Сергей Наймушин

Кротость иль ярость в любви
К собственности зависят
От комнат, в которых ты,
Друг мой, живёшь, родился.
Имею в виду количество
Комнат. Живёшь в одной –
Значит, ты бессеребренник,
Будда, с немой душой,
Походя лишь участвующий
В косных перипетиях
Похоти и пристрастия
К собственности. Свои иль
Чужие дела и вещи –
Это тебе не важно.
Мена возможна при случае.
Мысли – вот та поклажа,
С которой ты неразлучен.
За мысли любому в глотку
Всегда ты готов вцепиться.
А в остальном хрущёвка –
Колыбель коммунизма,
Стартовая площадка
Полётам во чисто небо,
Спуска на парашюте
Прямо на пух подушки,
Чтоб без захода в нужник
Грезить на всю катушку.
Паршивая собачонка,
Брошенная человеком,
Прям под моим балконом
Роется, что-то шарит.
Свистишь ей: «Фьить! Шарик! Шарик!»
А она вам: «Какой я Шарик!
Я – Леопольд Яковлевич
Магазинер. Служу в Спёрбанке».
«В Сбербанке, хотите сказать?»
«Отстаньте, такую мать.
Не видите, что я занят?!
Я сущий антропный принцип
In nuce, к тому же боса.
Картавлю? Так после пол-литра я
Всегда говорю с прононсом.
Давайте-ка вместе «ура» кричать.
Три-четыре: уа-а-а-а!..» В испуге
Вскакиваешь и в губы,
Словно в хребет селёдки,
Вонзаются твои зубы.
Спасаешься валерианкой.
Думаю, что и Будда
Под своим знаменитым дубом
Трясся в кошмарах студнем.
А после пол-литра водки
Любое дерево – Бодхи.
И всё же, при всех раскладах,
Хрущёвская малометражка –
Дело. Пусть только мера
Блюдётся всегда. Коммуналка
Воняет уже Диогеном.
Воняет уже скандалом.
Хотя справедливости ради
Скажем: у нас в парадном
Тоже свои есть гады.
Это о квартирантах.
Коренные почти все вымерли,
Пропились все и постарели.
Новые же – это выродки.
Чечётку стучит наследник
Вверху, и внизу балдеют.
Там пьют, только не хаому ль?
И вот же, придя в экстаз,
Ревёт там какой-то омуль:
«О Боже, помилуй нас!
Помилуй, Иисус!..» – и стоны
С овациями взапуски.
Какие-нибудь мормоны
Иль пятидесятники
Там логово соорудили,
И я им почти что бог.
Их руки ко мне устремились,
Ощупывая потолок.
Меряют глубину
Душ – у мужчин и тел –
У женщин. Хороший куш!
Словом, идут ко дну,
Веруют же – что вверх.
Други, не нужно грома!
От вас голова болит,
Наверно, у целого дома.
Старик, чей радикулит
Давно его зверски мучит,
Мне жаловался на вас.
Сказал, что, спускаясь с кручи*, (*с пятого этажа)
Чуть тоже не впал в экстаз.
Но тщетны увещеванья,
Коли башка баранья.
Опившиеся сектанты
Пляшут как корибанты.
Становится не до Канта
В такое время, не до Гобино.
Главное, что не деться
Никуда. Что же остаётся?
До пояса лишь раздеться
И со взбешённым сердцем
Морды пойти набить им.
Но сила интеллигентности
Давит. И как Кириллов,
Которому всё едино,
Уходишь в себя, и брови
Насупливаешь, и крови
Около пяти литров
Тихо бегут по жилам.
Так и проводишь ночи.
Это что нам, служилым,
Дома бывать, со срочной
Отпущенным; всё равно, что
Сталкеру в его травах.
Утром же, рано-рано,
Как ни в чём ни бывало
Очнёшься, и тишина
Внутренняя равна
Внешней. Вот вам Нирвана.
Вот вам метода. Вот вам
Банке консервной ода.

Любовь и Смерть, две славные сестры,
Родились от Судьбы.
Других таких малышек
Не сыщешь на Земле, не сыщешь выше.
Рождается от первой благо,
Какого не сравнить ни с чем,
И наслаждение такое,
Что в море бытия ему нет равных.
Вторая же любую бренность,
Страданья, муки, горе
Сильна пресечь. Прекраснейшая дева,
А не урод, рисуемый народом,
К тому же неразлучная с Любовью,
Смерть – первая из всех
Утех, доступных мудрым
И постоянным душам;
Залог того, что жизненный орех
Не брошен будет ими, но раскушен.
Когда однажды
Родится вдруг Любовь в твоей душе,
То вместе с ней в тебе,
Томимом, обессиленном, и жажда,
Тоска по Смерти явлена уже.
Не знаю почему, но таковы
Приметы сильной, истинной любви.
Как часто звал тебя,
Кто был рождён любить,
И кто, любя,
Был нелюбим. Как часто
Ввиду рассвета
Грядущего, всей страстью,
Всей волею, всей силою души
Я звал тебя: «Приди!
Приди быстрей рассвета,
О Смерть, и забери
Меня с планеты этой!»
Пусть продолжает жить
Всё, что живет. И что должно родиться,
Пускай рождается. А я страница
Рваная, и в книге судеб
Мне места нет, меня уже не склеишь.
Оставьте, какой есть.
Меня в станице изорвала спицей
Вязальною старуха-повитуха.
Поганая мокруха
Впотьмах под «охи-ахи».
Отсюда моя месть.
Отсюда моя песнь
И песенные враки.
Душ огненных, упорных, вразумлённых
Самим Творцом, пожалуйста, Судьбе
Не уступите, я прошу вас, сёстры!
Молю вас, будьте щит моей душе,
Познавшей вас! Пусть Тит
Вовеки не возьмёт Иерусалима!
Мила мне грудь Любви,
Но Смерти грудь милее.
Пришла пора её потеребить,
Как на иконах делает младенец.
Живя, и не умея жить,
Я умираю, умирать умея.
Иссохлась жизни глина,
Но в колокольном теле
Моей души глаголет
Язык Любви и Смерти.

Or poserai per sempre…

Покойся с миром, сердце.
Покоя в брани
Ты не нашло. Оставь войну земле.
Земля не стоила твоих рыданий.
Покойся с миром, сердце.
Слишком сильно
Ты билось. Нечего отныне
Тебе ответить на посулы жизни.
Тоску и скуку
Дарила тебе жизнь взамен любви.
Поэтому усни навек. Отчайся
В последний раз.
На этот раз
Действительно в последний.
Ведь жизнь довольно скучный собеседник,
И мир – всего лишь грязь.
Другого дара,
Как умереть, судьба нам не дала.
Жизнь тяжела в виду грядущей смерти.
В виду прожитой жизни смерть легка.
Итак, спи с миром, сердце.

В том крае, где нет смерти,
Как нет и жизни, ибо обе
Остались в прошлом –
За тлением, за гробом –
И больше невозможно
Вернуться к ним, скажи мне,
Любовь моя, ты помнишь ли то время,
Когда глаза твои на мир глядели,
И мир глядел в них?
Самых сокровенных
И чистых, и святых воспоминаний
Ужели не осталось
В душе твоей бесплотной? Помнишь май?
Тот дивный май, когда за кропотливой,
Усидчивой работой ты сидела
И тихо, нежно пела,
А я подслушал, и потом… Нет слов,
Нет слов, чтоб передать, что в душу
Тогда вошло мне!
Ты так и не допела.
Я так и не дослушал.
Далёкое вдруг стало близким:
Мы слышали, как море вал катило,
И зрели, как светило
Большими окнами, прозрачными мазками
Лежало на горах лесистых.
Мы думали, что это нам приснилось.
Ан нет – всё было правдой. Только это
И было правдой. Вот потом был сон:
Твои болезнь и смерть, и похорон
Рассчитанный обряд. Всегда так:
Подходит срок – жизнь в яд,
Жизнь в ад вдруг обращается, а надо
Жить. И живёшь, хоть жизни рад,
Как волку ночью в чаще.
Единственное, что ещё
Меня поддерживает и не даёт пропасть мне –
Сознание, что ты, моя любовь,
Избавлена навек от этой боли:
Не знала никогда и не узнаешь.
Ты приняла свой жребий так спокойно,
Что, верно, ещё в этой жизни
Тебе открыты были
Такие тайны и даны зароки
Такие, что и одного довольно
Мне было бы – утишить мою боль.

Кого же обретает в тебе небо? –
Скажи, луна. Восходишь каждый вечер
И наблюдаешь мир. Указываешь путь,
Кому есть в нём нужда. Ты истинный пастух
Ночных земель и всех, кто в землях странник.
Ночному миру ты мила, но разве
Мир также люб тебе, как ты ему?
Невольница Земли, ты равнодушна
К тому, что делаешь, и если бы не путы
Твои, давно бы утекла во тьму
И в ней осталась. Пастырского чувства
В тебе, светило, нет. Жизнь пастуха
Твоей подобна. Рано на рассвете
Он гонит своё стадо на поля
И там пасёт, иного ремесла
Не ведая. Теперь, луна, ответь мне,
Прошу, по совести ответь мне – кто чей пленник?
Что стадо без меня? Кто я без стада?
Ничто. Никто. Единственная радость
У пастуха, единственный закон –
Поутру встать, взять бич, свирель, катом-
ку с хлебом, с молоком, и в долы
гнать племена овечьи иль коровьи,
а ввечеру опять придти в свой дом,
иль более в него не возвращаться,
смотря по роду ремесла. Однажды
я тоже утеку во тьму, но там,
я думаю, мне будет грустно, зябко,
я больше там не буду пастухом
и не смогу взглянуть, хотя б украдкой,
как ты сияешь на небе ночном.

Здесь, где когда-то
Горючими слезами
Везувий плакал;
Где ад дышал;
Где не растут теперь ни древо, ни цветок –
Лишь ты, душистый дрок,
Свободно свои корни простираешь,
Бесплодным пеплом,
Окаменевшей лавой
Довольный. День сменяет ночь,
Недели, месяцы, года, столетья
Проходят над тобой, и ты растёшь,
Не думая о них, не зная страха
Пред адскою горою. Ты не пахарь,
Не скотовод, не горожанин, ты
Цветок всего лишь, и как все цветы,
Не в лапах у судьбы.
Ты не оплакан
Потомками, как был оплакан
Под пеплом спящий город, чьи фонтаны,
Дома жилые, улицы и храмы,
И каменные истуканы,
Бессмысленные нынче, – злой пример
Фатальных предпочтений: собирались
Растить детишек, развиваться, славить
Богов, а довелось залечь,
Как насекомое – в янтарь, под камень.
Судьба пренебрегает и богами –
Судьбой не пренебречь!
И ты, душистый дрок,
Когда придёт твой срок,
Ты будешь сорван, смят или расплавлен,
Короче – обращён в ничто.
Но это ничего не значит
Ни для тебя, ни для людей, ни для
Судьбы. Ты – облик немоты,
Ты – сон слепого дня, ты – мячик,
Бросаемый рукою на удачу,
Ты воплощённая случайность, дрок!
Тебя не видит Рок, чьи
Глаза и клешни рачьи
Охочи лишь до человечины, дружок.

О если бы когда-нибудь воочию
Вселенной глубину и средоточие
Узреть! Геракловы столбы
Последней истины, как Одиссей, пройти!
Я замечал – почти всегда, – что люди
Весьма спокойно принимают будни,
Убогость и ненужность своей жизни.
Учение скользит всегда поверх,
Не задевая жизненный их нерв,
А нерв у них один – извечный голод.
И славят они те условья, кои
Найлучшим образом центральную их страсть
Облизывают, холят, освящают.
Империи, религии, плоды
Науки и искусства, как гурманы,
Отведывают, чмокают губами.
Но истина, друзья мои, не пряник.
И не вмещают куцые умы
Единства множества её алмазных граней.
Берут одну и с нею до беды
Доходят сами и других доводят.
Безличие скрывается за модой
И злоба – за фатальной слепотой
К смешению сакрального с профанным.
Здесь никогда не соблюдалось меры.
Вот, например, Коперник. В своё время
Он очень хорошо сыграл на нервах
Наивного и грубого конклава,
Попортил крови будущим столетьям.
А как же быть с ученьем Птолемея?
Всё дело в том, что спор – кто был правее –
Бессмыслен, груб. Коль космос бесконечен,
То в каждой его точке – его центр.
А раз Земля – одна из этих точек,
То значит… Я бы даже больше
Сказал: Земля – срамное средоточие
Ума и духа, греческая σκηνή
С Аресом и Эротом в главной роли.
Как люди прикрывают срам рукою,
Так и Земля была прикрыта тьмою
Других планет и смешана с золою
Далёких звёзд. Судьба, чтоб ублажить
Холодный и бездушный стыд вселенной,
Бессильная отсечь, sensu obsceno
Рассматривает Землю. И Коперник –
Орудие судьбы, как Птолемей –
Орудие неведомого Бога.
Пускай его картина однобока–
Генеалогии сакральной догма
Её живит. У Николя ж Земля
Без роду и без племени, Иван,
Родства не помнящий, вселенский разночинец
Среди толпы таких же побродяг.
В сакральном смысле слишком примитивен
Такой подход. Не дай Бог свеет пылью
Однажды нас, людей, с orbis terrarum –
Поверьте мне, ни йоты не утратит
Теория. Лишь станут тараканы
Да муравьи чтецами пыльных хартий,
Которые писались не для них.

D’in su la vetta della torre antica…
Leopardi
Весна вокруг, и свадьбы без конца!
На водах, на земле и в небесах
Ухаживают, бьются, гнёзда вьют,
Переменяя скорбную судьбу,
Все Божьи твари. Птицы, птицы, птицы…
Всё небо в них и все леса от них
Звенят. Их многоцветный вихрь,
Их многозвучный гомон – гимн Жизни!
Новорождённой Жизни! Но есть птичка,
Участия в сём общем славном хоре
Не принимающая. То синий дрозд.
На каменной стене какой-то башни
Или иного древнего жилища,
Разрушенного временем, спокойно
Сидит он и поёт. Поёт не громко,
Без явной броской страсти. Так пастух,
Ведущий жизнь вдали от городов,
Заляжет иногда в пахучих травах
И всё поёт себе, поёт, поёт…
Что мир ему?! Ему и его стаду?! –
Ни стыд, ни мука, ни больной вопрос,
Змеёй обвивший сердце, хладным ядом
Губящий ум, – но мириады звёзд,
Но мириады трав! Вот так и дрозд:
Сидит себе на каменной ограде
С своей сторонней, бросовой судьбой,
Неявной миру, но значеньем тайным
Причастной ко всему. Старинный камень,
Обломок древности – таинственный фундамент
Для песен одинокого дрозда.
Недаром же народная молва
Его прозвала каменным. Пернатый
Отшельник кажется застывшей, чистой каплей
В потоке времени (а мутен тот поток!).
И в какофонии весенних голосов,
Которые есть голоса потомков,
При случае услышать можно голос
Совсем иной – то голос их отцов.

Есть души, коим можно что угодно –
Иное дело, чувство, жест иль слово –
Простить. И даже не прощать, а просто
Не соблазняться. Вправду тот блажен,
Кто видит за речами Слово и
Деянье за делами. Правым душам
Не состязаться в правоте друг с другом,
По крайней мере, в этом мире. Их
Дела, слова, восчувствия и жесты
Тождественны, затем, что это – души,
Рождённые любить. Чисты и честны
Их помыслы в своей основе, хоть
И не уложены в десятки пунктов.
То дело пидуистов, их подход
И стиль. Священная капуста
Раздета нынче, разоблачена
До кочана. Не нужно волноваться.
Добру и Правде следует скрываться.
И дно «бокала полного вина»
Есть лишь одно из мест святого братства,
Где вместе с ним сияет Красота.

Не думал, что когда-нибудь вернусь
На звёзды из отеческого сада
Смотреть. Но вот я здесь. Какая грусть!
Но в то же время и какая сладость –
Опять себя почувствовать мальцом,
Решающим под звёздами полночи
Вопросы жизни – горячо и срочно,
Как будто никогда не будет больше
На это времени. Стою перед крыльцом
Увитого плющом родного дома;
Плодовые деревья в свои кроны
Пустили на ночь тихий ветерок;
Кусты сирени, клумбы и газоны
Живут ночною жизнью; где-то ёжик
Шуршит листвою. Далеко разносит
Полночный воздух даже малый звук.
Да, лето на исходе. Скоро осень.
Да, жизнь проходит. Не проходит, друг,
Любовь к тебе и к жизни. Не проходит.
И никогда, наверно, не пройдёт.
Скорее в небе не достанет звёзд,
Скорее в рощах не достанет листьев,
Чем не достанет слов мне эти письма
Тебе, мой трудный друг, и целой жизни
Писать и слать. О никогда любовь,
Я верую, дыханья не остудит!
И не принудит поменять, пусть трудный,
Но верой и надеждою не скудный,
Путь жизни на пустой её итог.