Салахитдин Муминов

Май. Полдень. Ярко светит солнце. Поют птицы. В городском парке на скамейке сидит скромная незамужняя женщина бальзаковского возраста. Зовут ее Елизавета Ивановна Ласунская. Она учительница русского языка и литературы. Утром в автобусе её обозвали мымрой. Ветер ласково трепал ее волосы. Елизавета Ивановна грустила. Мимо проходили люди. Вот идут, тесно прижавшись, Он и Она… Красивые и счастливые. Еще пара плывет…
Пытаясь уйти от невеселых мыслей, Елизавета Ивановна поднялась, немного постояла и пошла к выходу. «Девушка, книга не ваша?» – молодой мужчина протягивал забытый ею на скамейке потрепанный томик Тургенева.
Дома Елизавета Ивановна легла на скрипучий диван и задумалась. Со стены ласково смотрел Тургенев. Прошел час, другой, а она все лежала.
И вдруг Елизавета Ивановна несмело подумала: «Это он испортил мою жизнь…». «Он!», – уже твердо, вслух сказала Елизавета Ивановна. Приподнявшись на локте, с ненавистью посмотрела на портрет.
Тургенев виновато потупился. Елизавета Ивановна подскочила к портрету, и, подпрыгнув, сорвала его. Оглянувшись, подошла к книжному шкафу и смахнула на пол все книги бывшего кумира. «Духовность… Нравственная чистота… Вечные ценности… Все обман… Обман!»
Прошел год. Елизавета Ивановна вышла замуж за физкультурника из соседней школы. Она распустила волосы, ярко красит тонкие губы, научилась громко хохотать и разговор начинает словами: «Я как развратная женщина…». Собеседницы с уважением слушают.
Прошел еще один год. Елизавета Ивановна успела три раза выйти замуж и развестись.
Сегодня у нее гостьи – учительницы литературы. Елизавета Ивановна, снисходительно улыбаясь, говорит демоническим голосом: «Я как развратная женщина…». Гостьи внимают, затаив дыхание.

Семилетний Артур почесал голову левой рукой, так как правая была занята: он писал свое первое письмо в жизни.
«Здравствуйте, дорогой дядя Борхес!» – было выведено крупным почерком на слегка помятом листе бумаги. Мальчик посмотрел на пока еще светлое окно: надо было спешить, иначе придет с работы его папа и тогда, если он заметит это письмо, то обязательно рассердится. «Пишет вам, уважаемый дяденька Борхес, Артур. Мне уже семь лет. Скоро я перейду во второй класс. У меня есть мама и папа, а также младшая сестра.
Ей пять лет, и зовут ее Интертекстуальность. Это необычное имя моей сестре дал наш папа. Мама была против, но потом была вынуждена уступить. Вы нашего папу не знаете. Он очень волевой человек. Так считает бабушка, папина мама. Другая бабушка, мамина мама, часто сердито говорит моей маме: «Он любит больше всего на свете только свою диссертацию, а до семьи ему и дела никакого нет! И зачем ты только вышла за него замуж?»
Мой папа – ученый, он уже десять лет пишет диссертацию «Онтологические основы литературного постмодернизма». Папа сильно влюблен. Нет, не подумайте, что в маму – в свою диссертацию. Ведь если ты любишь кого-нибудь, то стремишься проводить все время именно с ним. А папа днями и ночами сидит и все работает над диссертацией. Мама часто упрекает его, что конца и краю не видно «этому процессу» (ее слова беру в кавычки). У нас всегда не хватает денег.
Бабушка, та, что мамина мама, объясняет это тем, что папа очень мало получает, и что ему срочно нужно устроиться на высокооплачиваемую работу. «И тогда в этот дом наконец-то придет материальный достаток!», – восклицает она и почему-то крепко сжимает свои губы и мечтательно поднимает к потолку свои глаза, словно пытаясь там что-то рассмотреть. Если в комнату входит папа, бабушка, словно не заметив его, еще минуты три не опускает вниз свой взгляд, делая вид, что полностью погружена в свое занятие. Я тоже задираю голову и смотрю на потолок, но там ничего интересного нет.
К папе раз в неделю, обычно в субботу, приходит дядя Миша. Папа называет его своим самым лучшим другом, хотя у него нет больше никаких друзей. Бабушка, та, что мамина мама, утверждает, что дядя Миша написал за сорок семь лет своей жизни только одну статью. А папа любит говорить, что дядя Миша – многообещающий молодой ученый. И хотя у папиного друга седая голова, я верю папе, что дядя Миша молодой ученый. Ведь не случайно, соседка из квартиры напротив, Аэлита Аполлоновна, которой в прошлом году исполнилось восемьдесят, ласково называет дядю Мишу молодым человеком.
Дядя Миша еще дольше, чем папа, работает над своей диссертацией, – вот уже целых пятнадцать лет. Он ветеринарный врач, но пишет диссертацию на тему «Образы животных в художественной литературе».
Дядя Миша холост, живет в однокомнатной квартире рядом с аэропортом. Он очень любит животных, и даже вступил в партию зеленых. На последние деньги сшил себе зеленые штаны и всегда ходит только в них. Дядя Миша часто вставляет в разговоре: «Я как последовательный защитник природы…». Но скажу честно, что я не верю, что дядя Миша может кого-то защитить, потому что он маленького роста и очень худенький или «субтильный», как любит говорить о нем Аэлита Аполлоновна, которая знает еще уйму других непонятных слов.
Уважаемый дядя Борхес, я немного отвлекся…
Возвращаюсь к сути дела. Вчера выяснилось, точнее, выяснила бабушка, та, что мамина мама, которая любит копаться в папиных бумагах, когда его не бывает дома, что папа пишет вовсе не диссертацию, а роман «Войну и мир»! Как только утром за папой захлопнулась дверь, бабушка кинулась в его комнату, и через несколько минут вернулась, едва таща несколько пухлых папок, и со словами «Вот, полюбуйся!» свалила их на журнальный столик, за которым сидела мама.
Мама взяла в руки верхнюю папку, на которой аккуратно было написано: «Павел Мениппеев-Скриптор (это имя и фамилия моего папы). Война и мир. Роман». Мама побледнела и, раскрыв первую страницу рукописи, прочитала вслух: «Eh bien, mon prince». Целый час бабушка и мама дотошно сличали текст романа Толстого «Война и мир» и папиного романа. Оказывается, папа занимался все эти последние десять лет тем, что терпеливо переписывал роман Толстого своим красивым почерком!
Когда папа пришел домой, мама устроила ему грандиозный скандал. Она кричала, что папа вместо того, чтобы кормить семью, занимается плагиатом. Как мне потом объяснила Аэлита Аполлоновна, плагиат – это литературное воровство. Папа сказал маме, что он никакой не плагиатор, а писатель, потому что сам Борхес (здесь папа поднял глаза вверх и почему-то счастливо улыбнулся) переписывал «Дон Кихота». Мама, конечно же, не поверила ему. А когда папа сказал, что он собирается переписать роман Достоевского «Братья Карамазовы», мама вздрогнула, будто увидела на пороге нашей квартиры тетю Симу.
Тетя Сима – очень худая женщина, с вытянутым лицом, похожая на длинную палку, с помощью которой дачный сторож дядя Вова сшибает яблоки с деревьев. В отличие от этой палки тетя Сима довольно улыбается, когда узнает о том, что какая-то тетя ушла от какого-то дяди. Аэлита Аполлоновна как-то сказала про тетю Симу, что это унылое существо обречено всю свою оставшуюся жизнь читать нудные статьи о нравственности. По-моему, Аэлита Аполлоновна не права: тетя Сима любит не читать, а поговорить. Если она приходит к маме в одиннадцать, то сидит у нас до девяти вечера, и все это время трещит без умолку. Иногда мне кажется, что у нее внутри находится магнитофон, потому что никакой человек не в состоянии так долго разговаривать, как тетя Сима, и при этом ни на долю секунды не закрыв свой рот.
Прошу вас, дяденька Борхес, напишите моему папе письмо, чтобы он бросил свое любимое, но, к сожалению, бесполезное занятие – переписывать чужие романы и, пожалуйста, попросите его, чтобы он больше не злил маму, упоминая имя «Юлия». Папа в разговорах часто вставляет: «Как полагает Юлия Кристева…» или «Согласно точке зрения Юлии Кристевой…», чем очень обижает мою маму. Кто бы ни была эта тетенька, ей не сравниться с моей мамой! Жаль только, что папа этого не понимает.
А еще папа заступается за Витьку из соседнего подъезда. Если вы, дяденька Борхес, не знаете Витьку, то много потеряли! Витька – самый настоящий хулиган, которого как огня боятся все мальчики нашего дома. Ему ничего не стоит написать на стене мелом какое-нибудь плохое слово.
Когда мама начинает возмущаться: «Опять этот негодный мальчишка занимается своими художествами!», имея, конечно же, в виду Витьку, папа обязательно улыбнется и скажет: «Ты забыла, дорогая, что согласно учению великого Борхеса, мир есть текст, и каждый человек имеет право участвовать в создании этого текста!»
Неужели, дяденька Борхес, вы и в самом деле учите таких хулиганов, как Витька, писать всякие нехорошие слова? Если это так, то я ничего не понимаю! Ведь вы же Учитель всего образованного человечества с большой буквы! Это слова моего папы. И какой же учитель станет людей учить плохому? Вчера Витька нацарапал на асфальте «Артур дурак», чем меня очень обидел. Скажите, а вам было бы приятно, если бы на стене вашего дома красовались слова «Борхес дурак»? Думаю, что нет.
Пожалуйста, дяденька Борхес, попросите папу, чтобы он отругал Витьку за то, что он меня обидел. Когда я жалуюсь папе на Витьку, он с улыбкой обычно отвечает мне: «Мир есть текст…»
Артур поднял голову. Окно уже стало темнеть. Он тяжело вздохнул и, немного подумав, написал: «До свидания, дяденька Борхес! Очень жду от вас ответа. С глубоким уважением Артур, ученик первого класса». На конверте он аккуратно вывел: «Латинская Америка. Дяде Борхесу».
На следующий день рано утром Артур тайком от родных бросил письмо в почтовый ящик.

Я сидел в кресле и робко любовался Лидой. Лида, студентка философского факультета, красивая зеленоглазая девушка, расхаживала по комнате и увлеченно рассуждала о концепции бытия Хайдеггера. Лида с упоением толковала о здесь-бытии. А я смотрел на нее и думал, как далека она от нашей действительности и от меня.
Я предложил пойти в парк. Мы не спеша гуляли по аллеям парка. Хмуря брови, Лида горячо рассуждала о философии экзистенциализма.
– Человек для обретения подлинной экзистенции должен совершить прыжок, – далеко вокруг раздавался ее звонкий и чистый голос.
А я слушал ее и понимал, что мне не под силу совершить этот самый экзистенциальный прыжок, чтобы предложить ей руку и сердце.
Мы сели на скамейку под плакучей ивой. Шумела река. Плыло в чистом небе маленькое светлое облако, а Лида с упоением говорила о вещи в себе. Ее зеленые глаза смотрели на облако, а я ловил себя на мысли, что знаменитое выражение Канта как нельзя лучше характеризовало эту умную и гордую девушку, в которую я влюбился по-настоящему. Лида, с которой я познакомился четыре месяца назад, поистине была для меня вещью в себе. Ее обширные философские знания приводили меня в трепет и проводили между нами незримую черту.
После прогулки я провожал Лиду до ее дома. «Для Хайдеггера трансценденция – это ничто», – поблескивая глазами, утверждала Лида, а я, устрашенный ее эрудицией, чувствовал себя этим самым ничто.
Вот и подъезд. «У Габриеля Марселя Бог есть абсолютное «Ты», самый верный и надежный друг человека», – сказала Лида. А я подумал, как хорошо было бы оказаться на месте этого метафизического бога, чтобы быть ее верным другом.
Мы еще долго стояли у подъезда, а Лида сосредоточенно размышляла о страхе, экзистенциальной тревоге. Меня же не покидал самый обыкновенный страх, что она откажет мне в этих редких встречах, и потому я делал понимающее лицо и солидарно кивал головой.
Прошло пять лет. Лида вышла за меня замуж. А я окончил философский факультет, чтобы соответствовать высокому интеллектуальному уровню Лиды. Я нигде не работаю. В нашем городке нет для меня достойной работы. Не пойду же я мести дворы, будучи дипломированным философом. Зато работает Лида. Библиотекарем.
Вечерами я сижу и вслух размышляю о трансцендентальных определениях бытия, о фатальных стратегиях… Лида не слушает меня, она занята домашними делами. Ей некогда. Ей нужно погладить постиранное белье, а затем приготовить ужин. Два наших сына подрались из-за игрушки. Младший ревет. Лида нежно успокаивает его.
Садимся ужинать. Я громко восхищаюсь «Археологией знания» Фуко. Старший сын стукнул ложкой младшего по лбу. Малыш горько рыдает. Лида целует и утешает его. А я, почему-то горячась, рассуждаю о дискурсивной формации. Лида ласково улыбается мне.
Ночью я увлеченно читаю какой-нибудь увесистый философский трактат. За стеной сладко посапывают мои дети, крепко спит уставшая от нескончаемой домашней работы Лида. Время от времени отрывая глаза от книги, смотрю в окно и мысленно благодарю судьбу, что она мне послала замечательную жену, благодаря которой я приобщился к философии.

В городе Б. жил Роберт Сергеевич, пожилой учитель истории. Взглянув на его потрепанное суровой жизнью лицо, можно было запросто потерять веру в ее добрые намерения. Видимо, Роберт Сергеевич слишком часто смотрел на свое отражение в зеркале, что и сам вконец утратил всякое доверие к жизни. Может быть, поэтому в его глазах застыло выражение пессимизма, не исчезавшее даже тогда, когда он танцевал.
На свою беду недавно он прочитал книгу Шопенгуэра «Мир как воля и представление». Трактат понравился ему, и часами напролет, лежа на мягком диване, он размышлял о вселенском пессимизме.
А однажды утром он озадачил супругу, жизнерадостную женщину с добрыми глазами, словами:
-Дорогая, мне сегодня приснился Шопенгауэр!
Она всплеснула полными руками и спросила:
– А это кто такой?
Роберт Сергеевич принялся было рассказывать о Шопенгауэре, но жена ушла на кухню готовить завтрак.
К великому недовольству жены Роберт Сергеевич перестал заниматься домашним хозяйством. На ее уговоры выкопать картошку на даче он важно отвечал: «В бытии царит пессимизм. Все тщетно в этом суетном мире!»
Жена, не выдержав его бесконечных монологов на упомянутую тему, уехала к дочери в соседний город.
На следующий день после ее отъезда Роберт Сергеевич как обычно в десять часов вышел из дома и отправился на работу. Вдруг откуда-то ни возьмись выскочила черная дворняга и с громким лаем побежала за ним. Он остановился и сказал ей: «Дура!»
Наверное, собаке не понравилась такая аттестация, и она с угрожающим рычанием бросилась на него. Роберт Сергеевич испуганно озирался в поисках места, где можно было спастись от нее. Взмахнув неуклюже руками, рысью устремился к остановке, ретиво преследуя желанную цель – добежать до высокой скамейки и вскочить на нее. Дворняга не отставала.
Ее звонкий лай привлек внимание мальчиков, игравших в футбол на обочине дороги. Град камней обратил в бегство собаку, норовившую ухватить за штанину Роберта Сергеевича.
– Дедушка, а собак бояться не надо, – назидательно сказал пухлый краснощекий малыш пяти-шести лет, – а я знаю, вы вон в том доме живете! Если хотите, я вас буду провожать до остановки и охранять. Она вообще-то добрая.
Достав из кармашка старого пальтишки кусочек печенья, звонким голосом позвал:
– Жучка! Жучка!
Прошло три недели. Жучке, видимо, понравилось преследовать несчастного Роберта Сергеевича. Каждое утро, кроме воскресенья, она поджидала его у дверей подъезда и с задорным лаем гнала к остановке.
Регулярные энергичные, хотя и вынужденные пробежки резко подняли его жизненный тонус. Ему все меньше и меньше хотелось думать и говорить о пессимизме. Все реже и реже он читал Шопенгауэра.
Наконец он решил избавиться от книги немецкого мыслителя. Долго он думал, кому же из своих коллег ее подарить и остановил выбор на Степане Никаноровиче, учителе физики, ходившем с кожаным портфелем и выражением скорбного уныния на лице, которое возникло тридцать лет назад, в тот день, когда он получил свою первую мизерную зарплату. Он любил приговаривать: «Что есть человек? Песчинка… Пылинка…»
Вечером того же дня Роберт Сергеевич позвонил жене и ласково сказал в трубку:
«Здравствуй, дорогая! Как ты, не соскучилась? Тебе, наверное, приятно будет узнать, что мне больше не снится Шопенгауэр?»
Сегодня Степан Никанорович пожаловался Роберту Сергеевичу, что от него ушла жена и утром по пути на работу за ним с лаем бежала черная собака и норовила укусить за икры.
Увлеченный рассказом он не замечал, что на губах собеседника играла улыбка Джоконды.

Добро пожаловать на NOVLIT.ru. Это Ваша первая запись. Отредактируйте или удалите ее. Затем начинайте заниматься блогингом!