня тоже не состоит из кляч. Выбирайте любую лошадь, которая вам только понравится. Прошу, благородные мессеры, не откладывая наш спор, проследовать в конюшню. Ну же, быстрее!
И загоревшийся азартом король приказал обоим послам, графу Сансону и отцу Манассии незамедлительно отправиться во двор. За королём и придворными последовали те гости, которым посчастливилось услышать о споре и чьи ноги ещё в состоянии были бодро идти.
Королевская конюшня насчитывала полсотни прекрасных лошадей, подаренных королю в разных странах мира. Здесь были и кельтские тяжеловозы, и стройные берберийские лошадки, и пышногривые испанки, и приземистые, но проворные лошади венгерских и славянских племён. Гости шли между стойлами, громко цокая языками и соревнуясь между собой в цветистости своих комплиментов, король всякий раз благодарно оглядывался на чью-либо особо удачную похвалу.
— Что скажете, мессер Кресченций? Готовы ли вы постоять за честь короля?
— Ваша коллекция прекрасна, государь. Мне никогда ранее не доводилось видеть сразу такого количества прекрасных лошадей!
— Какую же выберете вы?
— Но ни одна из ваших лошадей не победит скакуна комита Захария.
— Как так?
Король даже отступил на шаг от Кресченция, что было знаком его глубокой уязвлённости. От раскрасневшихся от гордости пунцовых щёк Захария можно было бы зажигать свечи. Разговоры среди сопровождающих смолкли, все терялись в догадках, как себя повести в данной ситуации.
Король обиженно пыхтел, но Кресченция вдруг осенила счастливая мысль, и он переменил своё отношение к разгоревшемуся спору.
— Поэтому вы, ваше высочество, вольны выбрать для меня любую лошадь, лишь бы она была горяча и толком не объезжена. Я выступлю на вашей стороне.
— Ага! — вскричал король. — Да будет так! Сейчас же, немедленно!
Выбор короля пал на берберийскую лошадь гнедой масти. Кресченций с поклоном принял его решение. Захарий пожал плечами, дивясь на прихоти западного варвара. Вся компания шумно проследовала прочь из королевского дворца, мимо городских улиц к южным воротам, далее проскакала по мосту, спустя триста лет ставшему мостом Коперто[3] , и вышла к дороге, змеёй устремляющейся к флорентийской гряде Альп в окружении лесных зарослей.
— Всё просто, мессеры. Граф Сансон, я прошу вас со слугами проехать ещё пару миль и зажечь на шесте факел. Наши спорщики должны будут доехать до графа моего дворца и вернуться сюда. Велите оруженосцам сесть на коней и натянуть между собой шёлковую ленту. Первый, сбивший своим конём ленту, будет признан победителем.
Король обернулся к Кресченцию.
— Мессер, я не услышал от вас желаемую награду.
— Мне не нужны деньги, ваше высочество.
— Значит, вам нужно что-то другое. Говорите же!
Кресченций долго мялся, и Гуго потерял терпение.
— Я вижу, у вас есть просьба ко мне. Видит Бог, я исполню её, если я это сделать в состоянии, и если стоимость её в золоте не превысит полтысячи солидов. Да будет так!
Король покинул Кресченция, который решил отбросить на время свои невесёлые мысли и целиком сосредоточиться на скачке.
Король взмахнул платком, слуга протрубил в рог, и двое всадников устремились в темноту, туда, где вдали слабо-слабо мерцал, а потом и вовсе скрылся из вида факел графа Сансона. Подле короля осталось не более десятка слуг. Гуго в нетерпении прислушивался к затихающему топоту копыт, пытаясь определить лидера, и, конечно, не догадывался, что в это самое время чья-то пара очень внимательных и ядовито-хитрых глаз следит за ним с высоты городских стен.
— Вот! Вот счастливый случай! Именно о таких случаях говорила Мароция. Дюжина притаившихся всадников выскакивает из леса, отрезает путь королю к воротам — и… И дело сделано. Именно такой случай и надо ловить, — шептал отец Гвидолин, поёживаясь от ночного холода.
Свежий ветер и нервное возбуждение прогнали весь хмель из головы короля, но не успокоили его азартное сердце. Он всё прислушивался к звукам ночного леса и радостно вскрикнул, вновь услышав теперь уже нарастающий конский топот. Приободрились и слуги, в течение этого времени гораздо охотнее поглядывавшие назад, на городские ворота, нежели желавшие что-то разглядеть во тьме.
— Вместе! Скачут вместе! — Король кусал губы, выхватывал факелы из рук слуг и — редкий случай! — молился за свою удачу.
Наконец в темноте показались силуэты всадников, и восторгу короля не было предела, когда он увидел, что Кресченций на полкорпуса обходит грека. Так они и финишировали, под ликующий крик короля и льстивый хор свиты. Кресченций долго не мог утихомирить свою лошадь, тогда как Захарий понуро спешился, обнял морду своего коня и начал с ним о чём-то печально разговаривать.
Король подскочил к Кресченцию и ахнул, увидев, что с боков его лошади струится кровь.
— Что ты сделал? Откуда кровь?
— Для такой погони шпор было явно недостаточно, — ответил Кресченций и показал королю окровавленный кинжал, которым он в течение скачки постоянно «подбадривал» своего несчастного коня.
— Прошу простить, ваше высочество. Вы не ограничили меня в методах достижения победы, а по-другому я бы не победил, — добавил Кресченций.
Король одобрительно махнул рукой и обратился к Захарию.
— Вы наказаны за свою гордость, благородный комит! Теперь ваш конь достанется мне бесплатно.
Грек поклонился королю. Стоявшие рядом с ним слуги заметили в глазах посла блеснувшие при свете луны слёзы.
— Предложенные вами ранее деньги могли бы послужить хотя бы небольшой компенсацией для отважного комита Захария за его потерю, — шепнул Кресченций на ухо королю.
— Тогда урок, преподанный ему сегодня, не будет освоен до конца, — безжалостно ответил Гуго.
Между тем к королевской свите присоединился граф Сансон, и вся дружина направилась в город. Гуго поравнял свою лошадь с неспешно едущим и имевшим чрезвычайно мрачный вид Кресченцием.
— Итак, мессер Кресченций, я слушаю вашу просьбу. Или вы уже подумали, глядя на моё наказание этого спесивого грека, что я забываю про обещанное?
Такое подозрение в самом деле имело место в душе Кресченция и до последнего момента только усиливалось.
— Моя просьба может быть неожиданной для вас. Я хотел бы озвучить вам её без свидетелей.
— В таком случае передайте графу Сансону своё оружие и отъедем в сторону. Сегодня я предпочитаю решать проблемы сразу.
Король и Кресченций остались наедине, все прочие из свиты расположились метрах в двадцати от них. Наблюдавший за происходящим отец Гвидолин сокрушённо покачал головой. Ну надо же, какой момент!
— Государь, я влюблён в одну девицу и до последнего дня полагал, что любим ею тоже. Но совсем недавно я узнал, что она является целью человека, несоизмеримого со мной происхождением и богатством.
— Печальная история, дорогой Кресченций. Печальная, но знакомая.
— Я хотел бы попросить, чтобы этот человек оставил её в покое.
— Ну а насколько вы уверены в чувствах и намерениях своей возлюбленной? Может быть, в мыслях своих золото вашего соперника она ставит выше пламени любви?
— Я уверен, что, как только мираж титула и богатства исчезнет из её сознания, уже ничто не помешает нам быть вместе. Я уверен, что этот человек позабавится с моей возлюбленной и в скором времени бросит, получив от неё всё желаемое.
— Этот человек находится в пределах досягаемости моей власти?
— Да, государь.
— Поздравьте же вашу возлюбленную и себя заодно. Я помогу вам. Назовите имя этого человека!
— Вы, ваше высочество. А имя девицы — Теодора Теофилакт.
Король ахнул, хмыкнул и, отведя взор от Кресченция, покачал головой. Затем стал внимательно разглядывать посла, как будто увидел его первый раз в жизни.
— Из сказанного вами я делаю вывод, что вам известно о нашей переписке.
— Да, государь, — гордо выпрямившись в седле, отвечал Кресченций, но подбородок его предательски задрожал.
Выдержав паузу, король презрительно усмехнулся.
— Вы понимаете, мессер апокрисиарий Его Святейшества, о чём вы просите?
— Понимаю, государь.
— Тогда как вы, наивный глупец, можете требовать от меня отступиться от того, что мне может дать ваша замечательная Теодора? — король зашипел, как потревоженная кобра.
— Почему вы решили, что она вам может что-то дать? Вы пошли на поводу у интриг её сестры!
— Мессер апокрисиарий, не лезьте своим умом туда, где вы мало что понимаете. Привозите мне письма, разводите лошадей, пейте вино, портите местных девок, но только не лезьте туда, куда вам лезть заказано по причине вашего происхождения и заслуг!
— Итак, вы отказываете мне, ваше высочество? — Вид Кресченция мало чем отличался от плаксивого вида Захария, простившегося только что со своей лошадью. — Вы же дали мне слово! — пустил он в ход последний в его арсенале аргумент.
— Для человека, исполняющего миссию посла, вам необходимо слышать то, что вам говорят, а не то, что вам хочется услышать. Вспомните моё обещание, слово в слово. Надеюсь, вы не будете спорить с тем, что ваша просьба стоит более пятисот солидов?
— Нет, государь.
— В таком случае примите обещанные деньги и возвращайтесь в город. Выпейте вина, возьмите любую девку, приглянувшуюся вам за столом, и впредь не забывайте, кто вы есть в этом мире. И упаси вас Бог становиться у меня на пути!
— Мне не нужны эти деньги, государь!
— Это прекрасно! — С этими словами король пришпорил лошадь и через пару мгновений оказался среди своих слуг, оставив Кресченция в кромешной тьме глубокой ночи. — Поздравьте меня, мессеры! У меня сегодня удачный день! Все, что я ни пожелал, падает к моим ногам, и причём, заметьте, падает задаром!

…………………………………………………………………………………………………

[1] — Соправителя базилевса.

[2] — Лиутпранд Кремонский «Антаподосис». Книга 3, глава 25.

[3] — Т. е. закрытый мост, второе название моста Понте-Веккьо в Павии.