Джон Маверик

Read the rest of this entry »

Read the rest of this entry »

(Написано в соавторстве с Анастасией Галатенко)

Найти черную кошку в темной комнате
Фантастическая повесть

Оглавление
Глава 1.
Глава 2.
Глава 3.
Глава 4.
Глава 5.
Глава 6.
Глава 7.
Глава 8.
Глава 9.
Глава 10.
Глава 11.
Глава 12.
Глава 13.
Глава 14.
Глава 15.
Глава 16.
Глава 17.
Глава 18.
Глава 19.
Глава 20.
Глава 21.
Глава 22.
Глава 23.

Глава 1. Йенс

Йенс хотел добраться до Андсдорфа засветло, но потерял два часа в пробках, а на развилке пятого и третьего автобанов проскочил свой выезд. Пришлось ехать до самого Оберштайна, а потом возвращаться. И грузовики. После девяти часов вечера дороги, как обычно, были запружены грузовиками. Йенс дремал за рулем, вскидываясь каждый раз, когда автомобиль начинало уводить в сторону. Но после Грюнвальда шоссе очистилось, а небо сгустилось и потемнело, проклюнулось бледно-лиловыми звездами. Тонущий в белесом сумеречном тумане ландшафт казался нереальным, призрачным. Машину то и дело болезненно подбрасывало на трещинах и неровностях асфальта. «Езжайте осторожно, — вспомнил Йенс предупреждение доктора Элькема. — У нас плохие дороги. В районе Андсдорфа неспокойная земля».
А где она сейчас спокойная? Последние пару десятилетий планету словно лихорадит. Известия о тайфунах, цунами, проснувшихся вулканах настолько примелькались в телесводках, что воспринимаются уже не новостями, а чем-то вроде фонового шума. Раньше на месте Андсдорфа находился древний, заложенный еще римлянами город Анд. Его черные мраморные колоннады, белоснежные набережные и ажурные мосты до сих пор красуются на обложках туристических брошюр, но сам Анд был разрушен землетрясением девять лет назад. И река исчезла, ушла под землю, а там, где она раньше текла, медленно зарастает ежевикой рубец-разлом, глубокое зигзагообразное ущелье, делящее вновь отстроенный Андсдорф на две неравные части.
Шлагбаум на въезде в город был опущен. В свете одинокого фонаря показалась высокая фигура в военной форме. Йенс съехал на обочину, заглушил двигатель и вышел из машины в промозглую темноту.
Формальности заняли несколько минут. Охранник потребовал паспорт, сверился со списком, выдал Йенсу пропуск и тонкую брошюру, в которой были перечислены действующие в округе Андсдорф правила. Йенс мельком заглянул туда — первым пунктом стоял запрет на езду на автомобиле после одиннадцати вечера.
Йенс взглянул на часы: половина первого. Машину придется оставить здесь, а самому тащиться в темень незнакомого города под начинающим накрапывать дождем.
Давно он не видел такой черной ночи. Ни огонька, ни всполоха, только блеклые стекляшки звезд над головой, да изломанный, слабо серебрящийся асфальт под ногами. Как будто весь мир вымер или крепко уснул. Нахохленные силуэты деревьев по обеим сторонам дороги тоскливо и зябко жались друг к другу, точно их, как и одинокого путника, пробирала до костей липкая сырость. У входа в Андсдорф тускло подсвеченная красным вывеска просила не тревожить покой ночных обитателей города. Йенс немного помедлил, а потом решительно ступил на вымощенную скользкой брусчаткой улицу.
Фонари в городе горели через один — тревожным красным цветом, будто предупреждая об опасности. Света они почти не давали, но все же помогали не ткнуться носом в стену. Дома слепо таращились зашоренными квадратами окон. Даже если где-то и тлел ночник, все равно ни искорки, ни лучика не просачивалось сквозь плотно закрытые ставни. Город выглядел необитаемым, только за темными витринами кафе, ночных клубов и магазинов угадывалось смутное движение. Откуда-то издалека ветер доносил шепот и едва различимые неумелые аккорды, точно ребенок учился играть на расстроенном пианино.
Йенс остановился на углу и попытался разглядеть название улицы. Банхофштрассе? Похоже на то, хотя он и не был уверен, в темноте витиеватые готические буквы сливались так, что невозможно становилось отличить «B» от «P», а «h от «n». Значит, снятая им квартира находится в другой части города, надо пройти до конца пешеходной зоны, потом свернуть налево, перебраться по мосту через овраг, потом… А толку? Хозяева наверняка спят, и не у кого взять ключ. Не будить же людей посреди ночи?
Зато где-то рядом находится больница, а там наверняка есть дежурный врач, с которым можно побеседовать до утра и выпить горячего кофе. А заодно познакомиться с новым местом работы. Интересно, кто сейчас на дежурстве? Питерсон? Сам Элькем? Хорошо бы. По телефону он показался Йенсу приятным человеком. Кратко ввел в курс дела, все объяснил, дал несколько ценных рекомендаций, предложил помочь с квартирой. Говорил искренне и заинтересованно, но не задавал мучительных вопросов.
Городскую больницу — длинное, похожее на тупоносого доисторического ящера здание — Йенс хоть и с трудом, но нашел. Прошел через темный холл, поднялся по освещенной единственной красной лампой лестнице. Неужели и здесь то же самое? Или он по ошибке забрел не туда, в «их» крыло? Но нет, из-под двери ординаторской выбивались тонкие золотые лепестки света.
Йенс облегченно вздохнул и на всякий случай постучал. Молодой врач с аккуратной бородкой клинышком, сонно щурясь, открыл дверь и с дружелюбным любопытством посмотрел на ночного гостя. Из кабинета пахнуло эфиром и кофе.
- Моя фамилия Хоффман, — сказал Йенс. — Я должен был приехать днем, но задержался в дороге…
- Петер Лемес, — представился молодой врач.
Он посторонился, пропуская Йенса внутрь, плотно прикрыл дверь и снова повернулся в гостю:
- Доктор Элькем говорил про вас. Вы — новый анестезиолог. Как добрались, господин Хоффман?
- Пришлось оставить машину на въезде в город, — Йенс поежился, вспоминая блуждания по темным улицам и тягучее, как смола, ощущение чьего-то внимательного взгляда. Он снял промокший плащ, слегка встряхнул его и повесил сушиться на вешалку у двери. — Промок насквозь и чуть не заблудился. Повсюду такая темень.
- Это из-за доппельгангеров, — кивнул Лемес. — Будете кофе, господин Хоффман?
- Не откажусь, — Йенс сел на край жесткой кушетки. — Я так и понял, что это из-за… эксперимента. Скажите, а как… — он изо всех сил пытался скрыть свою заинтересованность, — как люди относятся к этим существам? Все это должно быть, неудобно… темнота, и вообще.
Петер Лемес пожал плечами. Немного нервно, как показалось Йенсу, хотя вполне возможно, что только показалось.
- Привыкли. Многие уехали в самом начале, особенно семьи с детьми. Продали дома, кто смог. Но кое-кто остался, приняв правила игры. Люди, знаете ли, любопытны… Вам с сахаром?
- Да, пожалуйста… Я тут побуду до утра, если вы не против, а потом схожу за машиной. Как здесь днем?
- Как обычно. Днем Андсдорф наш, ночью — их.
Йенс прихлебывал кофе, грея пальцы о чашку, но холод словно наползал изнутри, ломил кости, острыми снежинками похрустывал в суставах.
- Я вижу, вы замерзли, господин Хоффман? Включить отопление?
- Нет, спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста. Здесь тепло, — Йенс улыбнулся, но улыбка вышла кривая. С тех пор, как умерла Джессика, ему никогда не удавалось согреться до конца.
- Они не агрессивны, — рассказывал Лемес. — Не нападают на людей, во всяком случае, не нападают первыми. Ни во что не вмешиваются. Ходят по улицам, сидят в кафе, особенно любят «Остерглоке» на Вальдштрассе, там их главная тусовка… но под утро все оставляют, как было. Они, в общем-то, не мешают, если не считать просьбы не зажигать в городе света, но и пользы от них никакой, так же, как и информации. Они знают о нас все, мы о них — ничего. Не враги, но и не друзья, а просто соседи. Я бы сказал, плохие соседи.
Йенс удивленно вскинул брови:
- В каком смысле?
- Было несколько случаев. Вот хотя бы… на мусорной свалке, к западу от Андсдорфа. Там есть котлован с зыбучим песком. Один парень попал туда, и его чуть не затянуло. Чудом спасся, какой-то полуночник проходил мимо и услышал крик. Так вот, этот парень рассказал, что пока он тонул, на краю котлована стоял доппельгангер, его двойник, и молча смотрел, как человек гибнет. И даже не подумал спуститься пониже и протянуть руку. И другой случай: пенсионерка сломала ногу в районе карьера, где почти никто не ходит. Лежала больше суток, и всю ночь поблизости околачивался доппельгангер и не попытался помочь.
- Тоже ее двойник?
- Ну да. И еще пару таких историй знаю. Это только про тех, кому удалось спастись, а кому не удалось, те ведь и не расскажут, верно?
- Я даже не спрашиваю, что делал тот парень ночью на свалке, — усмехнулся Йенс, — и зачем пенсионерку понесло на карьер. Может, в темноте заплутали. Немудрено. Наверное, здесь, в Андсдорфе, много несчастных случаев. Но то, что каждый раз в критический момент рядом с людьми оказывались их доппельгангеры — это странно, нет?
- Ничуть не странно. Они ведь за нами наблюдают. И, насколько я понимаю, постоянно, в основном, каждый за своим двойником. С какой целью — не ясно, но предполагают, что это у них что-то вроде спорта или хобби. Как — тоже никто не знает, не то телепатия, не то какая-то механическая система слежения. Они говорят, что видят…
- Говорят? — перебил Йенс. — Простите, я… я не думал, что вы говорите с ними. В смысле, что они понимают наш язык, и все такое…
- Понимают, — кивнул Лемес. — И говорят, хотя и нечасто. Уверяют, что видят людей на экранах, но что за экраны… опять же то ли ментальные, то ли физические, кто их разберет… Понимаю, что звучит неприятно…
Йенс кивнул. Звучало не просто неприятно — пугающе. Сознавать, что любой твой шаг, любое действие, в том числе не предназначенное для посторонних глаз, становится достоянием чужих, даже не так — чуждых существ. Плохих соседей, как их назвал Петер. Вот только прав ли он? Может ли кто-то быть человеку ближе, чем его собственное зеркальное отражение, каким бы искаженным и странным ни представлялось нам зеркало?
До приглашения Элькема Йенс не знал о доппельгангерах ничего. Слышал, конечно, что Андсдорф — закрытый город, место для международного научного эксперимента. Но о сути эксперимента не догадывался, а редкие достигавшие его ушей слухи полагал выдумкой.
Теперь же, перед поездкой, Йенс тщательно изучил все материалы о доппельгангерах, которые ему прислал Элькем, и остался обескуражен. Писали, что у двойников нечеловеческая психика. Что они на самом деле обитают в другом измерении, потому и обнаружена их подземная цивилизация только сейчас, когда они сами захотели быть обнаруженными. Что они маскируются под людей, а кем или чем являются на самом деле — одному Богу известно. Что они очень чувствительны к свету: самая темная ночь для нас — для них яркий день, а от солнечных лучей они могут ослепнуть. А еще что каждый из них — двойник где-то живущего или жившего человека, по крайней мере внешне. При мысли о том, что и у него где-то под землей есть двойник, Йенс чувствовал, что сходит с ума.
Петер глянул на часы и поставил чашку на стол.
- Мне пора на обход, — сообщил он, вставая. — А Вам, господин Хоффман, думаю, стоит немного поспать. До утра еще долго. Можете расположиться прямо здесь.
Йенса из холода бросило в жар, даже ладони вспотели. Словно почувствовав его состояние, доктор Лемес усмехнулся:
- Не волнуйтесь. У нас тут спокойно. Отдыхайте.

Йенс устроился на жесткой кушетке, и сон не заставил себя ждать.
Джессика лежит перед ним — беззащитная, хрупкая, измученная болезнью. Храбрится — вот улыбнулась легко, прикрыла глаза. Доверяет…
Игла серебрится остро и привычно, катетер в вене белым пятном. Он, Йенс Хоффман, знает свое дело. Но вдруг игла выворачивается, словно живая, изгибается, жалит — и вот уже не игла это, а коготь на его пальце. Десять когтей, острые клинки, и словно со стороны Йенс видит, как разрывают они хрупкую плоть.
Сердце бьется в руках, трепещет болью, стекает кровью по пальцам. Йенс бьется вместе с ним, задыхается, тонет. Алый поток подхватывает его, несет куда-то, волны толкают во мрак.
Его выбрасывает, наконец, на сушу. Перед ним — зев пещеры, содрогающийся в конвульсиях, и он понимает — это сердце, то самое, что он сам достал из груди.
Он идет в пещеру, точно знает — ему туда. Его собственное сердце бьется в унисон со сводами пещеры. Из предсердия в желудочек, клапаны-двери, и вот он бредет по лабиринту кровеносных сосудов, подсвеченных мутным красноватым цветом. В глубине лабиринта мелькают чьи-то тени, а на стенах видны готические буквы, которые почему-то не складываются в слова. Вот взгляд выхватывает то ли «h», то ли «n», и он вспоминает — это было, совсем недавно, и стоит только вспомнить, где и когда, как кошмар закончится… Но память забивается в темный угол, смотрит оттуда настороженным зверьком, и Йенс бредет дальше. Что он ищет тут?
Может, себя?
И вдруг вспоминает. Джессика!
Он кричит и бежит вперед, навстречу неясным силуэтам. Она — там, он знает, чувствует это, но тени бросаются вассыпную, словно насмехаясь над ним. Поскользнувшись, — неужели опять кровь? — он падает и летит в пустоту…

Торика
Я приехала в Анд вслед за Йоргом. Конечно, это было необязательно, после смерти Джессики нас ничто не держит вместе. Но мы с Йоргом привыкли друг к другу, а привычка — это ведь главное в нас, не так ли? И еще — мне очень хотелось увидеть Андсдорф, побродить по его улицам, ни от кого не прячась, заглянуть в магазинчики, посидеть в открытых летних кафе. Подняться на радиовышку на Остерштрассе, осмотреть маленькую церквушку Сант-Йохан. Говорят, там есть настоящая колокольня. Самому старому колоколу — большому Фридриху — почти две тысячи лет, и голос у него душистый, золотой и тягучий, похожий на только-только выдавленный из сот пчелиный мед. Мне удалось однажды попробовать, в лесу, в районе Шварцвальда. Странный вкус… Сначала, когда только притрагиваешься языком — сладко, потом рот наполняется ароматом диких цветов, а после остается легкая горчинка.
Но я отвлеклась. Итак, Андсдорф, первый человеческий город, который они великодушно согласились разделить с нами. Есть в их натурах какая-то удивительная щедрость, что-то такое, что трудно постичь разумом, можно только закрыть глаза и ощущать, как биение собственного сердца.
Я люблю людей. Два года назад я решила, что сделаю им подарок — напишу про них книгу. Мои наблюдения, зарисовки, портреты. Все, что я знаю или еще узнаю о людях. Как я вижу их, честно и без прикрас. А потом подарю им, хотя дарить и не положено, но это так прекрасно и так по-человечески, отдать другому частичку самой себя. Все равно, что протянуть самоцвет на ладони… Я оставлю книжку на скамейке или забуду на столике в кафе. Подпишусь скромно: «Торика», пусть мое имя тоже останется им в подарок. В конце концов, они дают нам гораздо больше. Вот только интересно ли им будет читать?
Люди так заняты самими собой, что им не нужны чужие мысли, нет дела до нас. У них своя жизнь — сумбурная, взрывная, фееричная. В человеческой мифологии есть любопытный образ: саламандры, ящерки, живущие в огне. Люди не подозревают, что эти саламандры — они сами. Они живут не просто в огне, а в извергающемся вулкане. Эмоции, чувства, боль, свет, такой яркий, что ни один из нас не смог бы вытерпеть его даже в течение секунды. Жить в свете — каково это? Я пытаюсь представить себе и не могу. Не здесь ли кроется ответ на самый важный вопрос: почему мы не нужны им, но они нужны нам? Для чего мы следим за ними? Это так вошло в обычай, что мы даже не задумываемся, почему каждый из нас, с рождения до смерти наблюдает за человеком? Неужели у нас нет других занятий? Чего нам не хватает, чтобы быть самодостаточными? Почему чужая жизнь — это и наша жизнь тоже?
Анд понравился мне с первого взгляда. Строгий, даже мрачный, не похожий на другие наши города, по крайней мере те, в которых мне доводилось бывать. Никаких аметистовых арок, рубиновых фонарей, фонтанов из яшмы и хрусталя. Только гордый мрамор и тускло фосфоресцирующий кирпич. Кирпич я не люблю, он не живой, а за переливами мрамора могу наблюдать часами.
Вообще-то Анд был построен не нами, а людьми, но несколько лет назад ушел под землю. Многие дома были разрушены, мы отстроили их заново. Старались сохранить человеческую архитектуру и атмосферу старого Анда. Я не знаю, почему города уходят под землю, вероятно, их жители ведут себя неправильно. Йорг утверждает, что иногда люди делают друг с другом такие вещи, от которых вся земная кора должна бы вывернуться наизнанку. Думаю, что он преувеличивает или шутит. У Йорга всегда так — не поймешь, когда говорит серьезно.
Мы немного погуляли по городу. Я ощущала в голове и во всем теле уже ставшую привычной пустоту. Джессики не было, она ушла туда, где я не могу ее видеть. Может быть, туда, где еще больше света, чем на поверхности днем. Превратилась в огненную саламандру. Кто знает, куда уходят люди, куда когда-нибудь уйдем мы? Я старалась думать о книге, любоваться старинными зданиями, но все равно чего-то не хватало. Вот уже шесть месяцев я чувствую себя словно подвешенной между небом и землей. Сначала мне это даже нравилось — абсолютное одиночество и свобода, сознание того, что ты сама по себе, единственная и уникальная. Но чем дальше, тем оно сильнее меня угнетает. Такое состояние, как будто живешь только наполовину, а то и вовсе не живешь. Трудно описать, но тот, кому пришлось пережить смерть двойника, меня поймет.
И тогда я решила, раз Джессика все равно ушла, настроиться на Йенса. Йорг сразу согласился. Оказывается, он ждал моей просьбы, и помог мне поймать нужную волну. Сначала у меня не получалось, шли помехи, луч сбивался, и изображение скакало, рассыпаясь разноцветными зигзагами, но потом картинка выровнялась. Я увидела Йенса Хоффмана на главной улице Андсдорфа, он шел неуверенно, озираясь и чуть ли не тыкаясь в стены, словно едва научившийся ползать детеныш землеройки. Я даже испугалась, что он сейчас налетит на фонарный столб или еще на что-нибудь.
- Хочу туда! — невольно вырвалось у меня. — Хочу на поверхность!
- А квартиру для нас опять искать мне? — проворчал Йорг. — Ладно, иди, что с тобой делать. Очки не забудь, кто-нибудь посветит в лицо — ослепнешь.
- Да что я, маленькая? — возмутилась я, но мое сердце уже летело в Андсдорф, крылатое и нетерпеливое, легкое, как танцующая цикада.
Предоставив Йоргу обустраиваться в Анде, я направилась к Кальтенбургскому разлому. Пересекла по мостику подземную реку и окунулась в мягкое туманное свечение выдолбленного в песчанике лабиринта. Блуждала полчаса и наверняка заблудилась бы, если бы едва заметные бледно-зеленые стрелки на стенах не указывали путь на поверхность. Потом по крошащимся ступенькам вылезла наверх.

***

Глава 2. Торика

Я шла по Андсдорфу, стараясь не сбиться с волны и наслаждаясь тонкими красками ночного неба. Густо-розовое над самой головой, оно мягкой желтизной окутывало острые башенки Сант-Йохана, становясь бледно-изумрудным у горизонта и ласковой радугой растекаясь по мостовой. На поверхности даже воздух другой, разреженный, острый, пахнущий влажным асфальтом, металлом и травой. Мир остывал после пылающего дня, отдавал ночи тепло и свет. Брусчатка под моими ногами так сверкала, что больно делалось глазам, по белым стенам перебегали разноцветные блики. Красивый город, наш и в то же время не наш. Их город, человеческий.
Их дома, высокие и прямые, словно хотели порезать небо на куски. Башни, колокольни, водонапорные вышки — все росло, тянулось вверх, ловило раскрытыми ладонями похожие на осколки кварца дождевые тучи, в прозрачной глубине которых спряталась новорожденная луна. Я снова думала о людях, о том, как они смешны и трогательны в своем извечном желании оторваться от земли. Иногда мне хочется стать одной из них, но только иногда. Если хоть на мгновение представить, что появилась такая возможность… я бы, наверное, не решилась.
Я пыталась сжиться с Йенсом, впустить его в себя, тогда удерживать луч станет легко, прием перестанет сбиваться, и мне не нужно будет каждый раз просить Йорга о настройке. Джессику я удерживала играючи, чувствовала ее даже во сне, каждую секунду знала, где она находится, чем занята. Когда она умирала, мне казалось, что я умираю вместе с ней. Мы с Йоргом не могли попасть в клинику. Там горели электрические светильники — страшное изобретение людей. Мы рискнули выбраться на поверхность и кружными путями, сгибаясь и кутаясь в защитную ткань, добрались до больничного сада. Стояли под окнами. Йорг держал меня за руку… он все время держал меня за руку, как будто это я лежала там, на операционном столе, обнаженная и неживая, а он прощался со мной. А мне хотелось снять темные очки и ослепнуть, навсегда, чтобы больше никогда не видеть боли.
И вот теперь, вглядываясь сквозь серебряную пелену помех в лицо Йенса, я видела следы той ночи. Страдальческий излом бровей, взгляд сухой, горячий. Очень странное чувство — смотреть человеку в лицо, когда он плачет. Еще более странно наблюдать, как он сжигает себя изнутри.
Йенс в больнице разговаривал с молодым врачом. Из-за того, что луч сбивался, я не могла разобрать ни слова, но мне почему-то казалось, что они говорили о Джессике. Хотя вряд ли, это я, наверное, нафантазировала. Люди постоянно разговаривают друг с другом, даже с теми, кто им неинтересен, о том, что их не волнует. Йорг считает — из вежливости, а мне кажется потому, что им одиноко. Такой вот путь от противного. Мы предлагаем общение тем, кто нас интересует, а они просто предлагают — всему миру, в надежде обрести родную душу. Получается, как будто ищешь черную кошку в темной комнате, есть у людей такая поговорка. Но комнат много, а кошек и того больше, и не поймешь, какая из них тебе нужна.
Задумавшись, я потеряла контакт с Йенсом. Вряд ли получится самостоятельно восстановить — значит, придется опять просить Йорга. Разве что подобраться поближе? Я зашла в «Остерглоке». Приятная атмосфера, всюду столики, что неудивительно, ведь люди все время едят. На окнах занавески из мягкого изумрудного шелка, в углу большой цельный кусок розового кварца на золоченой подставке. Свет от камня теплый, струящийся, а контраст зеленого с розовым настолько гармоничен, что у меня на миг перехватило дыхание. Да, знаю, я сентиментальна, но я — это я. Как говорит Йорг, мы интересны другим, только если умеем быть самими собой. Йорг — мастер изрекать банальности.
Я спросила, как пройти в больницу, и завсегдатаи «Остерглоке», польщенные моим вниманием, с радостью объяснили мне дорогу.
Увидеть больницу я мечтала давно, и она меня не разочаровала. Гулкие пустые коридоры, высокие потолки, массивные двери бывших палат и переливчатый кафель под ногами — все излучало ауру внутренней сосредоточенности, было окутано мягкой, вдумчивой тишиной. Такой, что хотелось идти на цыпочках, сдерживая удары сердца и распахнув глаза. Подумать только — здесь работают наши лучшие ученые. И не просто так, а бок о бок с людьми. Им предстоит разгадать столько загадок! Узнать, почему и как мы отличаемся друг от друга, почему мы такие разные и такие похожие. Зачем людям нужно так подолгу спать? Человек спит в среднем шесть-семь часов в сутки, тогда как нам хватает одного-полутора часов. Почему они столько едят? Каждый из них съедает в один присест столько, сколько любому из нас хватило бы на неделю. Как устроены их глаза, что им нужно так много света для того, чтобы видеть? А тайна рождения? А болезни? Люди часто болеют, иногда несколько раз в год, и при этом умудряются жить так же долго, как большинство из нас.
Я вошла в лабораторию, в которой двое ученых колдовали над рентгеновскими снимками, и назвала свое имя. А потом мы так увлеклись разговором, что я забыла про Йенса. Одного из моих новых знакомых звали Джерри, а второго Силк, оба стояли у истоков проекта. Про Джерри я слышала раньше. Он, как и я, потерял своего двойника, только не несколько месяцев, а несколько лет назад. Но не стал подключаться к другому человеку, а ушел в науку. Я сказала, что очень уважаю его за это, но то, что хорошо для ученого, плохо для писательницы. Спросила, хотят ли они присутствовать завтра при чтении двух первых глав моей книги. «Это мои скромные наблюдения за миром людей, — объяснила я, — но исследователям человеческой природы они могут показаться любопытными.» Когда я вспомнила, для чего пришла, было уже три часа ночи. Так и до рассвета заболтаться недолго!
- Ничего страшного, — пошутил Силк, — ты можешь переждать день у нас.
- У вас очень интересно, — согласилась я, — но мне надо подготовиться к чтению. Это мое первое выступление в Анде, и я боюсь опозориться.
- Приятно видеть писателя, так ответственно относящегося к чтениям, — вежливо сказал Джерри, и я покраснела от удовольствия. Не часто услышишь в свой адрес такой комплимент, да еще от известного ученого. — Я с удовольствием послушаю завтра две первые главы твоей книги.
Выйдя из лаборатории, я еще раз попыталась настроиться на Йенса, и у меня почти получилось, но только почти. Луч блуждал и картинка все время терялась, мне никак не удавалось ее стабилизировать. Подобраться ближе, рискнуть зайти в человеческое крыло? Видно, придется. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть Йенса — не на экране, а настоящего.
Я надела защитные очки — не люблю их, они похищают у жизни яркость, но там, где поблизости люди, приходится быть осторожной — и по узкому, похожему на шлюз со множеством камер коридор перешла в человеческое крыло. Их половина больницы как будто зеркально отражала нашу, и опасный электрический свет нигде не горел. Должно быть, все люди спят, догадалась я. Здесь прием был лучше, я стабилизировала, наконец, связь и увидела Йенса. Он лежал на кушетке в комнате для врачей, неловко вытянув ноги, и в его мире царил мрак. Словно сквозь мутную кисею я всматривалась в его лицо — одновременно расслабленное и тревожное. В маленьком кабинетике все было тускло и мертво. Стены не светились, тяжелые шторы безвольно висели, точно покрытые слоем пыли, пол даже не мерцал.
Стараясь ступать как можно тише, я пересекла холл и приоткрыла дверь в ординаторскую.

Йенс

Йенс распахнул глаза, но ничего не изменилось. Вокруг — темнота, все тело — словно в липкой паутине, рубашка на спине взмокла.
Пот — дошло до него. Не кровь. А темно, наверное, из-за того, что лампа перегорела. Йенс тряхнул головой, смахивая остатки кошмара. Сел на кушетке, нашарил в темноте выключатель, нажал — ничего не произошло.
- Черт! — с чувством сказал Йенс. И вдруг понял, что он не один.
Он чувствовал на себе взгляд, внимательный и прямой, идущий будто бы от самой черноты. Бестелесный, всепроникающий.
- Петер? Это вы?
Молчание. Сердце в груди Йенса заколотилось о ребра, загрохотало, словно камень о стенки глубокого колодца. Он чувствовал себя как тогда, во сне, когда гнался по лабиринту за тенями в безумной надежде найти то, что потерял.
- Джессика? — тихо спросил он. — Это ты?
Что-то прошелестело в дальнем конце комнаты. Едва слышно захлопнулась дверь. Йенс остался один.

Вскоре вернулся Лемес, пощелкал выключателем, покрутил головой:
- Даже не знаю, в чем дело. Вызовем электриков, — он виновато развел руками. — Извините, господин Хоффман. Но, с другой стороны, теперь вы сами могли убедиться в том, что наши соседи совершенно неопасны.
Йенс хотел было рассказать ему о ночном госте — или гостье? — но сдержался. В конце концов, он ведь и приехал сюда ради доппельгангеров, кроме того — в нем поселилась иррациональная, необъяснимая увереннось в том, что приходили ночью именно к нему. Не из простого любопытства, не к беззащитному в кромешной мгле, одержимому ночными кошмарами человеку, не к новому анестезиологу Андсдорфской муниципальной больницы, а к нему — Йенсу Хоффману. А значит, это не касается ни Петера Лемеса, ни кого-либо еще.
Йенс уступил молодому врачу кушетку. Знал, что после кошмара остаток ночи проведет без сна.
Выглянул в коридор, но не увидел ничего, кроме красноватой лампы на стене. Коридор, видимо, считался общим помещением, и потому по условиям эксперимента должен быть затемнен.
Бродить по больнице в темноте, нарушаемой лишь зловещим красным светом, не хотелось, и Йенс принялся изучать корешки папок на полках шкафа в ординаторской.
Ничего интересного не нашлось. Обычная рабочая документация, истории болезней, заметки, медицинская литература. Неужели нет никакой информации по эксперименту?
Наконец, на нижней полке нашлась подшивка старых газетных вырезок. Йенс немного посомневался — все же он тут пока на правах гостя — но потом все-таки перетащил папку на стол.
Первое, что попалось ему на глаза — открытка с видом старого Анда. Мраморные стены, резные крыши, узкие улочки — современный, отстроенный буквально за полдюжины лет Андсдорф выглядел легкомысленным, почти игрушечным по сравнению с основательной древней застройкой. Впрочем, Анда нет уже давно, а людям надо где-то жить. Йенс аккуратно отложил открытку.
Следующая заметка, семилетней давности. Пожелтевшая от времени, но идеально гладкая и аккуратная — даже углы почти не потрепались. Заголовок гласил: «Привидения на месте разрушенного города». Йенс пробежал глазами текст — первое, неясное еще упоминание о доппельгангерах. Кто-то случайно ночью увидел кого-то, похожего на кого-то… Никакой конкретики и полный мешок страхов — по городу разгуливают призраки погибших во время землетрясения. Интересно, волнующе, но не то, что нужно было Йенсу.
«Андсдорф постепенно заселяется». Не то.
«В Андсдорфе открыта первая школа». Очень хорошо, но к делу отношения не имеет.
«Население Андсдорфа по данным переписи составило четыре тысячи человек». Быстро заселялся городок, но сейчас здесь и столько жителей не насчитаешь.
Йенс просматривал статью за статьей, и не находил того, что искал. Наконец взгляд зацепился за знакомое имя. Лизбет… Что-то было такое, как раз в то время — Йенс глянул дату выпуска. Пять лет назад. Тогда еще все смеялись над выдумками газетчиков… А затем Андсдорф вдруг исчез с печатных страниц. Собственно, почти никто этого и не заметил. Мало ли в Германии новых, растущих городов? Да и землетрясение уже благополучно забылось.
Так что же там было? Йенс листал газетные вырезки и вспоминал.
Лизбет. Лизбет Келер, обычная девочка двенадцати лет. Ее семью вовремя эвакуировали из Анда во время землетрясения. Потом, узнав, что на месте разрушенного города построен новый, Келеры вернулись на обжитые места. Лизбет ходила в ту самую, открывшуюся первой, школу, и тайно гордилась тем, что живет в таком интересном месте. Еще бы! Ведь ее прежний дом теперь был под землей, глубоко-глубоко, и Лизбет твердо решила провести раскопки и отыскать его. А еще эти слухи о привидениях! Взрослые не верили или побаивались, а дети мечтали о встрече с ними.
Однажды девочке не повезло — неудачно упала с велосипеда и сломала ногу. Пришлось сидеть дома целый месяц. А вскоре родители обратились к психологу.
Лизбет начала рассказывать им сказки о своей новой подружке. Девочка была якобы похожа на саму Лизбет, как ожившее зеркальное отражение, и приходила к ней по ночам играть. Родители поначалу не принимали всерьез рассказов дочери, но когда это стало повторяться каждое утро, встревожились.
Девочка казалась совершенно нормальной. Выздоровела, снова пошла в школу, а после пары визитов к психологу перестала рассказывать о своей ночной подруге. Однако стала задумчивой и молчаливой, и по вечерам запиралась в своей комнате. Родители беспокоились и выжидали
Пока однажды отец девочки не нашел спящую Лизбет в подвале. Удивившись, он попытался разбудить дочь и поинтересоваться, почему она спит в столь неподходящем месте. Он посветил дочери в лицо и по-настоящему испугался, когда услышал крик — отчаянный, испуганный, нечеловеческий крик боли.
Девочка рвалась из рук, выворачивалась, кусалась в какой-то страшной, слепой ярости, словно была приговоренным, ведомым на казнь. Отец не понимал, что происходит. Так и не сумев сладить с ребенком, растерянный, испуганный, ничего не понимающий, он запер дверь и сбежал по лестнице к телефону.
И увидел дочь, как ни в чем не бывало сидящую с матерью за столом.

Вызванный к Келерам главный врач небольшой Андсдорфской больницы Поль Элькем обнаружил в подвале бесчувственную девочку. На тех местах ее тела, что не были прикрыты одеждой — куском ткани болотного цвета, замотанным вокруг тела на манер древнеримской тоги, — были заметны ожоги. Девочка еще дышала. Элькем увез ее в больницу и там продолжил исследования.
По всему миру история с Лизбет постепенно забылась, перейдя в разряд страшилок на ночь, а в Андсдорфе начались перемены.
Кто-то увидел, как из дыры в земле, неподалеку от больницы, выходят странные существа. Люди, раньше не верившие газетным сообщениям, теперь были напуганы. Кто-то уехал, кто-то писал пространные письма правительству с просьбами о помощи, более решительные взяли в руки оружие. Впрочем, какой толк в оружии, если твоя жертва бежит от света, а ты не видишь в темноте?
Городские власти спешно бросились заделывать разлом, свезли к бывшему речному руслу целые груди земли, бетона, щебня — но это не помогло. А, может, дело в том, что вскоре начался эксперимент.
Кому и зачем он был нужен? Из вырезок Йенс узнал, что у истоков эксперимента стоял Поль Элькем. Главврач андсдорфской больницы заявлял, что доппельгангеры пришли с миром и он намерен изучить их.
Многие покинули Андсдорф, едва заслышав о возможном контакте с «призраками», остальные — движимые любопытством или просто не желающие снова трогаться с места — подписались под условиями эксперимента. Андсдорф обнесли оградой, выставили посты на границе. Часть фонарей теперь не горела по ночам, остальные тихонько тлели красноватым огнем, а на улицах появились доппельгангеры, которые оказались не только вежливыми, но и щедрыми гостями. Жизнь Андсдорфа, к немалому удивлению его жителей, почти не изменилась, а мировая общественность так и не узнала подлинную историю девочки Лизбет, сочтя ее газетной уткой. О доппельгангерах пошумели и забыли везде, кроме небольшого городка на западной границе Германии.
Пролистывая заметки, Йенс отметил, что Лисбет и сама вскоре уехала из Ансдорфа и исчезла из поля зрения журналистов. Газетчики строили догадки: то ли она погибла вслед за двойником, то ли сошла с ума, то ли вышла замуж и сменила фамилию. Йенс мысленно пожелал Лизбет Келер счастья, закрыл папку и поставил на место. Ночь заканчивалась.

Поль Элькем приехал утром. Йенс успел уже сходить за машиной, заехать на съемную квартиру, переодеться и вернуться.
- Йенс! Доброе утро! Рад, очень рад! Вы знакомы с Петером? Пойдемте, я покажу вам больницу.
Элькем, сухой и моложавый несмотря на густую седину, энергично зашагал по коридору, увлекая Йенса за собой.
- Больница небольшая, — говорил он, — но нам хватает. Сами понимаете, многие уехали из Андсдорфа, когда начался переполох, в городе теперь едва ли не треть прежнего населения. Однако палаты не пустуют. Остались-то либо старики, которым хочется дожить свой век в Андсдорфе, либо рисковая молодежь.
Больница действительно была небольшая. Одно- и двухместные палаты, светлые холлы, вежливый немногочисленный персонал. В «темное» — как мысленно назвал его Хоффман — крыло они не заходили. Хотя какое-то нездоровое любопытство подначивало узнать — что же там творится?
Первый рабочий день прошел быстро — шебутной, полный знакомств и странного возбуждения. Новая больница, новые люди — он надеялся, что смена обстановки поможет избавиться от ночных кошмаров и приглушить чувство вины.

***

Глава 3. Йенс

Вечером Элькем и Йенс прогуливались по центру города. На улицах загорались яркие желтые фонари, и Андсдорф выглядел так, как выглядит самый обычный провинциальный городок в ранних сумерках. Разве что непривычно пустынно.
Худощавый Элькем шел не торопясь, тяжело ступая, и только глухой звук его шагов да стон ветра в причудливо изломанных крышах нарушали тишину. Йенс старался двигаться бесшумно, словно боясь разбудить нечто, дремлющее в недрах земли.
- Это Банхофштрассе, пешеходная зона, — объяснил Элькем, сворачивая на широкую улицу. Здесь было немногим оживленнее, разве что изредка навстречу попадались прохожие, да и те опасливо жались к обочинам. Ветер мел по влажной брусчатке перемешанную с мелким сором опавшую листву.
- Здесь так много закрытых дверей… — заметил Йенс, озадаченно глядя по сторонам.
- Да, многие магазины и кафе позакрывались. Зато остальные работают круглосуточно.
- Круглосуточно? — удивился Йенс. — Разве ночью есть покупатели?
- О, да! — живо отозвался Элькем. — Нашим ночным соседям мало нужно. Но если им приглянется какая-то вещичка, могут оставить что-нибудь взамен.
- Что же? Червяков или дохлого крота?
- Изумруды. Рубины. Хрусталь. А теперь пойдемте-ка в «Остерглоке». Ночью это любимое место доппельгангеров, а днем там подают отличное пиво.

Йенс и Элькем устроились у окна, прикрытого легкими светло-зелеными занавесками.
Кафе не пустовало, хотя занята была едва ли половина столиков. Всем посетителям, пожалуй, за тридцать, заметил Йенс. Хотя, нет, вон двое подростков, обсуждают что-то, размахивая руками.
- А я вчера, прикинь, своего доппеля видел! — донесся голос одного из них.
- «Доппели», — ухмыльнулся Элькем. — Местный сленг. А в одиннадцать, когда на улицах гасят яркий свет и зажигают красные фонари, наступает «время д.».
После ужина Элькем отправился к себе, а Йенс решил еще прогуляться. Уходящий день медленно таял в свете фонарей, солнце гладило последними лучами черепичные крыши, розовыми и оранжевыми красками вылепливало силуэты зданий. Часы на башенке неподалеку показывали половину десятого. Оставалось еще полтора часа до — Йенс усмехнулся, — «времени д.», и он, не раздумывая, отправился к Кальтенбургскому разлому.
Уродливый шрам, пересекающий город, брал начало — и название — в окрестностях деревеньки Кальтенбург к северу от Андсдорфа, пересекал Гольдене Бремм, поворачивал на запад и заканчивался в районе Форбаха на границе с Францией. Словно сам Создатель гигантским плугом распахал землю, выворачивая пласты почвы и каменные глыбы разрушенных стен старого Анда. Тут и там были видны груды песка и строительных блоков, кое-где глаз натыкался на яркое ограждение — видимо, все это осталось с того времени, когда муниципальные власти хотели привести город в порядок.
Йенс двинулся на север вдоль вывороченных валунов. Через сотню метров его взгляду открылся проем, черный и узкий, похожий на дверь, безыскусно обрамленную каменными плитами. Глина вокруг казалась тщательно утрамбованной, только кое-где пробивались чахлые стебельки травы. На большом валуне распластался остроносый, раскисший от дождя бумажный самолетик, и Йенсу стало не по себе при мысли, что здесь могли играть дети. Или это были дети доппельгангеров? Проем завораживал, и Йенс вдруг вспомнил, где видел похожее — во сне. Но тогда он шагнул, повинуясь безумной логике кошмара, а теперь одна мысль о том, чтобы пройти через эту дверь, вызывала тошнотворный страх.
С трудом оторвав взгляд от черноты другого мира, Хоффман посмотрел на часы и почти бегом направился к дому.

Квартира, которую он в утренней спешке не успел осмотреть, оказалась довольно уютной. Уютная комната в мансарде — изящный деревянный стол, диван, пара мягких кресел. Крошечная кухонька. Что еще нужно одинокому человеку? У стены — телевизор и полный книг шкаф. Йенс вытянул одну наугад, устроился в кресле, завернулся в плед, и читал, надежно защитив себя от ночи — или ночь от себя? — непроницаемыми ставнями. То и дело он отрывался от книги и бросал взгляд на часы. Ждал одиннадцати. Того самого времени, когда повсюду выключают свет и в город приходят… они.
Без пяти одиннадцать Йенс отложил книгу, выключил лампу и подошел в окну. Отдернул тяжелую ткань гардины, распахнул ставни.
Ночь завернула город в тугой кокон полумрака, то тут, то там пробиваемого желтыми, будто кошачьими, глазами фонарей. Ни шевеления, ни звука, а сердце Йенса отбивало удары в ожидании. И, хотя он ждал этого мига, все же вздрогнул, когда наступила темнота. Тут же, будто осколки разбитого зеркала, в небе ярко проступили звезды и желтоватый, подернутый слабой облачной дымкой месяц.
Ну вот, — усмехнулся Йенс про себя. Дождался. А теперь что делать? Можно задернуть шторы и еще почитать, хотя разумнее, наверное, было бы выспаться. Но он уже чувствовал тяжелую поступь кошмара за спиной и знал, что все равно проснется разбитым, с тяжестью воспоминаний в голове и вины — в сердце. Поколебавшись недолго, Йенс Хоффман накинул плащ и вышел из дома.
Оказавшись на улице, он с удивлением понял, что редких пятен красного света достаточно, чтобы различать дорогу в окружающем мраке. Без труда дошел до больницы и двинулся дальше, повторяя их с доктором Элькемом сегодняшний маршрут.
Чем ближе он подходил к центру города, тем сильнее становилось уже знакомое ощущение — на него смотрят. Но если вчера оно внушало тревогу, то сейчас будоражило, словно щекотало изнутри. Йенс чувствовал, что ему не хотят зла. Приглядываются, изучают… Ну что ж, он тоже пришел сюда, чтобы осмотреться.
На Банхофштрассе действительно не было пусто. Тихие голоса, похожие больше на шорох ветра в листве или шелест морских волн, темные силуэты, на мгновение заслоняющие подсвеченные красным вывески уличных кафе, иногда — легкий скрип дверей.
А вот и «Остерглоке». И Петер, и Элькем говорили, что это — любимое место встреч доппельгангеров. Интересно, много их там сейчас? И там ли та, которую он ищет? Дверь была открыта, изнутри доносился голос пианино, и Йенс вспомнил, что вчера слышал похожие звуки. Неужели эти дикие дребезжащие аккорды — их музыка? Поборов внезапную слабость в коленях, Йенс прошел между пластиковых столиков и шагнул внутрь.
Собственные шаги казались ему громыханием поезда по рельсам, настолько этот звук был чужим здесь. Йенс замер на пороге, не зная, что сказать и поймут ли его? Он негромко поздоровался — ему не ответили, — и, насколько мог, огляделся.
Старенькое пианино действительно стояло у дальней стены, на небольшом возвышении. Его лакированный силуэт отражался в красноватом свете, проникающем из окна. Йенса слегка подтолкнули в спину, и он сделал шаг вперед, потом еще и еще — пока не оказался у инструмента.
Они хотят, чтобы он сыграл им? Йенс сел за пианино, положил пальцы на клавиши, и в ночь поплыли первые переливы «Лунной сонаты». Джессика любила, когда он играл «Лунную сонату», но разве мог он предположить, что будет играть ее в темноте для обступивших его теней, в разбавленном краснотой лунном свете?
Играл он неумело, то и дело сбиваясь, впечатывая ноты твердыми, уверенными пальцами врача. Это Джессика легко играла звуками, и инструмент соглашался на игру, позволяя ей творить все, что она хотела. А Йенс мог только перебирать клавиши и пытаться не впустить воспоминания…
Вина накатила снова невыносимым крещендо, проливаясь с кончиков пальцев в музыку. Интересно, слышит ли она? Поймет ли? Действительно ли так похожа на его Джессику, как, говорят, доппельгангеры похожи на людей? Йенс сейчас был рад темноте — она милосердно прятала следы слез.
«Слышишь? Я зову тебя!»
Последний аккорд сорвался с пальцев и растворился в красноватом свете. Молчание. Только собственное тяжелое дыхание Йенса. Он сам не знал, чего ждал, но только не этого — безразличного молчания темноты. Если та, которую он искал, и была здесь, то никак не дала этого понять.
Внезапно почувствовав усталость от бессонной ночи и беспокойного дня, Йенс выскользнул из-за инструмента и вышел на улицу. Никто не стал его задерживать.

Торика

Для освещения клуба во время чтений я выбрала самый большой изумруд, какой только удалось найти. Прозрачный, неправильной формы, с искрящимся сахарным срезом, он возвышался пирамидкой в углу, растекаясь таинственной зеленью по полу, по декорированным мягкой плесенью стенам, по креслам и лицам слушателей, по моим рукам. Зеленый — самый тонкий и хрупкий цвет спектра. Но он же самый яркий и горячий. Если смотришь на зеленое, всегда немного больно глазам. Я принесла в клуб изумруд, потому что хотела, чтобы слушателям было больно. Так они лучше сумеют почувствовать и понять человеческую уязвимость.
Я поискала взглядом Джерри, но его не было. Значит, не сумел прийти. Жаль.
Когда чтение закончилось, все просто встали и ушли, никто не захотел со мной поговорить. Я стояла посреди пустой комнаты, готовая разрыдаться. Йорг подошел ко мне сзади, дотронулся до плеча. Не переношу, когда ко мне прикасаются, но Йорг умеет делать это очень деликатно.
- Это провал, — сказала я. — Никогда больше не стану читать в Анде! И, вообще, уеду отсюда, я здесь никому не нужна.
- Куда уедешь?
Я беспомощно пожала плечами.
- Не знаю… Наверное, некуда ехать. Ведь здесь Йенс. Здесь город людей, где я могу наблюдать за ними и писать книгу. Но что мне Йенс и что мне книга?
- Торика, — произнес Йорг серьезно, — ты пытаешься сказать миру что-то свое, а он тебя не слышит. Но это не значит…
- Я не говорю с миром, — перебила я, — а кричу ему в лицо о том, что для меня важно.
- Пойдем в Остерглоке, — предложил Йорг. — Отдохнешь, а там… может, не все так плохо?
В кафе оказалось полно народу, но все в основном незнакомые. Худенькая девушка в радужном комбинезоне — моя ровесница — немузыкально перебирала клавиши стоящего на возвышении пианино. Закутанный в розовую фольгу аметист приглушенно мерцал, от окон струился дымный свет.
- Напьюсь, — объявила я и взяла из бара бутылку янтарно-золотого пива.
- Погоди, так нельзя, — остановил меня один из местных. — Надо оставить что-то взамен.
У меня на пальце был золотой перстень с сердоликом, я сняла его и положила на стойку. После первого же глотка стены покачнулись, долговязый торшер у столика накренился, выгнул шею и подул мне в лицо.
- Торика, не надо больше, — Йорг мягко забрал бутылку из моей ослабевшей руки.
И тут… Неожиданно дверь кафе широко распахнулась и вошел Йенс. Никто, кроме нас с Йоргом, поначалу не обратил на него внимания, хотя двигался он странно, словно на ощупь, и все время озирался. Помялся у входа и сделал шаг вперед, толкнул одного, другого… На него начали недоуменно оборачиваться. Потом направился к пианино. Девушку оттуда, как ветром сдуло, а Йенс сел и опустил руки на клавиши.
Я видела, как напрягся Йорг. Мне и самой стало неловко и страшно. Игра Йенса была похожа на бег раненого животного, и мне все время казалось, что вот сейчас он споткнется и упадет, словно кровью, истекая музыкой — прозрачной, холодной, как глоток осеннего ветра, смутно знакомой. Но он все-таки доиграл до конца, кусая губы и почти плача. А затем вскочил и, чуть не опрокинув стул, выбежал из кафе. Над столиками повисла удивленная тишина. Все смотрели на Йорга.
Йорг встал, улыбаясь, польщенный всеобщим вниманием. В ту ночь у нас не было недостатка в собеседниках, и я искренне радовалась за моего друга. Только странный поступок человека вызывал легкое беспокойство, я и сама не знала, почему.
Как ты думаешь, зачем он это сделал? — спросила я, после того, как мы вышли из Остерглоке на подсвеченную теплыми переливами неба ночную улицу.
Кто?
Йенс.
А что тебе Йенс? — глаза Йорга округлились.
Я хочу его понять, — ответила я.
Так… понять, — он задумался. — Ну, люди более импульсивны чем мы, правильно? Когда им не хватает слов, чтобы выразить свои чувства, они выплескивают их в музыке.
Мне тоже иногда не хватает слов, — пожаловалась я.
Тебе надо чаще ходить в клуб и слушать других, а не только читать самой, — назидательно сказал Йорг. — Это обогащает речь.
Я не пропустила ни одного чтения! — взорвалась я. — Впрочем, спасибо.
Впрочем, пожалуйста. Я только хотел помочь.
Мне стало стыдно. Никто еще не относился ко мне так хорошо, как Йорг, а я все время срываюсь и кричу на него. Ну почему я не умею играть на пианино?!

***

Глава 4. Торика

Я пришла в больницу за два часа до рассвета, потому что слышала, что днем будет дежурить Джерри. Он обрадовался мне, встал из-за уставленного целой батареей пробирок стола и протянул обе руки. Он казался мне мальчишкой, задорным, смущенным, не знающим куда девать взгляд.
- Мне очень неловко, Торика, — сказал он, — но я не смог вчера прийти.
- А что если я почитаю для тебя? — выпалила я, удивляясь собственной дерзости. — Здесь, в лаборатории.
- Не надо в лаборатории, — мягко произнес Джерри. Потянул меня за рукав, увлек прочь из комнаты, вниз по лестнице, через пустой пролет больничного коридора, мимо покрытых тяжелыми зелеными простынями кроватей и зачехленного томографа. В ординаторской мы сели на устланный соломой пол и посмотрели друг другу в глаза.
- Читай.
- Пожалуйста, не сейчас, — взмолилась я. — У меня нет с собой рукописи.
- Тогда просто расскажи.
И я принялась рассказывать. Гораздо больше, чем собиралась. Больше, чем написала в книге. Я словно вытащила из груди теплую, бьющуюся, как пойманная рыба в руках, душу, разъяла на части и каждый кусочек рассказала ему.
О детстве в подземном поселении под Нойнвайлером. Как каждое утро с испугом прислушивалась к содроганиям земли. Рядом с Нойнвайлером находилась шахта, и люди целыми днями терзали землю, мучили и кромсали на куски, оставляя в ней огромные пустоты. Потом пласты сдвигались и проседали со стонами, уханьем и скрежетом.
Рассказала о матери, с которой жила до восьми лет, пока она не отдала меня в детскую группу. Мы были очень привязаны друг к другу, но мне надо было учиться. Она не хотела со мной расставаться. Она плакала и обещала часто навещать меня, но зашла всего один раз — попрощаться. Ей пришлось уехать куда-то за своим двойником — связь с человеком сильнее родственных уз .
И как в детской группе меня учили наблюдать за Джессикой. Сначала сосредотачиться, смотреть на блестящий кусочек гематита… а затем как бы раздвоиться — одновременно уйти вглубь себя, в собственное сердце, и при этом устремиться вдаль… так далеко, как только можешь. Будто протянуть руку в пустоту. На первый взгляд просто, но прошло много месяцев, прежде чем я впервые увидела Джессику. Первое погружение в мир людей, учеба в человеческой школе. Я незримо сидела рядом с Джессикой за партой, писала в тетради ее рукой, стояла у доски, слушала, впитывала, запоминала.
- Ты молодец, — перебил меня Джерри. — А я, дурак, не слушал, Думал, не понадобится потом… Меня больше интересовали всякие наши штучки: как удержать тепло, как находить под землей камни. Представляешь, я научился ладонями чувствовать аметистовую жилу на глубине десять метров! Никто из ребят этого не мог.
- Люди учат много лишнего, — возразила я. — Ну вот к примеру, зачем нам первая космическая скорость? Но тогда мне было интересно.
В те годы я полностью растворилась в Джессике, стала ею до кончиков золотых косичек. Мы вместе сдавали экзамены, бегали на свидания, влюблялись, мечтали. Вместе встретили Йенса и поняли — он наша судьба.
А потом появился Йорг. Сам нашел меня и предложил получше узнать друг друга. Вначале он был для меня всего лишь отражением Йенса, но постепенно я поняла: он другой. Самостоятельный. Самодостаточный. Не отражение и не двойник, не Йенс, а Йорг. Он заставил меня по-другому взглянуть на мир и увидеть в нем не только Джессику, но и Торику. Вернуться к себе и в себя. Тогда я начала писать свою первую книгу.
Я рассказала Джерри о том, как пять лет назад Джессика и Йенс поженились, купили небольшой домик под Ноенкирхеном, с садом и увитой клематисом терраской. С этого момента я начала ждать, каждый день прислушиваясь к себе. Мне хотелось поймать то мгновение, когда из одной жизни получается две, когда из вязкой темноты небытия зарождается крошечная искорка света, которой еще предстоит расти и разгореться в новое разумное существо. Йорг наблюдал за мной завистливо и, как мне тогда казалось, ревниво. Ничего не спрашивал, но тоже ждал. Затаив дыхание, мы наблюдали за ночными манипуляциями двух влюбленных людей, и спрашивали себя: когда же, наконец?
Но Джессика пила какие-то таблетки, от которых беременность у нее не наступала, а следовательно — не наступала и у меня. Йенс много работал, а его жена училась, заканчивала университет, мечтая стать биологом. Ее мечте не суждено было сбыться, так же как и нашей.
Когда Джессика заболела, я сразу почувствовала — это конец. Еще раньше, чем Йенс, раньше, чем она сама. Что-то случилось с ее глазами: они потемнели, выцвели, словно из них ушла жизнь, обратились в тусклые латунные монетки, и мне все время хотелось сдуть с них пыль, чтобы они снова заблестели. Наверное, часть души покидает человека еще до смерти — догадалась я — и это необратимо. Когда Джессики не стало, краски для меня померкли. Никуда не хотелось идти, никого видеть. Как будто мир был отныне сам по себе, а я — сама по себе. Иногда мне казалось, что я незаметно превращаюсь в человека, так много появилось вокруг темноты.
- Торика, но это действительно так, — тихо сказал Джерри. Мы сидели рядом, держась за руки, наши пальцы переплелись, от соломы исходило приятное золотое тепло. — Я чувствовал то же самое, когда умер Клод. И знаешь, что я тебе скажу: известны случаи, когда после смерти человека доппельгангеры на самом деле превращались в людей. Поднимались на поверхность и начинали жить, как люди.
- Доппель… кто?
Джерри рассмеялся.
- Это словечко ввели в обиход врачи андсдорфской больницы. Постепенно приживается и у нас.
- Никогда не слышала. Но как ты сказал? Кто-то из наших превратился в человека? Странный выбор. Не думала, что такое возможно, даже представить себе не могла…
Тут я немножко слукавила: конечно, думала и не раз. Если бы я еще понимала, как такое происходит. Одно дело — контролировать луч, устанавливать связь, видеть и наблюдать. И совсем другое — измениться самому, вырваться из границ отведенного тебе для жизни пространства. Перестать быть собой и стать кем-то другим. Нет, не умею, не могу, не хочу… или хочу? У меня перехватило дыхание.
- Джерри… погоди. А обратные случаи были? Когда человек становился… как ты говорил… доппельгангером?
Он замялся, и я чувствовала, как мелко дрожат его пальцы. Трудные вопросы, даже для известного на весь мир ученого.
- Рассказывают об одном… но это не проверено. Не знаю… — он опустил голову. — Мы как раз работаем над этим.
- Как? — удивилась я. — Вы превращаете нас в людей, а людей в нас?
- Нет, конечно. Что ты, Торика! Просто хотим понять, как все функционирует. Не только это. Связь… зачатие… почему у людей и у доппельгангеров оно происходит синхронно? Вернее, сначала у людей, а потом сразу же у нас? Есть теория, что здесь действует принцип голограммы.
- Ммм… да, понимаю.
Мне не хотелось показаться Джерри невеждой, но в физике я смыслила куда меньше, чем в литературе. Даже меньше, чем в человеческой психологии. «Го-ло-грам-ма», — повторяла я про себя, стараясь выучить незнакомое слово, с тем чтобы потом посмотреть его в словаре.
- Не знаю даже, что лучше, — вслух размышляла я. — Стать из… хм… доппельгангера человеком или из человека — доппельгангером?
- Ну, это как лестница, — пояснил Джерри, — можно подняться по ней, а можно спуститься. И то и другое будет хорошо. Главное — не стоять на месте.

Йенс

Йенс спал без сновидений — откупился от кошмаров пульсом клавиш и безмолвием ночных теней. С утра он чувствовал себя вполне выспавшимся и бодрым, а все, случившееся ночью, само теперь напоминало сон.
Едва Йенс появился в ординаторской, его тут же захватил водоворот событий. Эльзе Калленберг из пятой палаты ночью стало хуже, и кардиохирург Ханс решил не медлить с операцией на митральном клапане.
Йенс начал готовить пациентку к операции, стараясь выглядеть уверенным, однако внутри у него все сжалось. У Джессики был тот же диагноз. И теперь Йенс смотрел в лицо Эльзы — нестарой еще женщины, худой и испуганной, и видел другое лицо… Так же выглядела Джесика перед смертью — едва заметная под легким одеялом, глаза на исхудавшем лице кажутся огромными, и в них — страх и надежда. Она верила в него.
Ладони вспотели, кровь забилась в висках. Казалось, все повторяется. Снова операция на сердце, снова на кончике его иглы висит жизнь…
«Спокойно!» — приказал себе Йенс. — «Ты знаешь свое дело. Ныть будешь потом!»
Он тряхнул головой, отбрасывая лишние мысли, как вратарь отбрасывает мяч от своих ворот — с облегчением и осознанием того, что и сомнение, и страх никуда не исчезли и обязательно вернутся. А спустя несколько часов, в ординаторской, он принимал поздравления «с боевым крещением» от новых коллег, хлопал по плечу Ханса и чувствовал, как возвращается озноб, и как пляшет в руках чашка с кофе. Вскоре, вконец измотанный, он задремал на жесткой кушетке.
Проснулся Йенс, когда за окнами стемнело. «Время д.» еще не наступило, темные улицы пестрели огнями, а в ординаторской тлел неяркий электрический свет. Рядом с кушеткой, за небольшим столиком, хрустел печеньем молоденький ассистент, имени которого Йенс со сна припомнить не мог.
- Кофе не найдется? — спросил Йенс.
- Найдется, — кивнул парень с набитым ртом. — Сейчас приготовлю, господин Хоффман!
- Спасибо…
Йенс сполоснул лицо холодной водой, избавляясь от остатков сна, и отправился в отделение интенсивной терапии. Эльза Калленберг спокойно спала, ее состояние не внушало тревоги, и Йенс вернулся в ординаторскую удовлетворенный и почти счастливый. Ассистент встретил его чашкой крепкого кофе и вопросом:
- А вы знаете про нового пациента?
Йенс покачал головой. В звонком голосе парня он уловил возбуждение, и поневоле заинтересовался.
- Его доставили доппели вчера ночью, — рассказывал ассистент. — Представляете? Говорят, они никогда не вмешиваются, оставляют человека погибать. Правда, доставили на свою половину, и уж чего ради — не знаю, может, хотели посмотреть, как умирать будет… Я бы не удивился! Но господин Элькем перетащил парня сюда. У него всего-то сотрясение мозга. Первой степени. Легко отделался.
- Погоди! — остановил его Йенс. — Отделался?
- Да в разлом полез! Один, ночью… идиот! Впрочем, он, кажется, русский. Может, языка не знает, вот и не понял чего-то…
Йенс поставил чашку на стол и поднялся. Парень посмотрел на него удивленно.
- В какой, говорите, он палате?
- В семнадцатой.
Семнадцатая палата была самой крайней в крыле — сразу за ней узкий больничный коридор упирался в прочную металлическую дверь, а за ней выливался в просторный холл. С другой стороны холла была такая же дверь, ведущая в «темное» крыло. Йенс никогда не видел ее открытой. Впрочем, и не стремился, поскольку опасался того, что может за ней оказаться.
Дверь в холл была приоткрыта — едва-едва. Йенс невольно поежился, подавив в себе желание прикрыть ее. Да что там прикрыть — захлопнуть, запереть на засов… Но вместо этого нырнул в семнадцатую палату.
Его встретил быстрый то ли вздох, то ли всхлип — и сразу зажегся свет над кроватью. Секунду Йенс и испуганный паренек смотрели друг на друга, потом, наконец, тот сказал:
- Вы не из… этих?
- Ты же сам видишь, что нет, — ответил Йенс.
Он подошел ближе, с любопытством разглядывая нового пациента. Лет пятнадцати, не больше, светлоглазый и светловолосый, с широким открытым лицом и поблескивающей в свете лампы серебряной серьгой в ухе. Да и акцент… такого Йенс никогда не слышал. Русский, значит? Хотя говорил парнишка бегло, едва ли он полез в разлом по незнанию. Йенс протянул руку:
- Йенс Хоффман. Анестезиолог.
- Сергей Левин. Я в колледже учусь, в Москве, — парень почесал за ухом и добавил: — Точнее, раньше учился.
- Почему раньше?
- Потому что семестр начался в сентябре, а я тут прохлаждаюсь.
Йенс улыбнулся.
- А зачем вы пришли? — спросил Сергей. — Мне ничего про операцию не говорили!
- Мне тоже, — отозвался Йенс.
Парень посмотрел на него исподлобья:
- Небось опять спрашивать, зачем я в разлом полез? Ко мне сегодня ваши полицаи приходили. Нарушение условий эксперимента, говорят… Депортируем! А чего, им к нам можно, а нам к ним, значит, нельзя?
Йенса сейчас меньше всего интересовали нарушения условий эксперимента и угрозы стражей порядка.
- Как же ты там ходил? — спросил он, невольно понижая тон. — Темно ведь?
Сергей рассмеялся:
- Вот уж совсем несложно! Красные фонари горят по ночам? Горят, я сам видел! Значит, красный свет они терпят. Наклеил на фонарик красную пленку — и вперед, хоть ночью по улицам, хоть в самый разлом… — тут мальчишка осекся и снова недоверчиво спросил:
- А вам-то зачем?
- Просто интересуюсь, — пожал плечами Йенс и поднялся, собираясь уходить. — Иногда приходится довольно поздно возвращаться. Со светом было бы удобнее. Спокойной ночи!
- Господин… Хоффман!
- Да?
Йенс обернулся — вид у парня был испуганный.
- А нельзя мне… в другую палату? А то тут совсем рядом… эти…
- Понимаю, — кивнул Йенс. Его самого до сих пор передергивало от их близости. — Я не занимаюсь этим. Но посмотрю, что можно сделать. И могу посоветовать: если боишься, не выключай ночью свет.
- Да, верно. Так и сделаю. А если вам фонарь нужен — берите! Там где-то моя сумка, доппели ее, по-моему, не трогали. Все равно мне еще долго не пригодится. А если депортируют — так вообще никогда!
Парень, неловко свесившись с кровати, подвинул к себе спортивную сумку и достал обычный электрический фонарик. Включил и выхватил дальний угол мрачноватым красным светом.
- Берите!
Йенс поколебался. Глянул на часы — «время д.» наступило три минуты назад. Ночевать в больнице не входило в его планы, да и в коридоре освещение уже не горит… А главное — хотелось проверить, хватит ли этого света, чтобы видеть в полной темноте. Сергей все еще протягивал ему фонарь. Йенс улыбнулся:
- Спасибо!
Небольшой фонарик удобно лег в руку.
- Я верну его завтра.
Сергей хитро прищурился:
- Вы что, прямо сейчас в разлом собираетесь? Не торопитесь, господин Хоффман! Можно и попозже, я, похоже, тут надолго застрял.
Йенс рассмеялся:
- Ладно, парень, а теперь приглуши свет на минутку. Надо же мне выйти отсюда.
Сергей неохотно щелкнул выключателем. Йенс зажег фонарик. Худо-бедно, но света хватало, чтобы различить очертания предметов и взъерошенную шевелюру парнишки на кровати. Йенс вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь. Чувствуя себя малолетним авантюристом, внутренне насмехаясь над своими страхами, он направил тусклый багровый луч в сторону двери на «темную» половину.
Дверь была распахнула, а в черном проеме, выхваченная светом фонарика, стояла женщина. Застыла, не шевелясь, на мгновение, а потом резко повернулась и быстро зашагала через холл к «темному» крылу. Йенс, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, послал луч фонарика вслед за ней. Он узнал ее — это была Эльза Калленберг.

***

Глава 5. Йенс

«Идиот!» — говорил себе Йенс, спускаясь вслед за Эльзой Калленберг по ступенькам. Торопливой чечетке шагов оглушительно вторило сердце. Обрывки мыслей проносились в голове и исчезали.
Йенс последними словами ругал себя за ребячество. Ведь он знал — только сегодня Эльза перенесла тяжелейшую операцию, более того, полчаса назад он сам осматривал ее — слабую и спящую тяжелым, нездоровым сном. Значит, эта женщина впереди, так похожая на нее… доппельгангер! Зачем она приходила? И зачем он сам пошел за ней?
Стоило бы, наверное, повернуть назад, отправиться домой, выспаться, а назавтра договориться о переводе Сергея в другую палату. Но он упрямо брел по мрачному коридору «темного крыла», выхватывая красным лучом закрытые наглухо двери, уже давно потеряв из виду двойник Эльзы Калленберг. Тусклый свет уже не казался надежной защитой.
Пол был мягким — Йенс с удивлением обнаружил под ногами солому. Интересно, где же здешний персонал? Пациенты? Вокруг ни шороха, все крыло словно вымерло. Страх Йенса отступил, на его место пришло острое любопытство. Он прошел по коридору до конца, никого не встретив. Повернул на лестницу, снова поднялся на свой этаж и двинулся в сторону человеческого крыла. Нажав на ручку двери в свое крыло, почувствовал смесь облегчения и разочарования — он так и не увидел ничего особенного.
Свет в ординаторской не горел. Йенс щелкнул выключателем — но ничего не произошло. Йенс чертыхнулся — проблемы с освещением в этом здании, похоже, возникали часто.
- Не переживайте, господин Хоффман. Я выключил свет, чтобы он не мешал нам разговаривать.
Йенс шарахнулся в сторону, прижался спиной к стене и направил свет фонаря в сторону бесплотного голоса. Луч выбрал из темноты худое бледное лицо в черных очках.
- Господин Хоффман, мы не слишком любим, когда свет бьет нам в глаза. Даже красный. Я бы попросил вас опустить фонарь.
Йенс послушался — опустил фонарь, не выключая, и сразу почувствовал себя беззащитным.
- Господин Хоффман, вы испуганы и вам неприятно мое присутствие. Это меня удивляет, ведь вы только что нанесли визит на нашу половину. Значит ли это, что вы хотели испугать и смутить нас? А если ваши намерения были доброжелательными, то почему мое появление вызывает столь странную реакцию?
Йенс чувствовал себя мальчишкой, воровавшим яблоки в чужом саду и пойманным за руку. Необходимость оправдываться разозлила его и перечеркнула страх.
- Почему же тогда, господин… Вы не представились?
- Мое имя не имеет никакого отношения к делу.
- Окей, — Йенсу приходилось сдерживаться, чтобы не впустить в голос обуревающую его ярость. — Почему же тогда вы позволяете себе вторгаться на нашу половину? Я бы и не подумал сунуться к вам, если бы не увидел двойника моей пациентки. Между прочим, мне рассказывали, что доппельгангеры часто появляются перед смертью человека. А моя, врача, задача — сохранить жизнь. И что я должен был подумать, увидев в нашем крыле… доппеля?
Невидимый собеседник издал звук, чем-то похожий на смешок. Йенс почувствовал, как по спине ползет капля пота.
- Вы судите о том, чего не можете знать, и выдаете собственные домыслы за истину. Мы не приносим вам ничего столь же для вас губительного, как для нас — свет. Мы не ограничиваем вас в ваших потребностях и просим не ограничивать нас в наших. Вы знаете, как защититься от нас — вы сами, господин Хофман, учили вашего пациента, как избежать встречи.
Йенс вздрогнул — этот парень что, в его памяти роется? Или подслушивал разговор с Сергеем под дверью? Или — от этой мысли замутило — следил за ним на своем экране, что бы это ни значило?
Доппельгангер замолчал. Йенсу почудилось, что невидимый взгляд устремился ему прямо в нутро, выворачивая наизнанку душу и тело. Он сдержал порыв тошноты и опустился на пол, не в силах устоять на внезапно ослабевших ногах. Тень медленно приблизилась, остановилась на границе темноты и блеклого света.
- Я вижу, вам нехорошо, господин Хоффман. Что же, мне остается только просить вас впредь не заходить в наше крыло без приглашения.
Хлопнула дверь.
Йенс медленно поднялся, держась за стену, дошел до раковины. Желудок судорожно сжимался, освобождаясь. Вернувшийся через десять минут дежурный врач застал Йенса за чашкой крепкого кофе.
- Господин Хоффман? Разве вы не ушли домой? И… что случилось?
- Ничего, — натянуто улыбнулся Йенс. — Ничего. Просто… первая операция, тяжелый день. Я беспокоюсь. И я уже ухожу.

Он не может вспомнить, как оказался здесь — в круглой комнате, стены которой ровно и строго выложены черной плиткой. Света нет, но он все равно видит аккуратные глянцевые прямоугольники, стройными цепочками поднимающиеся от самого пола к затерянному в бесконечности потолку. Шаг. Еще шаг.
Он выходит на середину комнаты, терзаемый смутным ощущением тревоги и вдруг, один за другим, везде, насколько хватает взгляда, загораются экраны. Ровные ряды маленьких мониторов колоннами поднимаются вверх, сжимаясь в точки, теряясь в туманной темноте, и кажется, что даже если бы зрение человека не было так слабо, он все равно не смог бы разглядеть потолка…
Он висит в пустоте, под ногами — зеркало, отражающее мерцание стен и несуществующий потолок. А вокруг — лица, лица…
Он бросается к экранам, мечется по ним взглядом — ищет ее, ту единственную, ради которой терпит эту пытку, но везде натыкается на холодные, безразличные, чужие глаза. Он тянется вверх, и пол услужливо поднимается, словно кабина лифта, к новому ярусу его безумия.
Ее нет. Не найти среди бесконечного множества лиц, а глаза смотрят, пристально и беспристрастно, не пытаясь помочь. Слезы текут по щекам, затуманивают зрение, мешая разглядеть черты и лишая надежды. Он приникает к экранам, вглядывается сквозь бледную пелену и зовет ее….
Лицо — нежданной радостью. Бледное, худое, родное.
- Джессика! — собственный крик обдает болью. — Я нашел тебя…
Она что-то шепчет — безмолвно, неслышно.
- Я не понимаю… — судорожно бормочет он. — Не слышу!
Она протягивает ему фонарь. Крошечный серебристый фонарик, маленький и изящный. Он подносит свои пальцы к ее руке — неужели он сможет коснуться, пусть на мгновение ощутить ее тепло? Или — его бросает в жар, — холод? Как там, по ту сторону экрана?
До экрана — совсем чуть-чуть. Из фонаря вырывается луч, бьет в глаза, выедает их, гася своим светом мерцание стен. Белый. Красный. Черный…

Торика

Дома Йорг встретил меня у дверей, вид у него был жалкий.
- Так, замечательно. Торика, ты где-то ходишь весь день, а я должен сидеть один и беспокоиться?
- Я осматривала больницу, — ответила я. — А потом взошло солнце.
- А предупредить?
- Я не думала, что ты будешь волноваться.
Йорг посмотрел на меня так, как будто ему хотелось влепить мне пощечину. Но у нас не принято бить друг друга по лицу, поэтому он только вздохнул и ушел в спальню. Упал на кровать и притворился спящим. Или постепенно превращается в человека, как говорил Джерри? А что — и эта мысль заставила меня нервно хихикнуть — кем мы себя ощущаем, тем и становимся, разве не так? Обида — чувство вполне человеческое.
В спальне пахло каменным углем, грибами и мазутом. Под потолком сверкала люстра из кусочков янтаря, нанизанных на гибкие латунные нити, перевитые в затейливые искристые узоры. В колченогой печке недоверчиво ворчал огонь. Я легла рядом с Йоргом, легко провела кончиками пальцев по его опущенным векам, сдула упавшую на лоб пушистую прядь.
Йорг не двигался и продолжал глубоко, равномерно дышать, но я видела, что в уголках его губ сонной бабочкой затрепетала улыбка. Я, тоже улыбаясь, разглядывала его, а мои пальцы продолжали блуждать, расстегнули пуговицы на рубашке и скользнули под одежду. Конечно, это только игра. Пару лет назад, еще до болезни Джессики, мы попробовали имитировать то, что у людей называется сексом. Нам не понравилось, более того — ничего не получилось.
- Я не понимаю, как они это делают, — оправдывался Йорг. — Не знаю, и все тут, не умею. Он был глубоко уязвлен.
- Ты и не можешь знать, — успокаивала я. — Мы не люди, мы по-другому устроены. Но Йорг обиделся и до ночи не разговаривал со мной. А потом я поднялась на поверхность, набрала целую пригоршню опят и зажарила с маленькими веточками голубого мха… так, как мы оба любим. За ужином Йорг, наконец, разговорился.
- Ну, почему это так? — жаловался он, с аппетитом уплетая хрустящие грибы. — Вот ты — женщина, ты можешь выносить и родить ребенка, а я, получается, ни при чем? У людей понятно, а у нас? Получается, что я вообще ни для чего не нужен.
- Как это — ни для чего? — возмутилась я, а сама подумала, что, действительно, здесь есть что-то нелогичное. Во всей нашей жизни есть что-то нелогичное. Мы — как отражения — не создаем причин, а только повторяем то, что происходит в другом месте и с кем-то другим. Тогда я не знала, что сказать в утешение Йоргу. Теперь, после беседы с Джерри, мне стало казаться, что причин в мире не создаем не только мы, но и люди.

***

Глава 6. Торика

Сегодня я убедилась, что читать самой иногда гораздо легче, чем слушать других. Да, невнимание оскорбляет, но оно же учит быть самодостаточной. А чужая мысль может взорвать твой мир, так что он схлопнется, протечет сквозь пальцы густым черноземом… И собирай его потом по кусочкам, все равно не сделаешь, как раньше.
На это чтение меня уговорил пойти Йорг. Мне не хотелось, тянуло в больницу, к Джерри, в странную атмосферу науки и тайны, к лабораторным столам, пробиркам и причудливым излучателям рентгеновских лучей. Но я знала, что не вынесу истерики в духе «я тебе больше не интересен», поэтому надела свой любимый костюм из золотой соломки и отправилась с Йоргом в клуб.
Зал тонул в мягком гранатовом свете. Теплое дерево кресел лоснилось, словно обитое плюшем. Мы скромно устроились в предпоследнем ряду, Йорг откинулся на спинку, положив руки на подлокотники, сплел пальцы в замок и закрыл глаза. Он никогда не смотрел на чтецов, говорил, что это отвлекает. Зато я сразу узнала девушку, котороая пару дней назад бренчала на пианино в Остерглоке. Правда, сейчас на ней был не разноцветный комбинезон, а меховое платье из цельных «шиншилок». Вокруг шеи обвился, свешиваясь на грудь, рыжий кошачий хвост. Крошечные розовые светлячки копошились в распущенных волосах, перебегали искрами по тускло серебрящимся меховым шкуркам. Девушка стояла, с ног до головы осыпанная звездами, нервно теребя в тонких пальцах измятые листки.
- Красиво, — выдохнула я. — В следующий раз буду читать при свете граната. Йорг приоткрыл один глаз и взглянул на меня с укором.
- Ты же не собиралась больше выступать.
- А чем по-твоему я должна заниматься? — набросилась я на него. — Добывать каменный уголь? Выращивать самоцветы? Может быть, мусор вывозить или алмазы шлифовать? Я — писательница!
Йорг пожал плечами и равнодушно отвернулся.
Тем временем девушка на сцене расправила первый листок, огладила рыжий мех и неожиданно тонким, прерывающимся от волнения голосом начала читать.
«Нет ничего проще, чем стать доппельгангером. Надо только осознать вторичность расходящихся по воде кругов и мудрость того, кто кидает в воду камни.»
- О чем это она? — спросила я с недоумением.
- Разве ты не слышала? — прошептал Йорг. — Самая модная сейчас религиозная теория. Мы — это круги от брошенного в воду камня. А камень, соответственно — некое событие или первопричина.
- Ерунда какая! — возмутилась я, должно быть, слишком громко, потому что на нас стали оглядываться и шикать.
Девушка продолжала сыпать нелепыми фразами, а я барахталась в паутине ее слов, все больше запутываясь в их тягучей абсурдности, и злилась, что не могу встать и уйти. Приди я в клуб одна — так бы и сделала, но не хотелось ставить Йорга в неловкое положение. Зато после чтения дала волю эмоциям.
- Бред! Идиотизм в девятой степени! Я бы постыдилась такое читать!
- Ну, это же стихи, — примирительно заметил Йорг. — Мне тоже не понравилось, но я плохо разбираюсь в поэзии.
- Если это стихи, — возразила я, — то моя повесть не меньше, чем философский трактат.
- Да пусть бы и философский. Что ты так вскинулась, не пойму? Каждый пытается донести свои мысли, просто ты их выражаешь так, а она эдак.
Я чувствовала, что он прав, но никак не могла успокоиться. Мы медленно шли, взявшись за руки, по пустым улицам Анда. Мраморные стены домов тепло мерцали, от агатовых колонн на перекрестках струился слабый серебристый свет. Уютный город, родной. За несколько дней я успела его полюбить.
- Не по душе мне эти модные религиозные течения, — пожаловалась я. — Они все такие… примитивные, что ли. Вот, как та теория верхних и нижних миров. Нет во Вселенной такого понятия, как верх или низ, это же очевидно.
- Да откуда ты знаешь? — Йорг начал раздражаться. — Ты так говоришь, Торика, как будто знаешь все на свете. Религии выдумывают не идиоты, а те, кто пытается разобраться в устройстве мира. Может быть, они и не правы, а может быть, правы, но не нам их осуждать. А теория «кругов на воде», кстати, не лишена смысла.
- Ну да. «Тот, кто кидает камни» — это, конечно, высшая сила, то, что у людей называется Богом. Старо, как мир, и так же неинтересно. Такой, с позволения сказать, теорией можно удивить разве что подростка.
- Нет, не так, — Йорг усмехнулся. Терпеть не могу его снисходительный тон, сразу начинаю спорить, хотя знаю, что лучше было бы помолчать и послушать. — «Тот, кто кидает камни» — это не Бог, а любое разумное существо — ты, я, любой человек или доппельгангер — который совершает поступок. Он ни от кого не зависит, а просто действует, создает некое событие. И от этого камня-поступка расходятся во Вселенной круги. Чем ближе… э… к эпицентру, тем они отчетливее, а потом постепенно затухают. И чем крупнее камень, то есть, чем значительнее событие, тем дальше круги расходятся.
- Ну… — протянула я.
- Вот, хочешь пример? Твои друзья из Андсдорфской больницы сейчас бросают камни, и боюсь, что немаленькие.
- Что? — я насторожилась.
- Они совершают поступки, за которые нам всем придется расплачиваться, — пояснил Йорг. — Вот так. Людям нельзя доверять, они и сами не доверяют друг другу. Все что угодно: любить их или ненавидеть, восхищаться, писать о них книги, но только не доверять.
- Но они ничего не могут нам сделать, — возразила я не очень уверенно. — Они не могут войти в Анд! Они не разрушат его, даже если взорвут под землей сто двадцать атомных бомб!
- Ста двадцатью атомными бомбами можно взорвать Землю, — засмеялся Йорг. — Ты уверена, что Анд при этом уцелеет? — он шел, задумчиво глядя себе под ноги, и похоже было, что разговаривает уже не со мной, а самого себя пытается в чем-то убедить, вот только не получается. — Нет, таких катаклизмов я, конечно, не жду… но, Торика, не нравится мне все это.

Йенс

С утра Йенс первым делом зашел в Эльзе Калленберг и убедился, что ночной визит двойника не повредил ей. Ханс как раз находился в палате, и Йенс подошел к нему.
- Как она?
- В норме, — Ханс удивленно посмотрел на него. — Мы с тобой отлично поработали, Йенс. Не беспокойся.
Йенс поморщился, словно пытаясь избавиться от помехи.
- Я не о том. За ночь… ничего не произошло?
Ханс поднял не него настороженный взгляд.
- Йенс, к чему эти вопросы?
- Ханс, я переживаю за пациента.
Ему не хотелось раскрывать карты раньше времени. Вполне возможно, что визиты двойников — нормальное явление в больнице, и он просто дует на воду. Но вдруг нет? Вдруг… вдруг все эти истории о встрече с двойником в момент смертельной опасности — правда? Зачем приходил доппельгангер Эльзы Калленберг? И кто знает, может, и двойник Джессики тоже стоял у него, Йенса, за плечом, когда он, выложившийся весь, до последнего движения, мысли, чувства, только и мог, что смотреть в ее бледное лицо и понимать, что она уходит и сделать ничего нельзя?
Ханс посмотрел на него еще раз, и под этим взглядом Йенсу стало неуютно.
- Да, этой ночью был период… Не скажу, что кризис, но… вот смотри! — он раскрыл журнал наблюдений и ткнул пальцем в кардиограмму. Ритм графика явно нарушался.
- Что это значит?
- Аритмия. Сердце работало с перебоями. С… существенными перебоями.
- Долго?
- Три минуты. Потом пришел Питерсон и принял меры…
- Когда это было?
- Около одиннадцати.
Йенсу казалось, что стук его сердца заглушает мерный писк приборов.
- Спасибо, — выдавил он. — А с тех пор… состояние стабильное?
- Да, вполне, — кивнул Ханс.
Йенс вышел из палаты. Развороченный клубок чувств казался ему распотрошенным муравейником. Вина и скорбь ползли оттуда сплошной черной массой, на своих спинах вынося личинки обиды и страха. А в глубине осталась раненая, почти сожранная ими, но — Йенс знал это — еще живая любовь.
Его вдруг охватило отчаяние. До сих пор он был уверен, что найдет здесь то, что ищет. Он собирался обыскать ведь Андсдорф, расспросить всех, кого встретит, даже, если понадобится, спуститься в саму преисподнюю, или где там еще живут эти странные существа… Но теперь он впервые задумался — зачем? Даже если он найдет ее — будет ли она похожа на Джессику? Сохранила ли хоть кусочек ее души? Будет ли помнить все, что связывало их — длинные, наполненные счастьем дни и ночи? Сможет ли понять… хоть что-нибудь?
Все здесь, в Адсдорфе, привыкли к двойникам, но похоже, что никто ничего толком про них не знал. Йенс вспомнил ночь в «Остерглоке» и поежился. Каково же там, внизу?
Он потряс головой, прогоняя дрожь и разбушевавшиеся чувства. Надо взять себя в руки. И, кстати, о разломе — он ведь обещал тому пареньку, Сергею, позаботиться о том, чтобы его перевели в другую палату, подальше от «темного крыла». Этим Йенс и решил заняться.

В ординаторской было шумно. Петер Лемес с жаром говорил что-то двум медсестрам, потрясая газетой.
- Что случилось? — спросил Йенс, закрывая за собой дверь. Он успел узнать Лемеса как человека спокойного и флегматичного, и теперь поразился его горячности.
- Что случилось? — отозвался тот. — Пишут, что была перестрелка. Какой-то обезумевший бюргер открыл по разлому стрельбу.
- Зачем?
Лемес посмотрел на него удивленно.
- Да потому, что опять пропал ребенок. И опять полагают, что в разлом свалился. Вчера все газеты писали об этом.
- Третий случай за месяц, — вставила одна из медсестер, немолодая уже женщина с темной, хотя и пересыпанной сединой шевелюрой. Имени ее Йенс не помнил, как, впрочем, и второй, молодой и робкой, явно смущенной присутствием двух молодых врачей.
- Многовато, — кивнул Йенс.
- Вот и я о том же! — подхватил Лемес. — Честно говоря, я понимаю того парня с винтовкой. Не верю я этим сказкам про разлом. Никто из моих знакомых не отпускает детей гулять у разлома. Тем более совсем малышей. Нет, я понимаю, люди в городе уже привыкли к доппелям, но не настолько же…

К вечеру явился Поль Элькем. Бледный и напряженный, он ворвался в ординаторскую:
- Хоффман? Вы свободны сейчас?
- Да.
- Мне нужно поговорить с вами. Зайдите ко мне.
Элькем быстрым шагом прошел по коридору, пропустил Йенса в кабинет и плотно прикрыл дверь. Затем сел за стол и устало кивнул Йенсу на кресло напротив. Достал портсигар.
- Курите?
- Нет.
- Виски?
Йенс непонимающе смотрел на него.
-В чем дело, господин Элькем?
Элькем, прикрыв глаза, затянулся, словно не слыша вопроса. Йенс спрашивал себя — не с «темной» ли половины он вернулся?
Элькем резко обернулся к Йенсу:
- Какого черта вы забыли в их крыле, Хоффман?
Йенс, хоть и ожидал подобного вопроса, растерялся. От него ждали оправданий. Оправдываться? Перед своими?
- Послушайте… — начал он. — Я видел доппельгангера. Вчера. В нашем крыле.
- Я знаю, — слабо махнул рукой Элькем. — Джерри сказал, что виделся и… говорил с вами.
- Нет, не то, — остановил его Йенс. — Я видел двойника Эльзы Калленберг.
- Понимаю, — ответил Элькем. — Увы, воздействие двойника на человека очень мало изучено… собственно, оно вообще почти не изучено, и к сожалению, доппельгангеры очень мало помогают нам… И все-таки мне не хотелось бы делать преждевременные выводы. Вполне вероятно, что присутствие двойника явилось не причиной ухудшения самочувствия вашей пациентки, а его следствием.
- Следствием?!
Элькем стряхнул пепел и посмотрел прямо на Йенса:
- Не раз и не два в критической ситуации рядом с человеком видели его двойника. Они просто приходят… посмотреть.
- Не понимаю, — честно признался Йенс.
Элькем вскочил на ноги и подошел к окну:
- Около года назад, когда мы только привыкали к нашим соседям, к нам обратилась женщина. Рассказала удивительную, как нам тогда показалось, историю. Накануне у ее мужа произошел гипертонический криз. Почти всю ночь она провела без сна, а потом уверяла меня, что видела своего мужа, стоявшего в дверях их спальни. Говорит, было полнолуние, и луна светила прямо в окна. Много не увидишь, но рост, фигура, кое-какие черточки…
- Доппель?
- Видимо, да.
- И что она сделала? — полюбопытствовал Йенс.
Элькем усмехнулся. К лицу его постепенно возвращалась кровь — сухие щеки окрасились легким румянцем.
- А что могла сделать уставшая и перенервничавшая женщина в такой ситуации? Разумеется, закричала. Двойник исчез, а наутро она уже сама была уверена, что это ей только почудилось.
- Значит, они приходят на нашу боль…
- Да, — Элькем снова подошел к столу, ткнул сигарету в пепельницу. — Йенс, я понимаю, вы человек новый, и вам трудно вот так сразу принять наших соседей… Я прошу вас об одном — не надо дразнить их. Мы не знаем, что они за сила, что они могут и чего хотят. Пока они настроены сотрудничать, и мы обязаны найти с ними общий язык. Поэтому, прошу вас, любые действия… согласовывайте со мной. Хорошо?
Йенс кивнул. Элькем развел руками.
- Тогда это все, что я хотел вам сказать. Если у вас есть вопросы… спрашивайте, вдруг я смогу на них ответить?
Йенс поднялся с кресла.
- Поль… А вы сами… видели своего двойника?
Побледневшее вновь лицо и страх в глазах Поля Элькема были красноречивым ответом на этот вопрос. Йенс попрощался и вышел из кабинета.

***

Глава 7. Йенс

Йенс смог выполнить свое обещание зайти к Сергею только поздним вечером. Парня, действительно, перевели в другую палату, однако вид у него был кислый. Он настороженно обернулся к вошедшему Йенсу, но потом улыбнулся с облегчением:
- А, это вы! Привет!
- Добрый вечер, — отозвался Йенс, подходя. — Как дела?
Сергей скривился:
- Сегодня целый день ходят… Врачи, медсестры, из полиции опять приходили. Все им надо знать, где я пролез, да как шел, да что видел… А я ничего не видел, там темно, как в… ну, короче, очень темно! И фонарик не спасает… Коридоры, лестницы, потолок иногда нависает так, что кажется, сейчас раздавит…
Йенс аккуратно присел в ногах кровати и жадно вслушивался в каждое слово. Он понимал, что Сергею надо выговориться, что паренек уже считает его своим. Весьма кстати — любая информация о разломе была на вес золота.
- Я еще днем лез, — продолжал Сергей. — Там поначалу какие-то дырки, света хоть и мало, но есть, хоть что-то видно… А потом чем ниже, тем темнее. Знаете, господин Хоффман…
- Йенс.
- Да. Йенс. Я думал, что темнота всегда одинаковая. Абсолютная. Когда не видно ничего вообще. А оказывается, она разная… как живая, — голос Сергея дрогнул, словно ожившая темнота из памяти коснулась его своими щупальцами. — Когда свет фонарика дрожит и почти ничего не освещает, когда земли не видно и приходится двигаться на ощупь, по чуть-чуть — ощущение такое, что ты в паутине, что тебя спутали и… сейчас сожрут. Вы, наверное, думаете, что у меня крыша едет, да?
Йенс улыбнулся — смущенно и нетерпеливо. Сергей лег на спину и сказал в потолок:
- Да я и сам так думал, честное слово. Хотя не боялся особенно. Знаете, наверное, когда нервы на пределе, и все мысли о том, как бы не свалиться куда-то, обычно не страшно. Страшно потом… Но когда я дошел до реки… вот тогда стало по-настоящему страшно.
- Река? — переспросил Йенс.
Сергей прикрыл глаза. Его голос звучал теперь глухо, акцент усилился, и Йенс с трудом разбирал слова.
- Река… Луч в ней просто тонул, ничего не освещая. Ни сверху, ни по краям — ничего, только старый, весь в трещинах, гранит под ногами и мрак, который, кажется, руками потрогать можно… Странная она, речка эта. Меня мутить начало, и голова закружилась. И как раз там появились они…
- Они?
- Глаза, — Сергей резко сел и посмотрел на Йенса в упор. — Они следили за мной. Мне сейчас кажется, что они меня спихнули. Хотя бред, наверное — стали бы тогда вылавливать?
- Погоди, погоди, — прервал его Йенс. — Ты хочешь сказать, что упал в реку, а доппельгангеры вытащили тебя?
- Я не знаю. Я, правда, не знаю. Помню, что была вода, и были взгляды, а потом… потом ничего не было. А очнулся я уже в их крыле. Даже не сразу понял, что пришел в себя — было темно и стало темно. А потом пришли… они.
Сергей замолчал. Снова откинулся навзничь, закрыл глаза. Йенсу казалось, что тишина оглушит его, что он задохнется в ней, словно в безвоздушном пространстве…
- И что они делали? — наконец спросил он, хрипло и резко.
- Они не разрешили мне говорить об этом, — пусто и глухо ответил Сергей. — Я провел там всю ночь. Спать мне не давали… А потом, наверное, уже утром, я услышал шаги. Когда всю ночь слушаешь только неясные шорохи и собственное дыхание, а под утро вдруг раздаются гулкие шаги, и ты понимаешь, что там — люди… Я заорал, а потом отрубился — видимо, кто-то из этих постарался. А потом мне дали какую-то гадость, и я проснулся, и они сказали, чтобы я не болтал о том, что видел и слышал. И посмотрели так, что… нет, они не смотрели мне в глаза — вернее, было слишком темно, чтобы я мог это понять. Они смотрели будто бы внутрь меня, и от этого прямо выворачивало наизнанку. А потом они исчезли, и вошел человек, кажется, он назвался Элькем. И еще с ним санитар был. Меня перевезли сюда и стали допрашивать. А я ничего не могу никому сказать, потому что боюсь, что они узнают и снова заберут меня…
Йенс ободряюще улыбнулся:
- Ты же знаешь, достаточно просто не выключать свет.
«Правда, это не всегда спасает… Если им надо, они достанут, и свет не будет им помехой. Но тебе не стоит об этом знать — по крайней мере пока…»
Йенса волновал еще один вопрос, но он боялся спрашивать — не хотел спугнуть то хрупкое доверие, которое установилось между ними. Ему был нужен Сергей — человек, который был в разломе, провел ночь в «темном» крыле и сможет помочь ему в его поисках. Но — и Йенс понял это отчетливо — этот безрассудный паренек с востока был единственным, кто мог бы понять его. Кто внутренностями ощущал взгляд доппельгангера, кто шарил красным лучом по чужим стенам, кто, наконец, что-то искал там, на изнаночной стороне мира. И, осознав это, Йенс решился.
- Сергей… Что ты хотел найти там?
- Честно? А вы смеяться не будете?
Сейчас Сергей казался Йенсу совсем ребенком — замкнутым, испуганным, но готовым довериться, поделиться страхами и, может, даже поплакать, уткнувшись светлой макушкой в надежное плечо.
- Я там себя искал. Ну, в смысле, двойника своего…
- Зачем?!
Сергей усмехнулся:
- Вот видите… Даже вы не понимаете! А ведь вы тоже чего-то от них хотите, от доппелей этих… Он такой же, как я, понимаете? Говорят, они на нас смотрят и следят постоянно. В курсе всего. Всю жизнь нашу — с нами рядом. Кто поймет вас лучше тех, кто ее прожил? Говорят… они такие же, внешне. Как зеркало. Взглянуть — и понять, кто я такой. Чтобы ощутить, что кому-то нужен… Ведь раз за мной следят, значит я нужен, правда? Вот я и подумал, может, он просто боится? Подойти, заговорить? Я хотел ему помочь…
- Они другие, — тихо сказал Йенс. — Чужие. Они внушают страх.
- Да, чужие! — вскинулся Сергей. — Ну так и люди бывают чужие… И боли могут причинить не меньше! Я же не какого попало доппеля ищу. Я своего ищу!

Вечером в ординаторской Йенс все перебирал в голове этот разговор. Слепая мальчишеская вера в существование родной души, отражающей до мельчайшей черточки твою собственную душу, была так наивна и так привлекательна, что он и сам на мгновение позволил себе помечтать об этом. Смотреть в глаза и видеть отражение собственных мыслей. Молчать, зная, что кому-то рядом не нужны слова, чтобы понять.
Йенс, опомнись! Тебе давно не пятнадцать лет!
Но он уже погружался в реку времени, по берегу которой бродил почти год — со смерти Джессики. Как у всех, у них были и ссоры, и обиды, а однажды он даже хлопнул дверью и целую ночь бесцельно шатался по промозглой осени, сам не зная, кому и что пытаясь доказать. Потом вернулся, и целовал ее покрасневшие от слез и бессонной ночи глаза, и эти поцелуи сказали обо всем, что было на душе. И потом, когда она уже болела и стало ясно, что нужна операция, он часто подолгу сидел рядом с ней и просто смотрел. Может быть, не он один?

Возвращаться домой за полночь, похоже, входило у него в привычку. Непростительная привычка для анестезиолога, Йенс понимал это. Когда перед тобой — человек, чья жизнь в твоих руках, когда надо следить одновременно за более, чем десятком приборов и немедленно реагировать на изменения их показаний, в течение нескольких часов приходится выжимать из организма все ресурсы внимания, собранности, спокойствия…
Иногда Йенс недоумевал, куда же эти собранность и хладнокровие уходят после операции? Почему он засыпает под утро, изможденный борьбой с ночными кошмарами? Почему сейчас он идет по темному коридору больницы, словно маленький ребенок, шаря взглядом по непроницаемой темноте и рисуя в воображении сидящих в углах чудовищ? Йенс пожалел о том, что отдал Сергею фонарик. Парень не хотел брать, но Йенс настоял, и теперь ругал себя за это.
В холле окна оказались не занавешены, и звездное небо выглядело совсем светлым в обрамлении черных стен. Йенс поспешил выйти в тихую, безветренную темноту больничного сада — здесь даже ночью он не чувствовал себя слепым.
Шорох шагов щекоткой пробежал по напряженным нервам. Кто-то шел навстречу, быстро и тихо. Доппельгангер. Только они ходят так — казалось, что если подует ветер, то шелест листвы заглушит звук шагов. Йенс отступил к краю дорожки, к раскидистому дереву — встречаться с чужаком не хотелось — и вдруг услышал то, что заставило его содрогнуться и мигом напрячься. Детский плач.

Торика

Сегодня, прежде чем подняться на поверхность, я гуляла у подземной реки, холодной и быстрой, пронизанной золотым свечением песка и поросшей вдоль кромки воды разноцветными лишайниками. Скользкие покатые берега, каменный мостик, настолько узкий, что пройти по нему можно только не глядя вниз… Говорят, здесь утонуло несколько человек — у людей плохое чувство равновесия. И для чего только они к нам лезут, ума не приложу? Все равно в подземный Анд им не войти. А еще говорят, что вода в речке горькая, слабо ядовитая, и что если наглотаться ее, можно заболеть мозговой горячкой.
Но я не собиралась пить. Я хотела ощутить себя «той, что создает в мире причины», однако, как назло, на берегу не было ни одного камня, только цельная горная порода. Наконец, нашла один, но он оказался таким красивым — почти правильной формы сапфир, прозрачный и лучистый, как кусочек льда. Мне стало жаль отдавать его реке, я положила камешек в карман и поспешила в больницу.
В лаборатории кроме Джерри находились два ассистента — Лоренс и Марайка — и маленькая девочка, лет пяти, в красном островерхом капюшончике, который делал ее похожей на гномика. Это — человек, определила я сразу по ее неловкому, расфокусированному взгляду. Девочка сидела на высоком стуле без спинки, казалась сонной и напуганной, а Джерри стоял рядом и показывал ей кусок гранита.
- Посмотри, что это? Какого цвета?
Ребенок крутил головой во все стороны, но камня не видел.
- Для нее тут слишком темно, — сказала я, присаживаясь на пол рядом с Марайкой. — Извините, если помешала.
- Ты не можешь помешать, Торика, — улыбнулся Джерри. — Смотри, у нас уже есть успехи.
Он извлек из ящика стола крупный изумруд и приблизил к лицу девочки.
- А это? Ну?
- Зеленый, — сказала девочка, попытавшись сползти со стула, но Лоренс мягко придержал ее.
- Она видит! — торжественно провозгласил Джерри, но в этот момент дверь распахнулась и в лабораторию ворвался Силк.
- Вы с ума сошли? Что вы тут затеяли, будь оно неладно? Жаль, что я не художница, непременно нарисовала бы всю группу в цвете.
- Джерри, Лоренс, я к вам обращаюсь, — негодовал Силк. — Что это такое? Вы что, не понимаете, какой будет скандал?
- Ребенок упал в разлом, — ответила Марайка, но я видела, что она лжет.
- Мы не сделали ей ничего плохого, — возразил Лоренс.
- Да какая разница! Если люди проведают, что мы ставим опыты над детьми… я даже не знаю, что будет. Немедленно отведите ее на человеческую половину. А спросит кто-нибудь, что случилось, отвечайте, что ребенок заблудился и забрел к нам… дальше пусть сами разбираются. Она маленькая, авось ничего не расскажет.
- Ну, хорошо, — Джерри аккуратно снял девочку со стула и с ней на руках вышел из комнаты. Лоренс и Марайка проводили его сочувственными взглядами, видно было, что оба раздосадованы.
- Запомните, — обратился Силк к оставшимся. — Я не люблю, когда у меня за спиной делают такие вещи. Если мы работаем вместе, то давайте работать вместе. Тогда каждый сможет отвечать за всех. Между прочим, Торика, — он повернулся ко мне, — люди уже интересуются тем, что происходит в нашем крыле. Ходят, суют везде носы… любопытствуют, — он выжидающе посмотрел на меня. Я пожала плечами. — Да, я говорю об их новом анестезиологе, Йенсе Хоффмане. Если он и дальше будет лезть в наши дела, то…
Интересно, откуда он узнал, что я наблюдаю за Йенсом? Или это из-за Йорга? Странно…
- То что? — спросила я с вызовом. — И почему ты говоришь это мне? Разве сторож я Йенсу Хоффману? — процитировала я по памяти.
- Ну, — Силк смутился, — конечно, ты ни при чем. Просто я подумал, что тебе будет неприятно, если с Хоффманом что-то случится. Потому что твой друг… ну, ты меня понимаешь. Значит, дело все-таки в Йорге.
- Что с ним должно случиться? — поинтересовалась я нарочито спокойно. Только бы он не почувствовал моего страха.
- Не должно, но может. Я не хочу, чтобы ты поняла меня неправильно, просто… в нашу работу лучше не вмешиваться посторонним. Ты же сама видела. А вообще, не бери в голову, Торика.
Да, я видела. А что я видела? Человеческого ребенка, которому в темноте показывали камни? Спектакль, который устроил Силк исключительно — я в этом не сомневалась — ради меня?
Джерри уже отнес малышку в другое крыло… Или не отнес? Мои мысли смешались, я не знала, что делать и с кем поговорить. С Йоргом? Но он опять станет паниковать или разглагольствовать о следствиях и причинах. Даже представлять это было утомительно. Я рассеянно кивнула Силку и пошла по больнице, разыскивая Джерри.

***

Глава 8. Торика

- Он, правда, может что-то сделать? В смысле, Йенсу?
- Вряд ли.
Джерри, как волшебник, доставал из мешка самоцветы и раскладывал их по полу, по лабораторному столу, по низенькой, застеленной зеленой простыней кушетке. Свет перемешивался, сливался, струился по комнате горячими, густыми волнами. Он ощущался не так, как теплое свечение соломы, или опавших листьев, или жидкий, рассеянный блеск луны. Свет камней был осязаемым, плотным, вязким, точно древесная смола.
- А мне казалось, что вы хорошо понимаете друг друга.
- Мы хорошо понимаем друг друга, — кивнул Джерри, — Но случаются разногласия. Как у всех. Разве у тебя, — он лукаво прищурился, — не бывает разногласий с Йоргом?
Странная параллель. Я покачала головой, говорить с ним про Йорга не хотелось. От пестроты камней все кружилось перед глазами и к горлу подкатывала тошнота.
- А зачем вы проводите эксперименты над детьми? Что с той девочкой? Ты вернул ее людям?
- Дети более чувствительны к излучению камней, — ответил Джерри, игнорируя второй вопрос. — Конечно, мы работаем и со взрослыми, но результаты хуже… — он задумался, затих, словно прислушиваясь к едва различимому шепоту рассыпанных по комнате самоцветов.
Я тоже стала слушать: их голоса, негромкие, но настойчивые, вползали в сознание, вытесняли мысли. Голова сделалась непривычно легкой, словно ее набили разноцветной ватой.
- Ты знаешь, Торика, — продолжал между тем Джерри, — что камни — самые древние живые существа на планете? Они обитали здесь, когда еще не было ни нас, ни людей, и как никто другой связаны с энергетикой Земли. Если научиться с ними общаться — а мы пытаемся научиться, — то можно делать очень интересные вещи.
- Я что-то не понимаю, что вы собираетесь делать. Джерри, — я старалась казаться уверенной, но слова разбегались, точно жучки, я никак не могла связать их воедино, — вы похищаете людей… Запугиваете, ставите над ними какие-то опыты. А ведь речь шла о сотрудничестве и взаимном уважении. Вы уверены, что поступаете правильно?
- Мы осторожны… — он не смотрел мне в лицо, обшаривая глазами левый верхний угол комнаты. — Торика, я ученый. Эта работа для меня важна, важнее любых предрассудков, понимаешь?
«Доверие — это не предрассудки», — хотелось ответить мне, но я сдержалась. Он все равно не услышал бы меня.
- Торика, ты не поверишь, — голос Джерри опустился до шепота, теперь камни говорили громче — нетерпеливо, радостно и вразнобой. За их переливчатой болтовней мне едва удавалось разобрать слова моего друга. — Мы изучали строение тела людей, и оказалось, что они устроены так же, как мы. И мозг, и кишечный тракт, и даже глаза… странно, правда? Кровь такого же состава. Все один к одному, мы и наши двойники — абсолютно идентичны, и все-таки функционируем по-разному.
- Да, но… — я была поражена. Это на самом деле звучало странно. — Если мы одинаково устроены, то… ладно, еда и сон могут быть привычкой, но зрение? Тогда солнце не должно выжигать нам глаза, а люди должны видеть ночью. Это вы и пытаетесь доказать? Заставить их видеть, да?
Джерри кивнул.
- Если оставить человека на несколько дней в темноте и время от времени показывать ему камни, он начинает различать их цвет. Не сразу, конечно, и не так, как мы, но начинает. Это — первый шаг. Наверное, можно пойти дальше, но нам пока не удавалось. А теперь еще Силк взбесился… дети, видите ли. Какая разница? С детьми проще работать. Пойду поговорю с ним, — он нехотя поднялся. — Ты подождешь меня, Торика?
- Я тоже пойду… — мне не терпелось покинуть комнату. Скорее, на свежий воздух, прочь от этих навязчивых голосов и красок. — Встретимся в «Остерглоке»?
Через полчаса наваждение прошло. От него осталось смутное ощущение: Йенсу угрожает опасность. Жаль, что он так неосторожен, впрочем, все люди неосторожны. Странные они… яркие, импульсивные, как падающие звезды. Сами не понимают, чего хотят. Сколько их уже погибло, утонуло в ядовитой реке, свернуло себе шею в темноте подземных колодцев и лабиринтов. Не знают, что до Анда им все равно не дойти.
Я решила предупредить Йенса, хоть это и не принято. Просто написать пару слов, чтобы держался подальше от нас и от разлома. И еще… я взвесила на ладони найденный сегодня на берегу сапфир — камешек поймал тонкий луч лунного света и прозрачно сверкнул глубокой загадочной синевой. Подарю его Йенсу — думала я, шагая рядом с Джерри по ночному Андсдорфу — как знак моей симпатии и доброй воли, потому что люди дорожат камнями, хоть и не ведают их истинной цены.

Йенс

Громкий плач затихал время от времени — на мгновение, чтобы тут же раздаться снова. Ребенок? Откуда здесь ребенок?
Властный окрик из темноты заставил ребенка замолчать. Плач сменился всхлипами, а на черном фоне дальней аллеи появились, едва обозначенные холодным звездным светом, две фигуры. Рослый мужчина тащил за руку упирающегося малыша лет трех. Тот мотал головой, сдавленно рыдая, и пытался вырваться.
Сердце Йенса сжалось, затаилось, как он сам, затихло на секунду, чтобы забиться еще сильнее. Чем они занимаются на своей половине, черт побери? Вчера Петер говорил что-то о пропавшем ребенке… Не здесь ли надо искать упавших в разлом детей?
Допельгангер приближался, и Йенс решился. Вышел на дорожку и пошел, стараясь ступать спокойной и уверенно. Приблизившись, замедлил шаг, слегка поклонился доппельгангеру, приветствуя. Тот ответил кивком.
Йенс нанес удар неожиданно, почти наугад. Тут же услышал детский крик в стороне и удивился, почувствовав, как кулак попал во что-то мягкое и теплое. Он сам не знал, чего ожидал — мертвого холода? Тела, твердого, будто камень?
Бил ли кто-нибудь когда-нибудь доппеля? — дурацкая, неуместная мысль.
Доппельгангер отшатнулся и скрылся в черноте ночи. Озадаченный легкой победой, Йенс потер кулак и принялся озираться в поисках маленькой фигурки.
- Эй! — позвал Йенс и вздрогнул, когда кто-то потянул его за штанину. Он повернулся к малышу. Мальчик, совсем маленький. Кроме звездных бликов в глазах и волосах ребенка ничего разглядеть было невозможно. И только взгляд, серьезный, проникающий.
- Привет! — Йенс присел на корточки и тут же пожалел об этом — ресницы прикрыли отражения звезд в глазах, и теперь лица ребенка не разглядеть, оно казалось одним черным пятном. — Меня зовут Йенс. Я отведу тебя домой. Расскажи мне, где ты живешь? Адрес знаешь?
Мальчик покачал головой.
- Хм… — Йенс задумался. — Давай сделаем так. Сейчас уже очень поздно, и если ты не знаешь адреса, то мы можем заблудиться. Давай я отведу тебя к себе, а утром мы поищем твою маму, хорошо? Пойдешь со мной?
Малыш кивнул.
- Отлично! — бодро воскликнул Йенс, поднимаясь на ноги и хватая тонкую ладошку ребенка в свою руку. — Тогда пошли.
Он двинулся к выходу из больничного парка. Малыш послушно побрел за ним, изредка всхлипывая.
Внутри у Йенса все клокотало. Эти доппель… к черту, будем называть вещи своими именами! — это нелюди воруют человеческих детей. Что они делают с ними, неизвестно, но, по крайней мере, теперь понятно, почему этот их Джерри забил тревогу, когда Йенс забрел на темную половину. Люди и так слишком много терпят от этих чужаков, не получая взамен почти ничего…
Пожалуй, впервые Йенс задумался о том, чего же хотят люди от доппельгангеров. Неужели только те камешки, которые они оставляют по ночам в магазинах и кафе, совершенно не считаясь с ценой? Или, может быть, страх?
Сколько их — двойников? Насколько они развиты? Что они могут сделать человечеству, если оно не оправдает их ожиданий? Ответов на эти вопросы Йенс не знал, и сомневался, что они известны кому-то другому. Он усмехнулся про себя. Вот и ответ — самый простой из возможных. Люди собираются изучить их. С миром или с войной пришли доппельгангеры — людям просто ничего другого не остается.
Но до каких же пор можно терпеть? Третий ребенок, упавший в разлом за месяц — не повод ли хотя бы огородить опасное место?
От этих мыслей сердце начинало биться яростнее, и хотелось бежать, но малыш уже устал и начинал потихоньку ныть. Йенс подхватил его на руки.
Потом ярость утомилась и оставила его, и Йенс принялся размышлять о том, как он будет искать родителей мальчика. Наверное, зря он повел ребенка домой — стоило сразу заявить в полицию.
Пропустив малыша в темноту прихожей, Йенс захлопнул дверь и потянулся к выключателю. Загорелся неяркий свет, и в тот же миг раздался крик. Йенс растерянно смотрел на мальчишку — тот забился в угол и плакал, закрыв лицо руками.
Йенс выключил свет и устало сел прямо на пол. Заявлять в полицию было бессмысленно: он привел домой доппельгангера.

Мир перевернулся. В голове осталась одна мысль: «Что же теперь делать?» Несколько мучительных секунд Йенс не мог найти ответа на этот вопрос. Потом сообразил: надо вернуть ребенка обратно. Вот прямо сейчас взять на руки и отнести в больничный сад или к разлому, оставить там, и пусть они делают со своим нечеловечком все, что хотят.
Плач тем временем перешел в жалобные всхлипывания. Йенс повернулся, ища глазами забившийся в угол комочек. Скорее на ощупь нашел и провел рукой по худенькой спине, вздрагивающей от рыданий. Теплый, маленький, и плачет совсем как человечек…
- Больно? — тихо спросил Йенс. В ответ малыш зарыдал еще сильнее.
- Ну, прости, — сказал Йенс с искренним раскаянием. — Я же не знал, что ты боишься света. Я думал ты… как я. Что же мне теперь с тобой делать, а? Тебе, наверное, домой надо?
Ответа не последовало. Умеют ли говорить дети доппельгангеров? Йенс снова погладил спину малыша, затем ободряюще взъерошил ему волосы.
- Давай я отведу тебя к разлому, — сказал он, вставая. Однако мальчик не дал ему убрать руку — вцепился в нее, вжался лицом, и Йенс почувствовал ладонью его слезы. Легонько подхватил малыша на руки.
- Ну, не плачь! — улыбнулся. — Может, ты есть хочешь? Я, правда, не знаю, что вы едите, но, думаю, найдем что-нибудь…
Осторожно передвигаясь на ощупь, он отнес малыша на диван, а сам принялся шарить по полкам буфета. Искать продукты в темноте оказалось до странного неудобно, привычные вещи, попадаясь под руку, вызывали недоумение, что-то падало под слепыми движениями рук, и единственной добычей Йенса оказалась жестяная коробка с печеньем. Ее он и отнес на диван. Малыш с удовольствием захрустел, а сам Йенс, осененный неожиданной идеей, полез в гардероб.
Пару лет назад Джессика подарила ему красную футболку. Йенс ее не носил, да и сам сроду бы не купил себе одежду столь вызывающего цвета, но бережно хранил подарок. А теперь футболка пригодилась — Йенс аккуратно замотал в нее торшер.
- Ну-ка, прикрой глаза на минутку! — велел он и включил свет.
Через плотную ткань лилось рассеяное багряное мерцание. Комната казалась совершенно незнакомой и жутковатой, но, по крайней мере, теперь он видел. Едва-едва, но все-таки различал контуры предметов.
- Осторожно приоткрой глаза, — сказал он мальчику, сидевшему на диване в обнимку с коробкой. — Понял? Осторожно, медленно. Если будет больно, сразу закрывай…
Тот послушался и медленно открыл глаза. Огляделся, слегка нахмурился — и протянул руку за новым печеньем.

***

Глава 9. Йенс

- Где вас черти носят, Хоффман? — по голосу Элькема чувствовалось, как он раздражен и нервозен.
- Что-то случилось? — спросил Йенс. Ему стало не по себе, когда с утра Элькем позвонил и велел срочно явиться в больницу. Он был уверен, что Элькем уже знает от Джерри о ночном происшествии. И теперь начальство вызывает его, Йенса, на ковер. Он не успел даже переодеться, так и стоял перед Элькемом, злой и невыспавшийся, в промокшем под мелким осенним дождем плаще.
Ночью он сперва пытался бороться со сном, то ли опасаясь заснуть в присутствии доппельгангера, то ли просто волнуясь, как бы малыш не полез куда-нибудь не туда. Потом, когда маленький гость наелся печенья, напился молока и, порядком устав от прыжков на диване, свернулся комочком и задремал, Йенс тоже позволил себе несколько часов сна. Он собирался подняться до восхода солнца и отвести малыша к разлому, но проспал все на свете. А проснувшись, наконец, и осторожно приоткрыв непроницаемые шторы, понял, что опоздал.
Вывести малыша даже в тусклый сероватый свет пасмурного утра было невозможно. Йенс растерялся, гадая, что же делать. Не оставлять же маленького ребенка одного в незнакомой квартире?
Малыш сидел на кухне и играл, перекладывая с места на место ножи и вилки.
- Эй! Это опасно! — Йенс отобрал острые предметы и сам усмехнулся своему порыву — защитить нечеловечка. Но сейчас он совсем не выглядел нечеловечным — обычный ребенок, немного похожий на белобрысого сына Дильсов, их с Джессикой соседей из прошлой полузабытой жизни.
Выпив кофе и почесав в затылке, Йенс уже почти решил позвонить в больницу и попросить внеочередной выходной, но Элькем позвонил первым. И теперь Йенс стоял перед ним, чувствуя, что разговор предстоит серьезный.
- Переоденьтесь, Йенс, — махнул рукой Элькем. — Потом приходите ко мне, и мы с вами пойдем.
- Куда? — спросил Йенс.
- К ним, — последовал короткий, но исчерпывающий ответ.
Йенс растерялся.
- Но… зачем? К тому же, сейчас день…
- Эти создания почти не спят. А что до первого вашего вопроса — я знаю не больше, чем вы.
В ординаторской Йенс снял плащ и тщательно, — слишком даже, словно стараясь хоть немного оттянуть визит на «темную» половину, — вымыл руки. Затем вытащил из шкафа халат, накинул, сунул руки в рукава, и только тогда почувствовал непривычную тяжесть в кармане. Пальцы сжали какой-то сверток. Бумага? Вернее, что-то, завернутое в бумагу.
Закрывшись в туалете, где точно никто не побеспокоит, Йенс снова полез в карман. Действительно, бумага, да не простая, а официальный бланк Андсдорфской муниципальной больницы. Из него выпала и покатилась по полу ярко-голубая искорка. Йенс наклонился — и поднял прозрачный камень неправильной формы. Он мало разбирался в камнях, но даже ему было ясно, что это — отнюдь не стекляшка. А, значит, такой подарок мог сделать только доппельгангер.
Эта мысль заставила желудок болезненно сжаться. Переждав мгновение тошнотворной слабости, Йенс развернул смятую бумагу.
«Не ходи в наше крыло. Не ходи к разлому. Опасно!»
Йенс узнал бы этот почерк из тысячи других — быстрый, неровный, с сильным наклоном вправо и характерной петелькой над «d». Он опустил глаза строчкой ниже, на подпись, почти ожидая увидеть родное «Целую, твоя Джессика», и в то же время чувствуя, что там будет другое имя, что он на шаг приблизился к своей цели… Ему казалось, что, узнав ее имя, он свяжет ее с собой невидимой, но прочной нитью.
Ее звали Торика.

Йенс спрятал записку и камень в карман брюк.
Почему она написала? Может, это чья-то глупая шутка? Ведь доппельгангеры не вмешиваются. Они — чужие. Но почерк… и камень. Может, Сергей все-таки прав, и доппельгангеры — действительно всего лишь отражения людей?
По пути к кабинету Элькема Йенс пытался разложить все по полочкам.
Итак, он знает теперь, что та, которую он ищет, существует. К тому же она бывает в Андсдорфе, более того — в больнице. И ей не все равно, что происходит с ним. А это, в свою очередь, означает, что найти ее можно и не залезая в разлом. Возможно, она и сама хочет, чтобы он нашел ее.
- Вы готовы? — встретил его Поль Элькем. — Пойдемте. Нас ждут.
Впервые Йенс официально оказался в «их» крыле. Несмотря на дневное время, здесь было темно. Элькем шел на пару метров впереди, но Йенс не видел его, лишь слышал гулкое эхо его быстрых шагов.
Лишь изредка высокая фигура впереди становилась видимой — повороты коридора были отмечены красными светильниками.
Наконец они пришли. Скрипнула дверь, и Элькем с Йенсом шагнули внутрь.
Йенс вздрогнул, оглядевшись. Темная комната, на широких окнах — светонепроницаемые занавески, в углу — красная лампа, видимо, для удобства гостей. Йенс заметил, что пол был усыпан соломой. Чуть в стороне, на границе светового круга, стояли два низких кресла.
- Здравствуйте, — раздался голос из противоположного, темного угла. Йенс узнал Джерри.
- Добрый день, — ответил Элькем, и Йенс тоже склонил голову, приветствуя доппельгангера. — Вы, полагаю, знакомы с Йенсом Хоффманом, нашим новым анестезиологом?
- Мы встречались, — глухо ответил голос, как показалось Йенсу — со смешком.
- Да, — кивнул Йенс. — Только вы не сочли нужным представиться.
Элькем хмыкнул.
- Йенс, Джерри — глава эксперимента со стороны наших гостей.
- По поводу эксперимента я и просил вас, Поль, зайти. И по поводу вас, господин Хоффман.
Йенс сжал пальцы в кулаки. Что ему известно, этому Джерри?
Элькем тем временем сел в одно из кресел и знаком велел Йенсу последовать его примеру. Йенс чувствовал себя как на допросе у следователя, по крайней мере именно так это выглядело в кино: он на свету, а тот, другой — скрыт темнотой. От этого становилось еще более неуютно.
- Я хотел бы попросить вас об услуге, — продолжал Джерри, и Йенсу казалось, что доппельгангер не отводит от него взгляд. — Мы, как вы говорите — доппельгангеры, — болеем горазо реже вас, людей. Но все же болеем. У нас свои методы лечения, однако они не всегда действенны. Сейчас на моем попечении находится больной, который, если в ближайшее время не принять мер, умрет. Мне не хотелось бы допустить этого.
Джерри сделал паузу — видимо, чтобы дать людям время отреагировать.
- Мы обещали помощь, — сказал Элькем, хотя голос его звучал не очень уверенно. — Если мы можем помочь — рассчитывайте на нас.
- Нужна операция, — сухо бросил Джерри. — У пациента открытый перелом, осложненный остеомиелитом.
- Операция-то несложная… — задумчиво протянул Элькем. — Но я боюсь, что наши врачи не смогут работать в темноте, даже в полумраке…
- Проводить операцию на вашей половине — исключено, — отрезал Джерри. — Ваш свет способен не только лишить больного зрения даже под закрытыми веками. Он сожжет ему кожу и внутренности. Я сам буду оперировать.
- Тогда… — Элькем явно растерялся, — тогда чего же вы хотите от нас?
- Йенса Хоффмана.
- Что?! — вскричали Йенс и Элькем одновременно.
- Мне нужен анестезиолог. Чтоб подключить приборы и следить за ними, вам достаточно и красного света.
- Чушь! Я не могу работать без яркого света!
- И тем не менее, я прошу вас попробовать. У меня нет другого выхода. У нас не существует таких точных приборов и сильных лекарств, да и оперировать мы начали совсем недавно.
- Проведение операции в таких условиях — огромный риск, — уверенно заявил Йенс. — Я отказываюсь отвечать за результат.
- Тем, что позволяю вам вмешаться, я уже беру ответственность на себя. Вас никто ни в чем не обвинит, господин Хоффман.
- Соглашайтесь, Йенс, — тихо сказал Элькем. — Вам оказывают великую честь этим приглашением.
- Господин Элькем прав, — произнес твердый голос Джерри.
Йенс колебался. Соглашаться было безумием. Джерри освобождал его от ответственности перед их народом, Элькем — от ответственности перед людьми. Но кто сможет освободить его от собственной совести, на которой уже лежит тяжким грузом одна ошибка? Да и сегодняшнее предупреждение Джессики — вернее, Торики — игнорировать не стоило.
Но отказаться было нельзя. Он ведь дал согласие на участие в эксперименте. Подписывая договор с Андсдорфской больницей, он раз и навсегда принял условия доппельгангеров. К тому же оказанная честь, несмотря ни на что, приятно грела душу: он, первый среди людей, будет работать с доппельгангерами. Его пустят в святая святых, в операционную, где он сможет сам увидеть, так ли эти существа похожи на людей…
- Я прошу уважаемого Джерри учесть, что мало знаком с анатомией и физиологией доппельгангеров и вряд ли без этого смогу адекватно оценивать ситуацию…
- У вас будет время разобраться, — отозвался Джерри. — Однако вы напрасно опасаетесь. Мы устроены точно так же, как люди.
«Откуда вы знаете, как устроены люди?» — чуть не сорвался с языка вопрос, однако Йенс промолчал. Только передернул плечами от догадок. Впрочем, может, он сгущает краски — при больнице ведь есть общий морг. Вот только тел доппельгангеров он там почему-то не видел.
- Я согласен, — наконец сказал он.

Торика

Гасить после одиннадцати часов вечера фонари — таким было наше условие. И люди его приняли. А еще оставлять открытыми все двери, кроме дверей квартир и банков. Нам не нужны человеческие деньги. А всем остальным мы можем пользоваться — магазинами, барами, кафе, игротеками, парикмахерскими, городскими парками, клубами. Можем гулять, не таясь, по улицам, сидеть за столиками в «Остерглоке» или на скамеечках, под чахлыми городскими липами, осыпающими к нашим ногам теплые золотые пятнышки листвы. Бродить вдоль бархатных газонов, загадочно мерцающих розариев и цветочных клумб. Я заметила, что многие цветы закрываются ночью. Как будто и распускаются не для нас, а для тех, других… для настоящих хозяев этого мира. Наш дом — этажом ниже, а здесь, на поверхности, мы гости, и похоже, незваные. Чем дольше живу в Ансдсдорфе, тем больше убеждаюсь — люди нас боятся. И возможно, они правы, мы пришли к ним не с раскрытыми ладонями, мы хотим брать, ничего не собираясь давать взамен. Конечно, мы оставляем людям алмазы и самоцветы в уплату за разные мелочи, но нам ведь не мелочи эти нужны. А что же тогда?
Странно, но вчера я в первый раз спросила себя: а что нам, собственно, от них нужно? Мы хотим почувствовать себя людьми? Что-то вроде игры: мы притворимся вами, а вы оцените, получилось ли? Но мы не любим играть, даже дети доппельгангеров почти не играют. Помню себя маленькой девочкой… единственными моими игрушками были четыре камешка: зеленый с белыми прожилками — обломок малахита; сахарно-зернистый, розовый — кварц; мутно-желтый, округлый, обточенный водой кусочек янтаря, и самый крупный, черно-бело-коричневый, полосатый. Мне нравилось, закрыв глаза, прикасаться к ним, передвигать их мысленно, точно звезды по воображаемому небосклону. Когда веки сомкнуты, делается темно и звезды сияют ярко.
«Камни — самые древние существа на планете», — говорил Джерри. Почему-то мне хотелось ему верить, даже несмотря на то, что он угрожал Йенсу. И хотелось узнать больше, чем он сказал — о камнях и воскрешении мертвых, о живой воде, о человеческих сказках.
Я поднялась сегодня на поверхность не для того, чтобы идти в «Остерглоке». Оживленная пешеходная зона осталась в стороне, и слепым, тупиковым переулком я вышла к зданию городской библиотеки. Скромный светло-кремовый дом с неброской вывеской наверху — хранилище человеческих тайн и единственное место в Андсдорфе, куда, действительно, стоило заглянуть. Но здесь тихо и пусто.
Я толкнула массивную дверь и вошла внутрь.
Странно видеть молчащие книги. Мы привыкли воспринимать их по-другому: через мимику и голос читающего, через взгляд, жесты, освещение и игру светотени. Книга для нас — это прежде всего общение, а не листы бумаги, запертые, точно в тюремной камере, в толстые кожаные переплеты.
Я взяла с полки пухлый томик сказок, и, чтобы оживить текст, стала читать вслух. Авторы — какие-то братья Гримм, если верить обложке. Я понятия не имела, сколько их было, этих братьев, но, предположив, что двое, решила читать за обоих. Ходила по просторному залу, между рядами столиков и декламировала на разные голоса, то за одного «гримма», то за другого. Получился диалог, один брат что-то доказывал, другой соглашался или спорил, но оба оказались отличными рассказчиками.
Джерри прав. Человеческие сказки — настоящая сокровищница древней мудрости. У нас и в помине нет ничего подобного. Доппельгангеры-родители обычно рассказывают детям истории из собственной жизни, маленькие, но яркие эпизоды: о первом выходе на поверхность, о товарищах по школе, о том, как нашли какой-нибудь необычный камень в штольне, да мало ли о чем. Считается, что это интересно и поучительно. Но сказки! Я так увлеклась, что забыла, где я и зачем. Образы разлетались с хрупких пожелтевших страниц, как весенние бабочки, так что я даже растерялась, не зная, какой ловить. Вот, например, дракон. Если отрубить ему голову — на ее месте вырастают сразу две. Что бы это могло значить, задумалась я. Тоже что-то вроде живой и мертвой воды. Если сначала лишить разумное существо памяти, то потом оно становится вдвое умнее. Или, если сказать точнее, не теряет старых навыков, но приобретает новые. Как если бы человека сначала спрыснули мертвой водой, чем бы та ни была, а потом облучили живыми камнями. Тогда он смог бы видеть ночью, как доппельгангер, но и дневной свет его бы не ослеплял. Наверное, так и есть, мы все равно остаемся самими собой, даже если становимся другими.
А вот еще интересный образ и та же философия превращений. Наполненный водой след животного. Если из него попить, можно стать львом, или волком, или козленком. При этом человек обретает внешний вид и инстинкты животного, но сохраняет разум… Странно все-таки получается с «мертвой» водой. У взрослого много стереотипов, которые нужно стереть, чтобы насадить что-то новое, но откуда они у ребенка? Даже совсем маленькие доппельгангеры боятся света. Похоже, наши страхи рождаются раньше нас.
Я не успела додумать мысль до конца. Дверь отворилась, и я даже не поняла, кто вошел, увидела только руку, протянувшуюся к выключателю… и книга выпала из моих ослабевших пальцев.
- Пожалуйста, не включайте свет! — взмолилась я.
Тихий смех был мне ответом.
- Я пошутила, Торика, не бойся.
Я облегченно выдохнула. Да это же поэтесса, которая читала на прошлой неделе в клубе и чьи стихи мне так не понравились, что я чуть не поругалась из-за них с Йоргом.
- Прости, не помню твое имя, — сказала я.
- Лора, — представилась девушка, и я как будто снова увидела ее, осыпанную гранатовыми звездами, закутанную в теплый, струящийся мех. Она прошла на середину залы, распространяя вокруг себя дерзкую, удивительную яркость. — Рада тебя встретить. Я здесь часто бываю, но всегда одна. Что это у тебя?
- Сказочные истории, — я подняла с пола и показала ей слегка растрепавшийся томик братьев Гримм.
- Все человеческие книги — выдумка, — уверенно заявила Лора. — Не ищи в них правды.
- Зачем же ты сюда ходишь?
- Я? — она опустилась на скамейку, положила подбородок на руки. — Читать… размышлять… выдумывать… мечтать… быть наедине с собой… Когда в душе тихо, в ней начинают распускаться стихи.
«Распускаются цветы», — хотелось мне ее поправить, но я промолчала. Небольшое удовольствие общаться с поэтами.
- Ты придешь послезавтра на мое чтение? — спросила Лора. — Новый цикл, «Найди себя», — она посмотрела мне в лицо и усмехнулась. — Понимаю. Не нравится поэзия. Ну, а мне не нравятся все эти бесконечные «дневники наблюдений» за людьми, чужие дни, недели, годы, расписанные до мельчайших подробностей, вплоть до, прости, естественных отправлений.
- Ну… — я собиралась возразить, но не выдержала и рассмеялась. Она права, многие пишут такое.
- Неужели больше не за кем и не за чем наблюдать? — она прикрыла глаза и заговорила нараспев. — «Найди себе двойника в мире деревьев или птиц, в царстве людей или ангелов, среди звезд или камней. Камни — это те же звезды, только одни сияют у нас над головой, а другие под ногами».
Интересно… Да, при всей моей нелюбви к стихам, в этом что-то есть.
- Мой друг, врач Ансдорфской больницы, — несмело начала я, — утверждал кое-что очень похожее…
Лора сидела, опустив голову на руки. По ее лбу и щекам пробегали быстрые радужные тени — это за окном ветер трепал и выкручивал тонкие, почерневшие от затяжных дождей ветви берез, обгладывая с них последние листья. А я рассказывала о драконах, и об оборотнях, о самоцветах и живой-мертвой воде.
- Не знаю, что имелось в виду в сказках, — прервала меня Лора, — но в нашей реке вода точно — мертвая.
- Разумеется, — нетерпеливо бросила я и тут же осеклась. — Что?
- Мари-Луиза, мой двойник, — нехотя пояснила она, — одна из первых, кто сунулся к нам и свалился в реку. Не пойму, зачем они все туда лезут, в воду, в смысле.
- Берега скользкие, — предположила я.
- Не сказать чтобы очень… Так вот, я ее вытащила и доволокла до больницы, но было поздно. Она до сих пор в коме.
Мы обе помолчали. Когда умирают «наши» люди, больно. Но так, наверное, еще хуже. Не жизнь, не смерть, и вырваться не можешь.
- А зачем ты ее вытаскивала? — спросила, наконец, я. — Ведь так не положено, нельзя вмешиваться в чужой выбор.
- Это не выбор, а просто глупость, — возразила Лора. — Она не собиралась умирать. Да и вообще, плевать на все эти «не положено».
«И опять она права», — вынуждена была согласиться я. Она говорит то же самое, что и Джерри: «ты свободна», «ты можешь вмешаться, если хочешь», «ты можешь жить, где хочешь». Не только люди имеют право выбирать — но и мы тоже.

Глава 10.

Торика

В подземном мире не бывает ни зимы, ни лета. Но это не значит, что мы не чувствуем смены времен года. Когда наверху осень — в душе делается уныло и холодно. И облетают — пусть не листья — но бесполезные мысли и мечты, все не написанное, не высказанное, не додуманное до конца… Крутится сухой поземкой под ногами, чтобы весной прорасти лишайниками, грибами и разноцветной плесенью.
Мы с Йоргом полулежали, обнявшись, возле тускло гудящей печки. Оба настроились на Йенса и видели одну и ту же картинку. Я умиротворенно улыбалась: когда рядом со мной Йорг, а в мыслях — Йенс, мир кажется цельным и правильным. Есть у людей такая игрушка — матрешка или, как ее называют иногда, «бабушка». Расписная деревянная куколка, полая внутри, а в нее можно вложить еще несколько таких же куколок, только размером поменьше. Получится нечто с виду похожее, но по сути совсем другое, наполненное, гармоничное и цельное. Вот как я ощущаю мир в такие моменты.
Но сегодня с Йенсом творилось что-то неладное. Я видела, как он хозяйничает у себя на кухне, а у стола на табуретке сидит незнакомый белокурый мальчик с огромными ярко-голубыми глазами, одетый в землистого цвета комбинезончик. Так не одеваются человеческие дети. Окно занавешено плотными шторами, из-под приоткрытой в коридор двери выползают скользкие полоски красного света. Странно, ведь сейчас день. Я с удивлением смотрела, как Йенс наливает ребенку молока и льет в темноте мимо чашки, и по клеенке расползается белая, матово блестящая лужа и начинает медленно капать на пол.
- Послушай, — я толкнула Йорга в бок, — что происходит?
- Шшш, тише…
- Да ладно, они все равно не услышат.
Йенс чертыхнулся и, отвернувшись от стола, стал на ощупь искать возле раковины тряпку, а ребенок точным движением схватил чашку и принялся жадно пить.
- Мальчишка — доппельгангер, — нехотя обронил Йорг.
- Как? — растерялась я. — Откуда?
- Ты меня спрашиваешь?
Йорг сам был растерян, более того — расстроен. Я видела это по двум тонким продольным морщинкам между бровей и по тому, как он нервно комкал в руке выдранный из ковра клочок жесткой овечьей шерсти.
- Мы что-то пропустили… — я упрекала себя за то, что недостаточно внимательно наблюдала за Йенсом. У меня было такое чувство, как будто я легкомысленно оставила без присмотра маленького ребенка. И вот теперь он учудил что-то из ряда вон выходящее, кинул в реку такой камешек, волны — а не безобидные круги — от которого разойдутся далеко.
- Да? — Йорг повернулся ко мне. — А вот твой приятель ничего не пропускает, можешь быть уверена. Поговори-ка с ним!
- Ты имеешь в виду Джерри? — спросила я озадаченно.
- Его, — Йорг мрачно кивнул. — А что? Мы, то есть твои друзья, похищают человеческих детей, почему бы людям не похищать наших?
- Я не верю, что Йенс стал бы… Постой, — я осеклась, — а откуда ты знаешь про похищения?
- Не важно, Торика.
Йенс отрезал кусок хлеба и привычно потянулся к ручке холодильника. Приоткрыл дверцу — и тут же испуганно захлопнул, но несколько горошин золотого света успели выкатиться на кафельный пол. Я видела, как малыш зажмурился, но не заплакал.
- Йорг, — продолжала настаивать я. — Что ты знаешь и откуда? Ты говорил с кем-то? С Джерри? С Силком? Они были здесь? Чего они от тебя хотели?
- Ничего, — он взглянул на меня исподлобья и слегка отодвинулся. — Послушай, отстань. Все очень плохо, гораздо хуже, чем мне казалось вчера.
Меня всегда удивляла его способность драматизировать любую, даже самую обыденную ситуацию. Невероятный паникер.
- Не преувеличивай, — попыталась я успокоить Йорга, но он уже замолчал, замкнулся. Я продолжала рассеянно наблюдать за Йенсом. Такая идиллическая картинка, если смотреть со стороны. Взрослый кормит завтраком ребенка. Правда, делает все неловко, шарит вслепую по собственной кухне, проливает молоко на стол, роняет то одно, то другое. Да и холодильник пришлось выключить из розетки. А в остальном — почти как отец и сын. Такой же малыш мог быть у Джессики с Йенсом, а значит, и у меня с Йоргом. Светленький, голубоглазый… Такие доверчивые и лучистые глаза бывают только у двух-трехлетних детей. Я почувствовала, как теплая волна прошла по сердцу, смывая остатки неприязни и страха. Я больше не верила, что Йенс совершил что-то плохое, наверное, мальчик сам каким-то образом приблудился к нему. Маленьких доппельгангеров — точно неразумных мотыльков — влечет к людям, должно быть, из-за более яркой, чем у нас, человеческой ауры. Недоразумение, — сказала я себе, — разрешится само собой.

Йенс

- Вы понимаете значение того, что происходит? — Элькем, разгоряченный, беспокойный и взъерошенный, сидел напротив Йенса в ординаторской. — Это беспрецедентный случай! Они впервые — вдумайтесь, Йенс! — впервые попросили нас о чем-то. И они готовы пойти на уступки…. впустить нас, открыться перед нами… Это колоссальный шаг вперед в развитии отношений с ними, в нашем эксперименте!
- Я пока не могу представить себе, как это будет происходить, — пожал плечами Йенс. Его волнение уступило место странной оторопи, а та, в свою очередь, сменилась злостью на самого себя. — Поймите, ведь анестезиолог — по сути предохранитель для хирурга! Он следит за состоянием пациента и даст сигнал, если что-то пойдет не так. А работать в темноте, да еще когда пациент… не совсем человек… Это дикость, Поль! Не понимаю, как я мог согласиться на это безумие?
- Операция несложная.
- Неопытный хирург и совершенно неподходящие условия для анестезиолога. Это практически убийство, Поль! И вы хотите, чтобы я участвовал в этом?
- Да, — Элькем вскочил и принялся расхаживать по маленькой комнатушке. Резко обернулся, посмотрел Йенсу в глаза. — Йенс, вы понимаете, что ваш пациент — не человек? Вы давали клятву — все мы давали клятву! — но он — нечеловек!
- Да какая, к черту, разница?!
Элькем покачал головой.
- Это шаг вперед. Поймите, они никогда, ни о чем не просят. Если что-то пойдет не так, к вам, Йенс, не будет никаких претензий. Джерри оговорил, что всю ответственность берет на себя.
- Вряд ли он может взять на себя ответственность перед моей совестью!
Элькем остановился. Замер, немигающим взглядом впившись в Йенса.
- Причем здесь ваша совесть, Хоффман? Да, вы допустили ошибку… ну что вы на меня так смотрите? Разумеется, перед тем, как пригласить вас в проект, я тщательным образом изучил все подробности вашей биографии и карьеры. В конце концов, именно то, что вы — человек одинокий, и послужило доволнительным доводов в вашу пользу… В довесок к вашему профессионализму, разумеется. Вы допустили ошибку однажды, но это вовсе не значит, что вы повторите ее сейчас. Да и кто из нас застрахован от этого? Вы — врач, черт возьми! Извольте работать.
Йенс стоял, сжав руки в кулаки, глядя Элькему в глаза и признавая его правоту. Он должен был отказаться тогда, полчаса назад. Теперь поздно. Он — врач, и он обещал помощь. А значит, сделает все, что будет от него зависеть.
Элькем словно прочитал его мысли. Взгляд его смягчился, ярость на худом, подвижном лице сменилась кривой улыбкой.
- Я буду там с вами, Йенс.

Погруженный в горькие воспоминания, он допивал холодный кофе, когда в дверь постучали. Среди персонала стучать было не принято, и Йенс пригласил несколько удивленно:
- Входите!
Дверь медленно открылась, и в ординаторскую, пошатываясь и держась за дверной косяк, вошел Сергей. Йенс вскочил и усадил его на кушетку. Он не успел ничего сказать, как парень поднял на него сияющие глаза:
- Он приходил ко мне!
- Кто? — опешил Йенс.
- Он! Мой двойник!
Йенс недоумевающе помотал головой.
- Я ничего не понимаю, — признался он.
- Ночью! Я по ночам свет не выключаю, а тут днем… заснул. Сам не знаю, как так получилось. Просыпаюсь — уже темно совсем. Чувствую, есть кто-то… Перепугался, понятно. Хотел уже свет включить, а он первый успел. Схватил фонарик — он у меня на тумбочке лежал, рядом совсем — включил, и… ну, показался вроде как. Я чуть с ума не сошел, когда его увидел!
- И что? — Йенсу стало любопытно. Каков он, двойник? Неужели так похож, как говорят? И каково это — столкнуться лицом к лицу с самим собой?
- Ну…. — протянул Сергей. Потом вдруг улыбнулся: — У него серьги в ухе нет… И прическа другая. Но я узнал все равно.
- Зачем он приходил?
- Не знаю. Он даже не представился. Показался и ушел. Зато вот это оставил, смотрите! — и Сергей достал из кармана и покрутил перед носом Йенса небольшой круглый камешек.
- Топаз? — удивился Йенс.
- А черт его знает, — пожал плечами Сергей, взвешивая камень на ладони. Потом перевел глаза на Йенса. — Погодите, вы хотите сказать, что он чего-то стоит?
- Полагаю, немало. Но продавать не советую — их доверие стоит больше.
Сергей закусил губу.
- Господин Хоффман… Йенс, так что это значит?
- Не знаю, парень. Странно все это.
Слишком много совпадений. Записка от Торики, Сэмми, предложение Джерри… А теперь вот — топаз в бледных пальцах русского мальчишки. А ведь доппельгангеры не вмешиваются, по крайней мере все об этом говорят.
- Что же теперь делать? — спросил Сергей.
- Не забывать оставлять свет включенным на ночь, — серьезно ответил Йенс.
- Не понимаю! То вы говорите, что их доверие дорогого стоит, то тут же предостерегаете… Вы что-то знаете, Йенс? Но мне кажется, тот парень не хотел причинить мне вреда. Просто пришел познакомиться. Наверное, ему тоже больно — ведь у меня голова болит. Кстати, сегодня меньше болит!
Йенс посмотрел в сияющие глаза Сергея. На сердце было тревожно, но не делиться же своими сомнениями с этим мальчишкой. Сперва надо разобраться во всем самому.
Йенс поднялся, протянул Сергею руку.
- Пойдем, я провожу тебя в палату.

В тот вечер Йенс рано ушел домой. Ему казалось, что с тех пор, как Элькем вызывал его в больницу, прошло несколько дней. Столько всего случилось — и обо всем этом стоило спокойно поразмыслить.
Очутившись в своей прихожей, он по привычке потянулся к выключателю, но тут под ногой неожиданно оказалось что-то мягкое, чего еще утром не было. Йенс чертыхнулся и отступил, и сразу понял, что чуть было не совершил ошибку, включив свет.
- Эй! — позвал он, разуваясь и на ощупь пробираясь к торшеру.
Комната выглядела, как склад всевозможных вещей. На столе высилась пирамида из чайных чашек, книги лежали там и здесь, мягкий холмик в прихожей был сооружен из тапочек и кроссовок. Жестяная коробка из-под печенья так и лежала на диване, а вокруг были рассыпаны крошки. Из распахнутой двери гардероба вывалилась целая гора одежды. В этой груде обнаружился и виновник беспорядка. Малыш лежал, накрывшись свитером Йенса и трогательно прижимая к себе его рубашку.
Йенс присел рядом, отогнав мысль о многочасовой уборке, которая потребуется, чтобы привести все в порядок. Ребенок, спавший сейчас в груде его одежды, казался таким маленьким, трогательным и совсем родным. Может, этого ребенка, как и записку, послала Джессика? Вернее, Торика… Да нет, чушь какая! А жаль…
Йенс с неожиданной для самого себя нежностью протянул руку и провел по светлым волосам малыша. Тот пошевелился и открыл глаза.
Поморщился, прищурился, покрутил головой и, наконец, увидел Йенса.
- Йенс хороший! — тихо, словно самому себе, сказал он.
Йенс улыбнулся непосредственной детской оценке, и только потом сообразил: это были первые услышанные им от мальчишки слова.
- Ты не голоден? — спросил он. Мальчик покачал головой.
- А я бы перекусил что-нибудь, — сказал Йенс. — Сейчас поужинаю и отведу тебя к разлому. Что скажешь? Хочешь домой?
Малыш только крепче прижал к себе Йенсову рубашку.
Порывшись в холодильнике и откопав там замороженную пиццу, Йенс разогрел себе ужин. Потом немного прибрался — расставил книги и чашки по местам. До времени д. оставалось еще два часа.
- У меня даже нет никаких игрушек, — словно извиняясь, сказал он малышу. — Разве что — вот…
Он покопался в шкафу и достал коробку шахмат. Мальчишка с радостью принялся крутить в руках черные и белые фигурки.
- Видишь, вот это — белая армия. Это — черная. Понимаешь? Они воюют. Вот это — короли. Цель каждой армии — захватить короля в плен. А вот это… Договорить ему не дали. Малыш схватил двух королей в руки и с довольной улыбкой постучал ими друг о друга.
- Смотри, вот это — Йенс! — маленькая ручонка помахала крепко зажатым белым королем. — А вот это — Йорг! Видишь, как похожи?
Мальчик смеялся открытию, а потом начал перебирать другие фигурки. Он пыхтел, вглядываясь в каждую пешку, видимо, пытаясь найти среди одинаковых деревянных фигурок мальчика, похожего на себя.
А Йенс сидел, пораженный, и смотрел на две непримиримые армии, враждующие не на жизнь, а насмерть, и так похожие друг на друга, что в красноватом свете торшера почти и не отличить, кто где… Армии двойников, зеркально отражающие друг друга, до мельчайших черт, где лишь цвет диктует, кто свой, а кто чужой, и не оставляет ни малейшего шанса на понимание.
- Послушай! — Йенс легонько тронул поглощенного фигурками малыша за руку. — Забудь, что я говорил о войне и о… плене короля. Это просто игра, понимаешь? А короли на самом деле дружат. Ведь они… так похожи!

***

Глава 11. Йенс

Вскоре после одиннадцати Йенс вывел мальчика на улицу. Малыш не пожелал расставаться с шахматами, но коробка была слишком большой для него, поэтому он просто распихал по карманам фигурки. В одной руке стискивал черную пешку, другой — крепко сжимал руку Йенса. Иногда Йенс брал его на руки, и тогда, обхватывая легкое детское тельце, чувствовал под пальцами жесткие фигуры. Надо же, он даже не спросил, как зовут мальчишку.
Йенс чувствовал себя неуютно. Интересно, с точки зрения доппельгангеров он — преступник? Наверняка. Что они могут сделать с ним? Он не знал.
За весь путь до разлома им так никто и не встретился. Медленно двигаясь вдоль земляного вала ко входу в мир доппельгангеров, Йенс пытался не показать свой страх. Наконец, впереди пятном густого мрака завиднелся разлом.
Йенс остановился. Присел на корточки и взял руки малыша в свои.
- Ну, вот ты и дома. Ты ведь сможешь отсюда найти дорогу?
Мальчик кивнул, по-прежнему сжимая в ладошке шахматную фигурку. И смотрел на человека — долгим, странным взглядом, как умеют только доппельгангеры, словно хотел проникнуть под кожу, добраться до того, что называется душой. На Йенса холодным водопадом накатило осознание чуждости этого существа.
Мальчик, наконец, отвел взгляд. Вытянул свою ладошку из руки Йенса, достал из кармана фигурку белого короля.
- Это — Йенс. Ты мне подарил!
Йенс кивнул, не совсем понимая.
- Да, конечно. Бери, если хочешь.
Тогда малыш протянул ему ту фигурку, что сжимал в кулаке — маленькую черную пешку.
- Это — Сэмми. Бери.

Йенс ждал, пока маленькая темная фигурка скроется в черноте разлома. Мысть о том, что Сэмми остался совсем один, тревожила. Может, стоило хоть немного проводить его? «Он — доппельгангер!» — напомнил себе Йенс. «Он теперь — дома! Что еще можно было сделать для него?»
А потом он долго бродил по улицам Андсдорфа, встречая редкие тени и не замечая их глаз.
Он боялся, когда вел Сэмми к разлому, но понимал ли — чего? Маленькая черная фигурка лежала в кармане, рядом с сапфиром Торики — сегодняшний день был щедр на подарки. Йенсу вдруг отчаянно захотелось найти человеческого мальчика, двойника Сэмми. Подхватить на руки, накормить печеньем и показать шахматы. И сравнить, так ли они отличаются от нас — черные копии белых фигур?
Пробродив без цели часа два, Йенс обнаружил себя у входа в «Остерглоке». Постояв минуту перед красноватой вывеской, он решил, что это, пожалуй, кстати — здесь можно выпить. Да, сейчас там доппельгангеры. Но они же не вмешиваются в дела людей, а, значит, не помешают ему напиться.
Йенс решительно толкнул дверь. В призрачном зале плескались тени, окружая его, щекоча взглядами. Йенс сунул руку в карман и крепко сжал подарок Торики. Она предупреждала его, что ходить к разлому опасно. Она предупреждала, что не стоит приближаться к темному крылу. Сегодня он был на половине доппельгангеров и у разлома. А сейчас пришел сюда. Зачем? Даже если его ангел-хранитель, Торика, здесь, разве сможет Йенс увидеть ее?
Он постоял у входа, пытаясь сообразить, где же стойка бара. Его нетерпеливо коснулись чьи-то руки, едва-едва, как касается в жаркий день разгоряченного тела прохладный ветерок. Чуть подтолкнули, и он понял — они помнят. Помнят его неуверенную игру на фортепиано, и… просят? Еще вчера Йенс не поверил бы в это, но сейчас и здесь, чувствуя пальцами жесткие контуры сапфира Торики, он был готов поверить.
- Я… не могу играть сейчас, — негромко сказал он. — Простите. Но, может быть, вы… разрешите посидеть с вами? Я бы хотел выпить…
Руки, одинаково легкие, быстрые и прохладные, словно океанские волны, повлекли его вдоль стены и вынесли к берегу — высокому столику у окна. Кто-то поставил перед ним высокий бокал — красный свет уличного фонаря отразился в нем изящной линией.
Яблочный шнапс. Йенс опустошил бокал, но чья-то заботливая рука уже поставила рядом целую бутылку.
- Спасибо, — сказал Йенс в пустоту, не зная, к кому обращается, но надеясь, что благодарность доберется до сердец его сегодняшних хозяев, а не зависнет в воздухе тяжестью непонимания.
Черные пешки. Черные фигуры. И он — белый король. Так, Сэмми? Король не потому, что богат, и не потому, что властен. Из богатства: синий камешек, завернутый в мятую бумагу — призрачная корона из доверия и внимания. И какая уж тут власть, когда в одиночку против всей их армии, и в его распоряжении есть один лишь шаг. Йенс только теперь понял, почему один — король просто не видит дороги, он слеп, и вся надежда сейчас на милосердие черных фигур.
«Здесь ли ты, моя черная королева?»
Йенс скользил взглядом по залу, но видел лишь тени среди теней.
- Торика! — тихонько позвал он. Рядом раздался шорох, и Йенс обернулся туда:
- Вы знаете женщину по имени Торика? Я ищу ее. Она нужна мне. Понимаете?
Он встал с высокого табурета, покачнулся, ухватился за стену.
- Послушайте! Мне нужна Торика! Пожалуйста! Если ты здесь… Ты здесь? Торика?!
Снова руки и тихие, как шелест ветра, голоса. Его пытались сдержать, но он не слышал, сбрасывал их прикосновения. Он видел теперь в темноте, или ему казалось, что видел, и шел, спотыкаясь, задевая углы столов и стульев, прямо в центр зала, с твердым намерением отыскать ту, которая была нужна ему. Наконец, наткнувшись на серьезную преграду барной стойки, остановился и огляделся. Вокруг сидели бесчувственные фигуры — шахматы, простые деревянные фигурки, которым дешевый мастер не вырезал даже глаз.
Белый король устало снял корону и вышел из зала.

Их много, безмолвных, неумолимых, страшных. Лиц не разберешь — только силуэты, черные, но кажущиеся серыми на фоне абсолютной черноты разлома. Идут, плотной стеной, и первая мысль — почему они идут все, сразу? Ведь шахматы — тонкая игра, когда врага хитроумно заманивают в ловушку, интригуют, эстетствуют, выбирая смерть. Неужели он был неправ, и в шахматы выигрывает лишь тот, на чьей стороне сила?
Едва понимая это, Йенс видит у себя в руках охотничью винтовку. Мгновение колебания. Он врач, он лечит, а не убивает… Но ведь это не люди! Это всего лишь игра, и перед ним — деревянные фигурки!
Йенс взводит курок, палец неожиданно привычно ложится на спусковой крючок. Выстрел. Еще один. Серо-черное облако впереди редеет, земля усыпана обломками… Йенс опускает ружье. Теперь, когда фигуры рассыпаны в щепки, он видит, что они белые.
Почему он не замечал этого раньше? Почему не понимал, что они лишь покрыты черной краской, а ведь на самом деле — сделаны их того же материала? Он, не в силах идти, пробирается ползком к обломкам и видит лица… Неужели и этого он тоже не видел?!
Лица, незнакомые, спокойные, будто и не мертвы вовсе… Йенс медленно осматривает каждое и вдруг замирает. Светлые волосы, неподвижно глядящие в небо светлые глаза, серьга в ухе.
- Сергей?
Его бросает в дрожь. Теперь лица знакомы. Вон — Поль Элькем, а там — Петер Лемес, вон Питерсон… А чуть в стороне — Джессика. Джессика?!
Он касается ее тела, гладит, щепки занозами ранят пальцы. Кровь, густая, темная, течет по рукам, но ее не видно на лаковой черной поверхности. Йенс подносит руки к глазам. Белый король? Разве он белый? Он такого же цвета, как и все они…
Последнее, что он слышит — тихий голос:
- Йенс хороший!

Йенс сел. Оказалось, он спал на диване и одетым. Даже ботинки не снял.
Он прижал ладони к лицу. Его трясло.
Эти сны были настоящим проклятьем. Хорошо еще, что операция не завтра…
- Йенс хороший! Не надо плакать!
Йенс резко обернулся. Рядом с ним на диване сидел Сэмми.

Торика

Я сидела в Остерглоке за своим любимым столиком у окна. Одна. Джерри отказался пойти, сослался на занятость, а Йорг, может быть, и пошел бы… но я от него устала в последнее время. Он все время говорит что-то странное. Что Земля больна, и что Андсдорф — это гнойный нарыв на ее теле. Что людям нельзя было соприкасаться с доппельгангерами, потому что не следует встречаться двойникам, они столь же несовместимы, как вещество и антивещество. Где он таких слов понабрался? Ведь Йенс — не физик. Мне иногда кажется, что Йорг настроен не на одного Йенса Хоффмана, а еще на десяток людей в городе. Считается, что такое невозможно, но кто знает? Йорг часто ведет себя не так, как другие. Не работает больше двух лет и не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести. Часами бродит по улицам или сидит дома в тишине. Размышляет и рассуждает. Ему бы книги писать. Но когда я пытаюсь ему советовать, только смеется и отвечает, что все давно написано, а если нет — то значит, оно того и не стоит.
Я задумалась о Йорге и не заметила, как он вошел. Как всегда мрачный и сосредоточенный. Что-то бросил вполголоса на ходу и направился к стойке. Не увидел меня или сделал вид, что не увидел. Должно быть, обиделся, что не позвала с собой. Слегка задетая его невниманием, я привстала и махнула рукой, но тут же поняла свою ошибку: это был не Йорг, а Йенс. Как я могла их спутать? «Что-то в нем изменилось, — сказала я себе, приглядываясь к Йенсу. — Он ведет себя, как один из нас».
Я смотрела, как он напивается — ни один из нас не смог бы выпить столько, — и почти физически чувствовала, как его мысли тянутся ко мне сквозь разделяющее нас пустое пространство, яркие и тонкие, словно разноцветные нити. Зеленые ниточки надежды, темные и тягучие — отчаяния и хрупкие золотые паутинки… любви? Глупости, не может человек любить доппельгангера.
То, что Йенс пришел сюда ради меня, я поняла еще раньше, чем он успел произнести мое имя вслух. В какой-то момент мне даже захотелось встать, взять его за руку и проводить домой, как заплутавшего в чужом городе ребенка. Но я сдержалась. У меня нет права вмешиваться в его жизнь. Ему не нужен доппельгангер, ему нужен человек, способный любить, сочувствовать и заботиться. Люди умеют это гораздо лучше, чем мы.
Хорошо, что Джерри остался в больнице. Хотя я почему-то не сомневалась, что он все узнает. Он всегда обо всем узнает, во всяком случае о том, что касается меня. «Возможно, он следит за мной, как за человеком», — пришла мне в голову забавная мысль. Понятия не имею, может ли доппельгангер наблюдать за доппельгангером, но в тот момент мне было весело и жутко это представлять. Стеклянный мир, в котором все видят друг друга насквозь и ни у кого нет тайн — наверное, это не так уж и плохо.
Как только дверь за Йенсом захлопнулась, по залу пополз шепот. Не то, чтобы это выглядело так необычно — человек, который ищет своего или чужого двойника, но имя Йенса Хоффмана было у всех на слуху. Говорили бы прямо, что ли, а не перешептывались за спиной. Первый раз в жизни мне стало неловко от всеобщего внимания, захотелось стать маленькой и неприметной для чужих, осуждающих взглядов.
Я поспешила выйти из кафе. Поежилась от холода, взглянула в белое, выцветшее небо, почти лишенное живых переливов и оттенков и только у самого горизонта подсвеченное мутной зеленой звездой. Скоро зима, уже вьется в воздухе острыми снежинками, дышит в лицо морозным ветром. Я свернула с Банхофштрассе в боковой переулок, собираясь добраться до разлома кратчайшей дорогой. Но маленькая улочка оказалась запружена толпой. Все стояли, задрав кверху головы, и высматривали что-то на крыше жилого дома.
- Что случилось? — спросила я и тоже посмотрела вверх.
- Второй за сегодня, — отозвался один из зрителей.
По карнизу четырехэтажного здания шел маленький мальчик, босой, в синей байковой пижаме. Двигался он уверенно, как доппельгангер, очевидно, видел в темноте. Но доппельгангерам разрешается подниматься на поверхность не раньше, чем с десяти лет, а ребенку казалось на вид не больше пяти. Значит, все-таки человек? Что он делает там, наверху?
- Лунатик, — произнес кто-то рядом со мной.
- Но ведь нет луны, — удивилась я.
- Так называют человека, который во сне ходит по крышам, — пояснил собеседник.
Я, наконец, обратила внимание, с кем разговариваю. Высокий парень в серебристой ветровке и с холщевым рюкзаком за плечами.
- А он что, спит?
- Кто ж его знает… Они только последние две недели стали появляться, раньше не было. Не сорвался бы. Хотя они обычно не падают. Падают только те, кто вниз смотрит, а у него глаза закрыты.
- Да как ты отсюда видишь его глаза? — возмутилась я и пошла прочь с тяжелым сердцем. Конечно, совпадения. Но у меня в голове все каким-то странным образом связалось: Джерри с его «живой и мертвой водой», Йенс, Йорг и его мрачные пророчества, лунатики-дети. Еще Сэмми, живущий у Йенса. Ребенок-доппельгангер не пришел бы к нему сам, значит, его кто-то подбросил… но зачем? Почему-то мне очень не хотелось отвечать на этот вопрос.

***

Глава 12. Торика

Войдя в комнату для врачей, я сразу увидела — что-то стряслось.
Джерри, если не ты — тогда кто? — говорила Марайка чуть ли не со слезами в голосе. — Ведь он умрет! Он умирает… Никто из нас не может оперировать, только ты.
Я же согласился, — отвечал Джерри, бледный и растерянный. — Но вы сами понимаете… какой у меня опыт.
Что случилось? Кто умирает? — спросила я, и все повернулись ко мне.
Ты что, ничего не знаешь, Торика? Позавчера ранили Лесли, сын Марайки.
Ему только-только исполнилось одиннадцать, это был его первый выход на поверхность. Человек стрелял в него.
У него плечевая кость раздоблена, — всхлипнула Марайка. — И инфекция…
Позавчера у разлома какой-то сумасшедший открыл стрельбу из охотничьего ружья, — объяснил Силк. — Ранил мальчика и еще одного из наших… но у того все вроде обошлось, я его перевязал, и он спустился в обратно в подземный Анд, даже не захотел остаться в больнице. А Лесли здесь, ему нужна операция, иначе все может плохо кончиться… Разве в Анде об этом не говорят? — добавил он, прищурившись.
Нет, — ответила я, — как ни странно. Во всяком случае, я ничего не слышала.
Прекрасно, — кивнул Силк. — Надеюсь, и ты тоже не будешь болтать попусту?
Это было разумно. Если поощрять слухи, эксперимент можно считать провалившимся. Кто-то досочинит подробности, приукрасит, напустит зловещего тумана, кто-то ударится в панику и отреагирует неадекватно… И тогда доверие между доппельгангерами и людьми, и без того шаткое, рухнет, как карточный домик.
Я оперировал только раз в жизни, пять лет назад, — пожаловался Джерри. — Но у других и такого опыта нет. Так что придется мне.
Я видела, что он боится, но изо всех сил пытается скрыть свой страх. Разумеется, безуспешно.
А почему не попросить человеческих врачей? — удивилась я. — У них есть настоящие хирурги, они могли бы помочь, разве нет?
Нет, — отрезал Джерри. — Люди не могут оперировать в полумраке, они ничего не увидят, а мы не можем позволить облучать нашего пациента электрическим светом. Впрочем, анестезиолога мы попросили, Йенса Хоффмана твоего. Так что, будем работать вместе, — он криво усмехнулся. — Тут и пообщаемся. Ладно, Торика, потом поговорим.
Он вынул из шкафчика и стал надевать шелестящий зеленый халат, путаясь в нем, точно человек в темноте. Марайка следила за ним с испугом, и я ее прекрасно понимала.
Джерри, — заметила я, — вот сейчас ты противоречишь собственной теории. Почему пациента под общим наркозом нельзя оперировать при свете? Его сознание отключено, стереотипы и установки — все пусть и не стерто, но приостановлено. Если организм доппельгангера устроен так же, как человеческий, а единственное отличие — в наших мыслях, то чем может повредить свет, когда мысли выключены?
Не знаю, Торика… послушай, — взмолился Джерри, — правда, ничего не знаю. Теория теорией, но на практике все выглядит совсем по-другому. Как врач, я не имею права рисковать… хоть я никакой не врач на самом деле. Это у людей — врачи.
Я присела на край стола, на душе было тяжело и муторно. Как неловко все получается, как неудачно. Любая злая случайность или непродуманный поступок способны вызвать страх. А общаться с напуганным чужаком — все равно, что кричать в горах. Достаточно одного резкого звука, и на тебя сойдет лавина.
А что стрелок? — полюбопытствовала я.
У нас нет огнестрельного оружия, — ответил Джерри, закончивший переодеваться. — Но это не значит, что нас можно безнаказанно расстреливать. Мы до него доберемся, до этого негодяя, обещаю тебе, — добавил он обращаясь не то ко мне, не то к Марайке.
Джерри, ты параноик, — устало сказал Силк. — Произошел несчастный случай, люди обещали во всем разобраться и уже разбираются. Больше такого не повторится. Не надо устраивать истерик… ну, и, вообще, иди, занимайся пациентом.
Я вышла из ординаторской вслед за Джерри, но направилась не в сторону операционной — разумеется, врачам сейчас не до меня — а зашла в одну из пустых палат, легла на кушетку и закрыла глаза. Настроилась на Йенса… Вот он торопится по длинному коридору — кажется, это коридор-шлюз между человеческой и доппельгангерской половиной. Поль Элькем шагает, распахивая по пути многочисленные двери и уверенно углубляясь в почти непроницаемую для человеческого зрения темноту.
Сегодня я воспринимала Йенса как-то иначе: не просто видела, а словно чувствовала его болезненную нерешительность, сомнения, страх. Слабый огонек неприязни к Джерри и ко всем нам, который — только дунь — разгорится в настоящий пожар. И в то же время любопытство, интерес, почти радостное ожидание чего-то… На меня обрушился контрастный душ эмпатических ощущений. Я точно в полусне наблюдала за подготовкой к операции: капельница в вену, рукав тонометра на предплечье здоровой руки… широко раскрытые, испуганные глаза мальчика, завороженно следящие за умелыми пальцами Йенса.
Джерри вошел в операционную и даже не поприветствовал коллег. Зря он так. Я-то знала, что это от растерянности, но люди могут обвинить его в высокомерии.
Считай до двадцати, — велел Йенс пациенту, и мальчик дрожащим голосом начал считать, пока тот делал что-то с капельницей.
Все, — услышала я почти спокойный голос Джерри, — подействовало. Лоренс, отверни лампу немного в сторону, мне слепит глаза. Хоффман, вы так что-нибудь видите?
Трудно доппельгангеру работать бок о бок с человеком. И я горжусь тем, что они справились.
Джерри сказал, что сын Марайки поправится, и по тому, как он улыбался, выйдя из операционной, я поняла, что так оно и будет. Но мне не понравился его разговор с Йенсом — вернее, даже не разговор, а пара как бы невзначай брошенных реплик.
«Прекрасно, Хоффман, спасибо». И с тонкой усмешкой: «Йенс, а присоединяйтесь-ка к нам. Нам нужны хорошие врачи. Такие, как вы». «Хотите стать одним из нас? Научиться видеть в темноте не так сложно, как вы думаете.» А потом понизив голос до шепота, так, чтобы не услышали стоящие рядом Лоренс и Элькем: «Между прочим, та, кого вы ищете, часто бывает здесь». Кровь бросилась мне в голову при этих словах, и я не расслышала, что ответил Йенс. А может быть, и ничего не ответил, настолько был ошарашен.
Еще через пятнадцать минут Джерри ворвался ко мне в палату, смущенно и счастливо улыбаясь. Но я видела, что он чем-то встревожен.
- Устал, Торика, — признался мой друг, на ходу сбрасывая операционный халат. — Это такое напряжение… ведь я не профессионал. А ответственность большая. И мальчишку жалко, я бы потом себе не простил, если что.
- Ты молодец, — ответила я искренне. — Никто не справился бы лучше. А как тебе Йенс?
- Ну, что Йенс? — Джерри сразу насторожился. — Он врач, конечно, знает свое дело. Но… Торика, а может, пойдем куда-нибудь, пообщаемся… Хочу заползти в укромный уголок, и чтобы никто не околачивался поблизости. Пойдем в лабораторию, что ли? Кстати, у меня там есть интересная вещь… — добавил он, понизив голос, точно заговорщик.
Я думала, что Джерри покажет мне какой-нибудь очередной «живой» камень или рентгеновский снимок, но он извлек из шкафчика блестящий никелированный кофейник и початую упаковку растворимого кофе.
- Вот, у людей одолжил вчера, — заявил он с гордостью, включая прибор в розетку. — Ты когда-нибудь пила кофе, Торика?
Я покачала головой и с любопытством понюхала раскрытую пачку.
- Нет… только видела, как пьют люди. Тебе Элькем дал?
- Нет, один из ассистентов, не помню, как его… не важно. И знаешь, прекрасно бодрит. Я вчера попробовал глоточек — словно заново родился, — он щедро плеснул напиток в пластиковый стаканчик и протянул мне.
Я отхлебнула густую темно-бурую жидкость, пахнущую сытно и терпко. Второго рождения не испытала, но вкус понравился. Люблю горькое — оно всегда настоящее, не имитант, не обманка.
- Так что ты хотел сказать?
Джерри виновато вздохнул.
- Что тут скажешь? Мне сегодня невероятно повезло. И Марайке, и Лесли… Все могло кончиться гораздо хуже. У меня вначале руки дрожали, ты понимаешь? Какой из меня хирург, если у меня дрожат руки?
Я молча кивнула, чувствуя, что ему нужно выговориться.
- Я устал от постоянного непрофессионализма… во всем. Мне стыдно перед людьми, Торика. Что они могут о нас подумать?
- Что у нас плохо развита медицина, — предположила я. Это было полуправдой, потому что на самом деле медицины у нас вообще нет.
- А что у нас хорошо развито? — возразил Джерри. — Каждый занимается чем хочет, то одним, то другим. Сегодня добывает камни, завтра строит дома, послезавтра пишет книги. Никто ничему по-настоящему не учится. Так, хватают по верхам, где-то что-то. Общество непрофессионалов. Посмотри, как все устроено у людей. Человек выбирает себе какое-то одно занятие — раз и на всю жизнь. И всю жизнь совершенствуется в нем, набирается опыта. Поэтому и врачи у них есть. И хирурги, и анестезиологи… Заметь, ведь Хоффман не станет сам оперировать. Его учили давать наркоз, и этим он будет заниматься, и ничем другим.
- Ты как-то упрощаешь, Джерри, и вообще… — я чувствовала в его рассуждениях нечто неправильное, да и поговорить мне хотелось о другом. О Йенсе, а не об общественных устройствах. — Люди меняют занятие, и врачи меняют специализацию. И с чего ты взял, что у нас никто не учится? Можно ходить в профессиональные группы, слушать чтения, работать вместе с мастерами… Можно слушать лекции в университете вместе с двойниками-людьми. Так много возможностей учиться. И никто никого не заставляет прыгать с места на место, хочешь — занимайся чем-нибудь одним.
- Заставлять-то не заставляют, — Джерри медленно кивнул, — но все равно все прыгают.
- Ищут себя.
- И что, находят? Торика, чему-то простому можно научиться в профессиональных группах, но не медицине. Люди учатся по семь-десять лет в университете, чтобы стать врачами. И становятся. А мы? Вынуждены просить их о помощи, унижаться, признаваться в собственном бессилии и неумении. Ведь это позор. Не надо, Торика, не спорь, ты ведь знаешь, что я прав.
Я была уверена, что он не прав, и не видела никакого позора в том, чтобы попросить о помощи. Врачей у нас нет не потому, что мы не умеем учиться, а потому, что редко болеем. Каждый камень отдает нам свои силы и свет, наши дома вырастают из скал, а пища созревает у нас под ногами. Мы живем в симбиозе с природой, а люди постоянно с ней воюют, вот в чем разница. Для войны нужно много оружия: всяческие устройства, механизмы, машины, компьютеры, сложные технологии. Для дружбы достаточно просто пожать протянутую тебе руку. Поэтому у нас так же нет ни химии, ни физики, а есть единая наука о природе, о том, как существовать в гармонии с миром и с собой.
Но я знала, что нет смысла спорить с уязвленным мужчиной. К тому же я его понимала, он влюблен в медицину и хочет постичь ее тайны любой ценой. Вот только существовала одна цена, которую мне совсем не хотелось платить.
- Джерри, ты хотел что-то сказать о Йенсе Хоффмане?
- Да, Йенс… Торика, понимаешь, мне не нравится его любознательность. Само по себе качество неплохое, но, если бы он не лез в наши дела… Я знаю, что ты переживаешь за Йорга (значит, не знает, что я тоже подключена?), но мне бы хотелось, чтобы ты разделила себя — и Йорга, Йорга — и Йенса. Ты свободна и не обязана ни за кем следовать, Йорг тоже не обязан. Но это его дело. И еще мне не нравится…
«Вот сейчас он заявит, — подумала я, — мне не нравится, что он ищет тебя, Торика. Чего он хочет? — и добавит. — Я тебя не отдам!» Не сказал, только задумчиво улыбнулся.
- … не важно. Я не собираюсь его убивать, хочу только, чтобы он уехал из Андсдорфа. (честно, Джерри, как это честно! Я восхищалась им в тот момент). Или сам, или пусть Элькем его уволит, мне все равно. Какое-то у меня нехорошее предчувствие в отношении Йенса, если хочешь интуиция подсказывает, что-то должно случиться. Пусть уедет, а ты останься.
Он почти умолял меня, а я почти поверила ему. Зря не поверила до конца. Интуиция — это всегда серьезно.

Йенс

Руки еще дрожали, а глаза болели от напряжения. Хотелось закрыть их, тем более, что разницы все равно не было никакой — Йенса окружала тьма. Он поддался искушению: устроился на полу пустой ординаторской и опустил веки. Минутку отдохнуть, а потом вернуться на половину людей…
Но все равно он видел перед внутренним взором красные пятна ламп и матовую поверхность ширмы, отделяющей его от Джерри — точно так же, как пальцы продолжали чувствовать биение вены и катетер, который приходилось вводить практически на ощупь. Понимал ли Джерри, как рисковал? Понимал ли он сам, Йенс Хоффман, опытный анестезиолог, какое безумство только что совершил? Понимал ли Элькем, какую оветственность взвалил на себя? Впрочем, Элькем, наверное, понимал. А вот Йенса колотил озноб запоздалого страха.
Наконец он поднялся с пола, на котором лежал. Он и не заметил, как уснул здесь… Как все же удобно, что в их ординаторской пол устлан соломой!
Йенс выбрался в коридор. По сравнению с ординаторской здесь было светлее — в конце коридора горела красная лампа, отмечающая поворот. Туда ему и нужно — словно мотыльку, на этот красный огонек, потом повернуть, выйти за дверь и окунуться, наконец, в желтоватую дымку солнечного света.
Свет вдруг стал желанен и необходим. Йенсу казалось, минута промедления убьет его, растворит во мраке и забвении, сделает чужим для того, другого, привычного мира. Йенс обезумел, как голодный, почуявший запах свежего пшеничного хлеба, и бросился по коридору. И чуть не налетел на нее.
Темный силуэт в слабом, тусклом свете все еще далекой лампы. Бесшумные шаги и легкий вскрик, когда он чуть не налетел на нее в темноте. Голос… и похож, и не похож.
Йенс остановился.
- Простите…
Ему казалось, он слышит ее дыхание — легкое, учащенное. Его сердце стучало громче, и он боялся не услышать ее слова. Пусть она скажет, хоть что-нибудь… Но она не говорила — притаилась, спряталась под защиту мрака. Замерла, но он не чувствовал ее страха. Йенсу казалось, что она тоже чего-то ждет…
- Джессика?
И тут же почувствовал, как что-то оборвалось. Она будто сжалась, отступила.
- Нет, — тихий ответ, он едва расслышал ее слова.
И шорох шагов по коридору, в темноту, прочь от красного света. Только тогда Йенс понял свою ошибку.
- Торика! — крикнул он. — Торика, прости! Вернись, прошу тебя!
Слова эхом отскочили от стен, затерялись среди соломы на полу, и снова стало тихо. Она не вернулась. И не ответила.
Йенс, забыв о жажде света, стоял посреди темного коридора, не зная, что теперь делать. Надо же было так ошибиться… Он сунул руку в карман и, привычно сжав сапфир в кулаке, поплелся к выходу из темного крыла.

- Устали, Хоффман? — Элькем встретил Йенса в коридоре человеческого крыла и дружески похлопал по плечу. — Отлично сработано! Сегодня отдыхайте. Завтра тоже. Если что случится — вызовем.
Йенс не заставил себя упрашивать и сразу же отправился домой.
На улице еще не стемнело. Было даже как-то непривычно возвращаться домой засветло, любуясь отражением тусклого осеннего солнца в окнах домов, встречаясь взглядом с людьми, гуляющими или спешащими домой. Провожая взглядом молодую женщину, неторопливо катящую коляску, Йенс подумал, что можно было бы погулять с Сэмми по городу. Сходить в парк, послушать звуки спящего леса, вдохнуть аромат соснового бора за городом… Ночью, конечно.
Остановившись у двери в квартиру, Йенс несколько раз громко постучал. Выждав с минуту, открыл дверь. Вместе с ним в прихожую ворвался свет, но ненадолго. Йенс в темноте снял плащ, скинул обувь и едва ступил на порог комнаты, как загорелся ставший уже привычным красный свет. Несмотря на усталость, Йенс улыбнулся. Его ждали, и от этого на душе становилось теплее.
После ужина они играли в прятки, а потом Йенс, усадив Сэмми на колени, рассказывал ему сказку про Белоснежку и гномов. Впрочем, сперва пришлось объяснить, что такое снег.
Сказки Йенс помнил плохо, к тому же то и дело удивлялся странной жестокости, царившей в них. Когда он худо-бедно добрался до отравленного яблока, Сэмми спросил:
- А тетя умрет?
- Нет, — поспешно ответил Йенс. — Конечно, нет. Это же сказка, а сказки всегда хорошо заканчиваются! Слушай дальше.
Сэмми прильнул к нему, доверчиво положив голову ему на грудь, и Йенс продолжил:
- Гномы положили Белоснежку в хрустальный гроб, гроб отнесли в пещеру, и там она лежала совсем одна целый год…
- А ей не было скучно?
- Нет, Сэмми. Она же спала!
- Люди очень много спят, — рассудительно заметил мальчик. — Йенс может проспать всю ночь! А год — это больше ночи?
- Намного больше.
- Тогда она, наверное, тоже днем ходила погулять…
- Нет, Сэмми. Ведь гномы приходили к ней каждый день, и каждый день видели ее спящей.
- Значит, она гуляла ночью. Она могла играть с другими гномами…
Мальчик поднял глаза и испытующе поглядел на Йенса:
- С теми гномами, которые по ночам выходили наверх.
Йенс почесал в затылке. Гномы-доппельгангеры? Братьям Гримм такое и не снилось… Впрочем, почему бы и нет? Сказки ведь не берутся ниоткуда, они — лишь отражение жизни, ее проекция на чистое детское сознание. Так почему бы гномам не быть доппельгангерами, а отравленному яблоку — ключом в их подземный мир? А ведь, быть может, именно такой концовки и хотел Сэмми?
- Ты прав, малыш, — сказал, наконец, Йенс. — Из глубин пещеры вышел принц и увел Белоснежку с собой в подземное королевство. И жили они долго и счастливо.
Сэмми затих. То ли задремал, то ли представлял себе подземного принца и его возлюбленную.
А Йенс думал о том, какое же отравленное яблоко готов предложить ему Джерри.

- Йенс! Вставай!
Йенс с трудом открыл глаза, но ничего не изменилось. Только что он спал глухим сном без сновидений, и теперь перед глазами — мрак. Он снова закрыл глаза и собрался отвернуться к стенке, но его потрясли за плечо и настойчивый голос произнес:
- Йенс! Ну вставай! Ты обещал!
Йенс сел, потряс головой. Голова казалась пустой, но очень тяжелой. Пока Йенс раздумывал над этой странностью, Сэмми забрался к нему на колени.
- Ты обещал! — требовательно повторил мальчик.
Да, он обещал. Обещал выйти с ним на прогулку, сходить в городской парк, покачаться на качелях, и, если повезет, увидеть енота и даже покормить его с рук. Ничего не поделаешь, придется вставать.
Йенс протянул руку, нашаривая брюки.
- Свет… — промычал он спросонья.
Сэмми понял. Щелкнул выключатель, комната наполнилась тусклым красным светом. Отогнать сонливость он не мог, но брюки и рубашка нашлись сразу. Пока Йенс одевался, Сэмми в нетерпении прыгал вокруг.
Что же ты тут делаешь, странное существо? — в который раз подумалось Йенсу. Жил бы со своими, ходил бы гулять с мамой или папой… А ты сидишь в квартире у странного типа, который днем оставляет тебя одного и уходит на работу, а ночью спит. Зачем ты вернулся? Как ты нашел меня? Как долго еще пробудешь со мной?
Этими вопросами Йенс задавался часто, но ответов не находил. Как мог Сэмми вернуться в ту ночь, ведь квартира Йенса довольно далеко от разлома? Как попал в квартиру? Впрочем, он сам был тогда так пьян, что вполне мог забыть запереть дверь. Но это не объясняло главного — зачем мальчик вернулся?
Одевшись, Йенс достал с полки любимое печенье Сэмми, вышел в прихожую, подхватил плащ.
- Ну, ты готов?
Сэмми бросился к двери.
Им повезло с погодой. После вечернего дождя небо расчистилось, и Сэмми шел, перепрыгивая через лужи, или останавливался и глядел на свое отражение на гладкой поверхности воды. Отсюда было далеко и до разлома, и до Банхофштрассе с ее магазинчиками и кафе, поэтому ни людей, ни доппельгангеров им не встретилось. Йенс не спеша шел по тихим узким улицам, с улыбкой глядя на малыша и беспокоясь, когда тот надолго терялся в сгустках темноты между красными фонарями.
Он боялся признаться себе, что беспокоился вовсе не за Сэмми. Что может случиться с доппельгангером на темной пустой улице? Это Йенс здесь слеп, словно новорожденный котенок, а Сэмми-то прекрасно видит его, и раз уж вернулся к нему от самого разлома, значит, и теперь не заблудится. Нет, Йенс боялся того, что Сэмми сам захочет потеряться. Что убежит, пока Йенс осторожно пробирается между лужами и тихонько зовет его, и больше не вернется. Тогда больше не будет разбросанных по кухне ботинок, книг, акккуратной стопочкой сложенных в ванну, а на диван можно будет лечь, не стряхивая предварительно крошек от печенья. Тогда квартира вновь опустеет, станет привычной и комфортной, днем ее будут щедро заливать солнечные лучи, а вечером — яркий желтый свет. А Йенс снова останется один.
Он гнал прочь мысль о том, что так все и случится, рано или поздно. Не может доппельгангер жить у человека, как человек не мог бы жить среди животных. «Человек возвращается к человеку» — вспомнил Йенс. Откуда это? «Маугли», кажется? Надо будет рассказать Сэмми эту сказку…
У входа в парк пропали, затерявшись в остатках листвы, красные фонари и вывески, и Йенс достал карманный фонарик — такой же, как у Сергея, только послабее. Сэмми недоверчиво покосился на него, отпрянул от луча и побежал по аллее вглубь парка.
Енотов, к разочарованию Сэмми, они так и не нашли. Накачавшись вдоволь на качелях, решили устроить пикник и съесть захваченное из дома печенье. Пока Йенс шарил беспомощным лучом фонаря по стволам деревьев, Сэмми увидел лавочку и потащил Йенса туда.
Скамейка была мокрая после дождя.
- Подержи! — Йенс отдал мальчику фонарик, снял плащ и растелил его на сидении. — Садись.
- Йенс, смотри!
Луч фонарика упал на белый прямоугольник, лежащий на асфальте рядом со скамейкой.
- Это что?
- Мусор! — уверенно сказал Йенс и поднял листок, чтобы бросить в урну. И замер.
- Сэм… Посвети-ка сюда!
Света от фонарика не хватало, к тому же на мокрый листок налипли хвоинки и песок. Мелкие буквы на тонкой дешевой бумаге слились от дождя в грязное пятно, крупные расплылись, но их очертания еще угадывались.
«Нет доппельгангерам! — сложил, наконец, из размякших букв Йенс. — Стоп, эксперимент!»

***

Глава 13. Йенс

Сэмми с любопытством разглядывал уродливые кляксы расплывшихся от влаги букв.
- Это «S»… А это какая буква, Йенс?
- «D», — Йенс решительно скомкал листовку. — Ничего интересного, Сэмми. Просто реклама. Мусор.
Сэмми кивнул разочаровано, но тут же вспомнил про угощение.
- Йенс, а печенье?
- Ой, и верно! — попытался улыбнуться Йенс и полез в карман. — Вот, держи!
Глядя, как мальчишка уплетает печенье, Йенс думал о том, что придется еще раз отвести его к разлому, и строго-настрого запретить вылезать на поверхность. Здесь, похоже, скоро станет опасно для малыша. Возможно, это следовало бы сделать прямо сейчас… Йенс прикинул расстояние — до разлома отсюда далековато, Сэмми устал, хоть и говорит, что ни капельки. Завтра выходной, они успеют поиграть, рассказать множество сказок, Йенс приготовит ужин — готовить он не умеет, но ради такого случая расстарается, — а ночью отведет мальчика домой. Йенс решил так и сделать, забыть про все, позволить себе просто быть счастливым.
Сэмми, наконец, дохрустел печеньем.
- Ну что, пойдем домой, малыш?
Дома Сэмми улегся на диван и уснул. Йенс смотрел на мальчика, обнимавшего во сне его, Йенса, свитер, и вдруг подумал о том, что так и не купил малышу игрушек. Теперь уже поздно — вечером Сэмми уйдет в разлом и, скорее всего, они никогда больше не увидятся. От этого было грустно, все-таки он успел привязаться к мальчишке. Надо бы сделать ему подарок…
Утром Йенс оправился в город. Магазин игрушек находился в соседнем квартале, но все равно пришлось его поискать. Йенс пришел одновременно с хозяином — тот как раз отпирал дверь.
- Разве вы работаете не круглосуточно? — удивился Йенс, обменявшись с хозяином дежурным «добрым утром».
- Нет. Я пытался не запирать лавочку первое время, но, увы доппельгангеры здесь не ходят, а вот наших малолетних разбойников хоть отбавляй… Вы что-то конкретное ищете? Могу я вам помочь?
Йенс уже увидел то, что искал, на верхней полке прямо за прилавком. Это был большой, бежевый с белым плюшевый медведь с доброй забавной мордой, черным носом и внимательными стеклянными глазами.
- Мне нужен плюшевый мишка. Вон тот, справа…
Звякнули колокольчики на двери. Йенс с хозяином обернулись одновременно. В магазин ворвался посетитель и заполнил собой сразу все помещение. Шумный, высокий и крепкий, он сразу оттеснил Йенса от прилавка.
- Эй! Покажи мне куклу… какую? Да черт ее знает, лишь бы красивая была. Можно самую дорогую, у меня праздник!
Потом, следя глазами за хозяином, сказал, обращаясь, видимо, к Йенсу:
- Прости, парень. Очень надо, понимаешь? Дочь вернулась…
И тут голос этого здорового парня дрогнул, и Йенс понял — ему надо выговориться.
- Ночью, представляешь, вернулась… Я думаю, это они ее забирали. Мы с женой уже все глаза выплакали. Не знали, что и думать… В разлом, говорят, дети падают… Да как пятилетний ребенок может в разлом упасть! Мы ж ее и близко к разлому не подпускали… Это с няней они, загулялись до ночи, возвращались по темноте, потом эта дуреха обернулась — ребенок пропал! Крошка моя пропала, понимаешь?
Вернулся хозяин лавочки, показал покупателю нарядную куклу в прозрачной упаковке.
- Да. Самое то. Спасибо, — сказал тот, достал кошелек и принялся отсчитывать деньги. Наконец протянул продавцу купюру. — По-моему, давно пора заканчивать этот идиотизм. Доппельгангерам не место среди людей.
- Спасибо, брат. Извини, что я так… Сам понимаешь, очень нужно, — впервые за все это время он посмотрел Йенсу в глаза. Лицо его изменилось. — Ты же Хоффман, да?! Йенс Хоффман?
- Да, — Йенс был удивлен. К тому же ему очень не понравился тон этого парня. — Мы знакомы?
- Знакомы?! — парень наступал. Ростом он был намного выше Йенса, да и силой явно не уступал. — Заруби себе на носу, мы прикроем ваш чертов эксперимент! И больницу вашу чертову прикроем, если понадобится. И не смейте нам мешать, ясно?
- Я не понимаю…
- Я тоже не понимаю. Вас не понимаю! Что вам эти доппели? О людях надо думать! Врачи, вашу мать!
Он с силой толкнул Йенса. Раздался возглас хозяина — он требовал не устраивать драку в магазине.
Йенс пошатнулся, выпрямился, и приготовился защищаться. Драться Йенс не любил, да и против этого амбала шансы были ничтожны, но поговорить спокойно, похоже, не удастся. Однако тот опустил руки.
- Вообще хорошо, что я тебя встретил. Передай своему начальству, что мы этого так не оставим. И доппелям передай, что если они сами не уберутся, мы прогоним. Стреляли в них уже, но они не поняли. Значит, мало стреляли. Так и передай, понял?
Он отступил на шаг, и добавил:
- А чертенка твоего я лично прирежу. За мою дочь.

Йенс проводил разъяренного покупателя взглядом. Потом вспомнил про мишку и вернулся к прилавку. Молча расплатился, забрал медведя и вышел на улицу.
По дороге домой купил кое-каких продуктов, но забыл любимое печенье Сэмми. Пришлось возвращаться. Все это время он прокручивал в памяти последние слова того парня из магазина и чувствовал, как растет тревога.
Откуда ему известно про Сэмми? Неужели вчера во время прогулки их кто-то видел? Если так, то догадаться о том, что мальчик — доппельгангер, не составило труда. Вряд ли трехлетний малыш стал бы гулять в темноте без фонаря, будь он человеком. А Йенсу, будь он доппельгангером, не понадобился бы красный фонарь.
Йенс вставил ключ в замочную скважину, и на мгновение воображение нарисовало крошечную фигурку, бездыханно лежащую на полу. Память тут же подбросила кадры из недавнего кошмара — груду щепок, оставшихся от Сэмми…
Йенс обругал себя, тряхнул головой и вошел в квартиру.
Дальше все шло точно по заготовленному им сценарию. Пока Сэмми знакомился с медведем, Йенс соорудил добротный ужин, на десерт подал мороженое, а потом они весь вечер разыгрывали сказки по ролям. Не было, пожалуй, только одного — того счастья, которое решил позволить себе Йенс в этот вечер. Он ждал ночи — с тревогой и нетерпением. Сердце отсчитывало секунды до одиннадцати, взгляд то и дело скользил по настенным часам, которые шли как-то особенно медленно. Тревога передалась и Сэмми. К вечеру он притих, погрустнел и зажался в угол дивана в обнимку с медведем.
Йенсу, наоборот, не сиделось. Около девяти он начал собирать сумку для мальчика — положил туда книжку со сказками, коробку с печеньем, шахматные фигурки, любимые Сэмми, унесенные уже однажды в разлом и вернувшиеся с ним вместе.
А в половине десятого зазвонил телефон.
- Господин Хоффман? Это Петер Лемес из больницы.
Йенс замер, по телу булавочными уколами пробежал озноб. Звонить из больницы могут только в одном случае…
- Только что доставили пациента прямо от разлома. Повреждение черепа. Непроникающее, слава богу. Дуглас говорит — надо срочно оперировать. Он нервничает…
- Еду.
Нейрохирург Дуглас отличался железными нервами, и раз он забил тревогу, значит, дело действительно плохо. Йенс бросился в прихожую, одновременно пытаясь залезть в ботинки и попасть в рукав плаща.
- Сэмми! Мне надо уехать. Срочно. Когда вернусь — не знаю, но, надеюсь, успею затемно и отведу тебя домой, — он опустился на колени перед расстроенным мальчуганом. — Прости меня. Мне действительно надо уйти… Не скучай, ладно? Я постараюсь побыстрее. А теперь спрячься в комнате, на лестничной клетке может гореть свет…
Йенс выскочил из квартиры и — впервые за все время, что жил здесь — запер дверь на два замка. Так он, по крайней мере, мог быть уверен, что никто не причинит вреда Сэмми.

Торика

Последнее время у меня такое чувство, как будто все вокруг что-то знают и только я одна тычусь, как слепой кротенок, мимо блюдца с молоком. Вчера у разлома встретила поэтессу Лору, волочившую две огромные сумки из грубой мешковины. Рыжая челка слиплась на лбу от пота, собранные в тяжелый хвост и перехваченные яркой лентой волосы упали на грудь.
- Эй, Торика! — бросила она мне на ходу. — Помоги.
- Что это у тебя? — спросила я озадаченно.
- Книги, конечно, — Лора поставила сумки на землю и с трудом перевела дух. — Единственное, что стоит взять из горящего города.
- Что?
- Я пошутила, — рассмеялась она. — Андсдорф пока не горит. Но ходят слухи, что скоро нас отсюда невежливо попросят. Все берут, кто что может, и ты тоже возьми, Торика.
- Слухи, — поморщилась я. — Вот чего не люблю, так это пустые сплетни. Так ты что, опустошаешь городскую библиотеку? Ты уверена, что поступаешь правильно?
У меня были кое-какие сомнения на этот счет. Все-таки библиотека — не магазин.
- Конечно, — беспечно ответила Лора. — Ведь я оставляю им взамен камни. Люди за драгоценные камни готовы душу продать, не то что книги. Смешное выражение, правда? Это моя Мари-Луиза любила повторять. «Я продала бы душу». Бессмыслица на самом деле, но люди редко задумываются о том, что говорят.
Я понимала, что Лора права. Люди становятся все агрессивнее. Нам скоро придется уйти, и хорошо, если сумеем уйти с достоинством. Надо бы тоже взять что-то на память, но я не знала, что. Бутылку пива из «Остерглоке»? Пачку растворимого кофе? Глупость какая… Или присоединиться к Лоре и стащить томик «гриммов» из библиотеки?
- Слушай, — предложила я, — а не могли бы мы с тобой почитать в клубе человеческие сказки? Мне кажется, получилось бы интересно.
- Хорошая идея, — одобрила Лора. — Я как раз хотела… но вдвоем будет еще лучше. Ты могла бы чередовать сказки с отрывками из своей книги… ты же пишешь о людях? А я бы немножко разбавила скучную прозу поэзией. Мне кажется, это оживляет… Хотя тебе ведь не нравятся стихи?
- Ну, — ответила я неуверенно, — твои нравятся.
Хорошо, что Йорга рядом нет, стыдно было бы врать в его присутствии.
- Правда? — вскинулась Лора. — А какое больше всего?
Я не помнила ни одного и не знала, что сказать.
- Про двойников? — предположила я осторожно. Кажется, она читала что-то такое… да и вообще на эту тему не писал разве что ленивый.
Да! Мне оно тоже кажется удачным. Ты вот это имеешь в виду? «Найди себе двойника в мире деревьев или птиц, в царстве людей или ангелов, среди звезд или камней. Камни — это те же звезды, только одни сияют у нас над головой, а другие под ногами. Мы едины, как вложенные друг в друга матрешки. Кто бы мог подумать, что срубив дерево, можно погасить звезду?» — прочитала она нараспев. — Торика, давай выгрузим книги — тут у самого входа есть тупиковый закоулочек, можем пока складывать в него — а сами сходим за новыми? Неизвестно, сколько времени осталось.
Мы принялись складывать Лорин улов в узкий каменный коридорчик, прямо на влажный песчаник. «Надо будет побыстрее забрать отсюда книжки, а то отсыреют, — подумала я. — Ой, а это еще что?»
В разлом торопливо прошмыгнул подросток с тремя охотничьими ружьями под мышкой. Вернее, попытался прошмыгнуть, но Лора его окликнула:
- Трикси, эй! Ты что, воевать собрался?
Мальчишка остановился, недоверчиво сверкнул на нас глазами из-под упавшей на лоб грязно-русой челки. Смущенно потер кулаком щеку, оставляя на ней бурые полосы.
А, ну… наши там, на Гросс-Фридрихштрассе, вскрыли стрелковый клуб. У них много такого. Хотите одно? Я себе еще возьму.
Я тебя не спрашиваю — откуда, — рассердилась Лора. — Я спрашиваю, что ты собрался с этим делать? Вот из-за таких, как ты… Торика, — она повернулась ко мне, а паренек, воспользовавшись моментом, скрылся в разломе, — я буду завтра говорить на собрании и предложу, чтобы выходить на поверхность разрешили только с девятнадцати лет. Из-за таких вот детей неразумных мы потеряли доверие людей и провалили эксперимент. А все так хорошо начиналось… Они приняли наши условия, затемнили свои улицы, открыли для нас все двери. А теперь что? На нас устраивают облавы, как на диких зверей! Ведь стыдно, Торика. Как это можно — идти в гости с оружием?
Многие напуганы, — возразила я. — Боятся, что люди придут в подземный Анд, а нам даже защитить себя нечем. У них фонарики и ружья, а у нас что?
А у нас — любовь Земли. Солнце не дает нам выходить на поверхность днем, потому что днем верхний мир принадлежит людям. А Земля не пустит людей к нам.
Почему все так уверены? — я невольно вспомнила Йорга. — Если мы можем пересечь, то почему не смогут люди?
Торика… мне даже странно это слышать, — отмахнулась от меня Лора. — Есть вещи, в которых никто не сомневается, потому что… ну, потому что в них нельзя сомневаться. Пойдем лучше в библиотеку.
По дороге нам встретилось еще несколько доппельгангеров, они тоже что-то тащили в сумках и рюкзаках. Вот ведь удивительно. Всегда считала, что привязанность к материальным благам свойственна только людям, но оказалось, что и нам в не меньшей степени. «Еще пара месяцев такого эксперимента — и мы научимся продавать и покупать, в том числе и собственные души», — усмехнулась я про себя.

***

Глава 14. Торика

- Торика, не удивляйся, — предупредила Лора, заходя в библиотечный зал. — Я тут вчера неплохо поработала.
И правда, неплохо. Я замерла на пороге, широко распахнув глаза, и совсем по-человечески воскликнула «Вау!» Удушливая волна света накрыла меня с головой. Даже не света, а того, что Джерри называл «живой водой». Полки, на которых раньше теснились пухлые тома, были усыпаны разноцветными алмазами и сверкали так остро и горячо, что у меня, как в тот раз в лаборатории, подкосились ноги и мысли потекли, словно краски от растворителя.
Что ты здесь устроила, Лора? — пробормотала я растерянно. — Здесь невозможно находиться.
Как будто в пруд ныряешь, да? Я тоже заметила. Не хотела сделать так ярко, просто подумала, раз книги дорого стоят, то надо как следует за них заплатить. Но ведь красиво получилось.
Могла ли я рассказать ей про «живую и мертвую воду»? Я тяжело опустилась на скамейку у длинного лакированного стола и с облегчением уронила голову на руки. Наверное, да, могла, ведь Джерри не просил меня молчать.
Лора выслушала меня без удивления. Только несколько раз задумчиво кивнула.
Значит, это правда. То, что они пишут в своих газетах про похищения людей и про всякие опыты над ними. Жаль.
Что жаль? — переспросила я изумленно.
Жаль, что правда, — спокойно ответила Лора. — Это выставляет нас в очень некрасивом свете, ты понимаешь?
Да какая теперь разница? — действительно, разницы больше не было никакой, эксперимент подошел к концу. — И не опыты, а так… Джерри хотел научить их, то есть человеческих детей, видеть в темноте.
А им оно надо?
Я неуверенно пожала плечами.
Это не для них, а для науки. Чтобы узнать, может ли человек стать доппельгангером, а доппельгангер человеком. Джерри думает, что могут. Но он не сделал детям ничего плохого, подержал их у себя в больнице пару дней, а потом вернул родителям.
И теперь они ходят ночью по крышам?
Ну…
Я вспомнила вчерашнего лунатика, маленького мальчика в байковой пижаме, уверенно балансирующего на карнизе на глазах потрясенной толпы. Пациент Джерри?
Торика, — решительно сказала Лора. — У людей раньше была такая наука — алхимия. Алхимики много чем занимались, но среди прочего хотели научиться превращать свинец в золото. Не знаю, возможно ли это в принципе, но главное — зачем? Зачем нужно из свинца делать золото? Зачем из человека делать доппельгангера?
Свобода выбора, — предположила я. — Свинец имеет право решать, кем ему быть. Стать золотом или остаться свинцом. По-моему, это очень мудро, попытаться дать каждой вещи шанс сделаться тем, чем она хочет.
Я почувствовала огромное уважение к алхимикам, но Лора только презрительно фыркнула:
Представляю, какой наступил бы хаос. Хорошо, что у этих психов ничего не вышло. И у твоего Джерри тоже не выйдет. Спаситель мира выискался. Торика, ну неужели ты хотела бы жить среди людей? Каждую ночь становиться слепой? Каждый день работать за деньги?
Да ерунда все это — то, что она говорила. Я точно знала, чего хочу. Ребенка. У Торики-доппельгангера нет шансов его родить, но у Торики-человека могут появиться. Надоело быть фигуркой из сломанного набора.
Я отвернулась от Лоры и принялась энергично сгребать с полок оставшиеся книги — все подряд — и швырять в сумку. Я вдруг поняла, что еще — обязательно — нужно взять с собой из горящего города.

Йенс

Йенс сосредоточился на работе. Тревога за Сэмми никуда не делась, но отошла в сторону, уступила место профессиональному спокойствию.
Дуглас стоял над душой, молча, но навязчиво. Тщательно проверял приборы, пристально следил, как игла входит в вену. Йенсу мешало его внимание. В конце концов, он же не берет в руки скальпель! Так почему в его, анестезиолога, работу, лезут все, кому не лень? Но он понимал, что нейрохирург нервничает — не слишком часто в Андсдорфской больнице приходится оперировать черепные раны. И так же хорошо понимал Йенс, что когда Дугласу наступит время делать свое дело, он будет так же предельно собран.
Четыре часа прошли, прокатились по натянутым нервам, вымотали. До ординаторской Йенс добрался к четырем утра с единственной мыслью — выпить кофе. А потом собраться с силами для последнего усилия — отвести Сэмми к разлому. И спать. Долго.
Горячий, крепкий кофе уже ждал его. Но Йенс гораздо сильнее обрадовался бы этому, если бы рядом, за столиком, не сидел Поль Элькем собственной персоной. Взгляд его был мрачным.
- Я сварил вам кофе, Хоффман, — доложил он.
- Спасибо, — Йенс устало опустился на кушетку и придвинул к себе чашку. — Очень любезно с вашей стороны, Поль. Но можно, я отвечу на ваши вопросы завтра?
- Нет, Хоффман.
Элькем поднялся и зашагал по комнате. Его размеренные шаги гулким эхом отдавались в усталой голове.
- Пейте кофе, — резко повернулся он к Йенсу. — Не зря же я старался.
Йенс послушно поднес чашку к губам. Кофе был вкусный.
- Дело зашло слишком далеко, — проговорил Элькем. — Я не знаю, каким образом прессе стало известно о том, что вы прячете у себя ребенка-доппельгангера…
- Прессе?
- Да, прессе. Вы не читаете газет, Хоффман? Впрочем, как вам их читать, вы же теперь живете, что крот в норе…
Элькем раздраженно ударил ладонями по столу и наклонился к Йенсу:
- Я одного не пойму, Хоффман. Что за идиотизм? Зачем вам эта бредовая затея? Что и кому вы хотите доказать? Я… черт возьми, я просто не понимаю вас! У меня нет ни одного мало-мальски разумного объяснения вашему поступку!
Йенс сидел, сжав голову руками. Ему казалось, что если он отнимет руки от висков, то голова просто развалится на куски. У него не было никакого желания объясняться, он хотел только допить кофе и отправиться домой.
- Я устал, Поль, — наконец сказал он. Поднять глаза на Элькема стоило чудовищных усилий. — Отпустите меня. Как раз сегодня я хотел отвести Сэмми домой… Это ошибка, Поль, но я ее исправлю.
- Исправите? — вскинулся Элькем. — Вы соображаете, что говорите? Что вы собираетесь исправить? Люди озадачены и испуганы. Ходят слухи о том, что доппельгангеры крадут человеческих детей. Да, они потом возвращаются, но их поведение меняется… И все больше и больше людей приходит к выводу, что доппельгангерам место под землей, а не среди нас. И тут… вы со своей идиотской выходкой… Ну зачем, скажите ради всего святого?
Йенс махнул рукой — проще было рассказать Элькему обо всем.
- Я его отбил… у доппельгангера… Думал, это человеческий ребенок…
- Отбили! — откликнулся Элькем. — Черт! Вы еще и дрались с ними?
- Я ударил… один раз.
Йенс рассказал все. Как встретил доппельгангера, ведущего упирающегося Сэмми в больницу, как ударил двойника, как привел малыша домой и отвел к разлому. Элькем слушал молча. Потом, когда Йенс выговорился, спросил:
- Говорите, он вернулся сам? Ночью?
- Да.
- Сколько ему лет?
- Думаю, года три.
- А вы уверены, что он пришел сам? Может быть, кто-то специально привел ребенка к вам?
- Кто? И зачем?
- Не знаю пока. Но странно, что трехлетний ребенок вернулся сам, все-таки ваша квартира не у самого разлома, к тому же, если не ошибаюсь, условиями договора детям доппельгангеров запрещено подниматься на поверхность. Но если они хотели подставить вас, то им это удалось.
- Не понимаю…
Элькем вздохнул и присел на кушетку рядом.
- Я уже говорил, что люди начали злиться на доппельгангеров… Однако только на них. А теперь всем стало известно, что вы прячете у себя их ребенка. Что вы там думали, и кто вас подставил, их не интересует ни в малейшей степени, зато они знают, что вы — участник эксперимента, и вы держите дома доппельгангера. Вот и сделали логичный вывод, что обмен детьми входит в программу эксперимента. То есть, кражи их детей узаконены и расследоваться не будут. Разумеется, они обозлились и осмелели. Вышли на улицы.
- Я видел листовку, — кивнул Йенс. — Надо им как-то объяснить…
- Объяснить? Объяснить что-то разъяренной, перепуганной толпе? Мы уже писали в Саарбрюккен, предупредили, что ожидаются беспорядки, они должны прислать отряд на подмогу… Но волнений не избежать. А самое неприятное в этой ситуации знаете что, Йенс?
Йенс помотал головой. Волнения или нет, но сейчас он беспокоился за Сэмми. И еще — очень хотел спать. Но Элькем молчал, видимо, ждал реакции на свои последние слова. Тогда Йенс спросил:
- Что же?
- То, что нам с вами, мой друг, придется защищать доппельгангеров. Вы готовы драться против людей, Йенс?

Йенсу не нравилось, как это звучало. Драться против людей.
Против… А «за»? За кого? За чужаков? От одной этой мысли становилось тошно. Или… за Джерри, Сэмми… Торику? За знакомые лица, за тех, кто стал чуть ближе и понятнее?
Йенс вдруг понял со всей отчетливостью, на какую было способно его уставшее сознание: если дойдет до столкновения, он может потерять их. Сэмми. Торику. Всех, кого успел узнать после смерти Джессики. То ли по злому умыслу судьбы, то ли по его собственному странному решению, они принадлежали чужому миру. Миру, который надо будет защищать от своих.
Йенс посмотрел на часы. До рассвета оставалось около двух часов. Времени было не много, но хватало, чтобы дойти до дома и отвести Сэмми к разлому. Возвращаться придется уже по свету, но главное, Сэмми будет в безопасности.
Йенс вышел в коридор. Свет нигде не горел, но Йенсу казалось, что он различает темные прямоугольники дверей, узор из плиток на полу…
«Бред, — сказал он сам себе. — Просто ты наизусть заучил все детали. Да и не спал уже сколько? И не такое померещится! Ну ничего, скоро отдохнешь…»
Однако далеко он не ушел. Впереди показалась человеческая фигура. Доппельгангер. Интересно, к кому? Неужели к сегодняшнему пациенту — ведь доппельгангеры приходят на боль…
Фигура метнулась в сторону, видимо, рассчитывая проскочить мимо Йенса незаметно, но тот шагнул ей наперерез. Доппельгангер застыл. Растерялся? Йенс подобрался ближе, и различил в темноте контуры широкого лица и светлую охапку волос.
- Сергей? — удивился он.

Доппельгангер снова попытался обогнуть Йенса.
- Подожди!
Двойник снова остановился. Йенс понял, что его выслушают.
- Скажи мне, зачем ты приходишь к нему? Зачем вы следите за нами? Почему вас так привлекают наши страдания и смерть?
Нет, не так…. Слишком расплывчато. Слишком о многом он спрашивает, чтобы это было можно объяснить случайному встречному в темном коридоре больницы.
Однако доппельгангер заговорил. Йенс вздрогнул от его голоса — такого же, как у Сергея, но, казалось, затененного сумраком ночи, приглушенного подземельем.
- Вы, люди, всегда много спрашиваете, но половина ответов вам не нужна изначально, половину второй половины вы забываете, а большую часть того, что осталось, трактуете неверно. Человек, что именно ты хочешь узнать?
- Чего ты хочешь от Сергея?
Йенсу показалось, что брови доппельгангера изогнулись удивленно.
- Какое тебе дело до Сергея?
- Он — мой друг, — тихо ответил Йенс, пожалуй, только сейчас осознав, что это правда. Этот русский мальчишка, пожалуй, и впрямь был его единственным другом в Андсдорфе.
- Друг… — протянул ночной гость. — И ты считаешь, что это дает тебе право вмешиваться в его жизнь? Как у вас все запутано… Как любит говорить мой двойник — без бутылки не разберешься. Иногда мне кажется, что это вы должны следить за нами. Чтобы понять, как много в вашей жизни лишнего, надуманного, наносного.
Голова у Йенса болела все сильнее, да и время поджимало. Но причудливая мудрость допельгангеров завораживала, и он не мог сдвинуться с места, нарушить хрупкое доверие, долгожданное и неожиданное. Может, интуиция его обострилась, как и зрение, а, может, усталые мозг и сердце обманывали его, но почему-то все, что говорил этот парень, казалось важным.
- Зачем же ты приходишь к Сергею? — спросил Йенс.
- Он может научиться видеть в темноте.
- Ты имеешь в виду… — Йенс поразился собственной догадке, — стать доппельгангером?
- Смешное слово, — заметил двойник. — Мне пора. Тебе тоже. Но я думаю, мы еще встретимся, человек.

***

Глава 15. Йенс

Времени было в обрез. Йенс собрал остатки сил и побежал к дому. Придется, наверное, захватить с собой черные очки или повязку на глаза для Сэмми. Хорошо бы мальчуган не стал возражать — времени нет ни на уговоры, ни на слезные прощания. И хвала господу, что это так. Сердце Йенса и без того уже точила мысль сдаться, не спешить, отложить расставание еще на сутки. Бессонная ночь и сложная операция могли бы стать оправданием.
Но Йенс не хотел искать оправданий. Не потому, что был предельно честен с самим собой — просто страх за мальчика оказался столь же сильным, как и усталость. А когда в борьбу вмешалось здравомыслие, исход ее был решен, и сомнения исчезли.
У двери Йенс, как всегда, постучал, предупреждая Сэмми. Затем, выждав, пожалуй, меньше обычного, вбежал в квартиру. Не разуваясь, бросился в комнату, включил торшер.
- Сэм!
Ответа не последовало. Видимо, мальчишка спит где-то. Йенса кольнуло раздражение — нашел время спать!
- Сэмми! Где ты, малыш? Собирайся, пора нам с тобой!
В прятки, что ли, играет?
- Сэм!
Йенс обошел квартиру, заглянул на кухню, в ванную. Тревога росла. Но не могли же они, в самом деле, разнюхать, где Йенс прячет Сэмми… пробраться в квартиру? Ночью? Стоп!
Йенс замер, закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вот он подошел к двери… постучал, подождал — не слишком долго… вставил ключ в замочную скважину… повернул ручку…
Йенс похолодел. Дверь не была заперта.
Усталость слетела. Йенс, чертыхаясь, бросился к выключателю. Желтый электрический свет люстры ударил в глаза, заполнил комнату, и человек, прищурясь, огляделся в собственной квартире, будто в чужой — полной красок и форм. Сэмми нигде не было.

Ноги сами несли Йенса по направлению к парку. Единственная надежда была на то, что Сэмми сам открыл дверь запасным ключом. Тогда мальчик может быть только в парке… Йенс сам не верил своим рассуждениям, но бездействовать не мог. А если Сэмми не в парке, то с утра он, Йенс Хоффман, отыщет того парня из магазина, и вытрясет из него все. И если окажется, что это исчезновение на его совести, то от него не останется и мокрого места, и плевать, что, как врач, Йенс давал клятву не причинять вреда. Врачом он был два часа назад, в больнице, а теперь — просто человек, и, черт возьми, с людей никто не берет никаких клятв!
Парк встретил его молчанием и неясными тенями деревьев. Стволы были едва различимы в темноте, но выложенная камнем дорожка словно светилась — едва-едва, но этого хватало, чтобы не сбиваться с нее.
- Сэмми! — позвал Йенс. Здесь, в парке, голос звучал совсем не так, как в квартире. Там он отражался от стен и потом дрожал, заполнял все пространство, не оставляя места надежде. Здесь же звук терялся среди ветвей и стволов, распадался брызгами на ветру, и таял…
- Сэмми! — закричал Йенс и бросился по тропинке.
Сэмми не было. Ни в рощице, где водились еноты, ни на детской площадке, ни на скамейке, возле которой они нашли листовку противников эксперимента.
Йенс вспомнил про листовку и сжал кулаки от гнева. Неужели это дело рук недовольных?
Сил не осталось. Где искать Сэмми — неизвестно, да и жив ли еще мальчик? Мстить? Но кому?
Странным казалось, что люди напали ночью. Ведь никто не знал, что вечером Йенса вызовут в больницу. А, значит, не могли рассчитывать провернуть свое дело тихо и без свидетелей. Для людей разумнее было бы прийти днем, когда Йенса дома нет, а Сэмми — беззащитен.
Вдруг Йенс остановился и почувствовал, что его прошиб пот. Нет, зря он наговаривал на людей.
«Вас подставили, Хоффман».
Что же получается? Сначала доппельгангеры подбросили мальчика, чтобы отвести глаза от собственных темных делишек, чтобы выставить Йенса виноватым во всех историях с детьми, а потом, почувствовав опасность, забрали обратно.
Йенс сел на скамейку, уткнулся лицом в ладони, пытаясь разобраться.
Если Сэмми забрали доппельгангеры — значит, мальчик вернулся домой, и можно больше не беспокоиться за него. Он вернулся под землю, к родителям, или с кем там у них живут дети, и люди не смогут причинить ему вреда. Эта мысль утешала Йенса. Знать бы еще наверняка…
И в то же время его злило, что он стал орудием в чужих руках. Его, Йенса Хоффмана, просто использовали. Его, как сказал Элькем, подставили: теперь для большинства людей он — враг.
А еще они использовали Сэмми. Йенс представил себе, каково было мальчику. Страшно, больно, одиноко и совершенно непонятно, чего ожидать от чужака, ни на что не годного в темноте. К тому же Йенс был готов дать голову на отсечение, что не только он полюбил Сэмми, но и мальчуган привязался к нему. А значит, его боль от встречи продолжилась болью расставания.
Йенс поднялся на ноги. Пожалуй, попадись ему сейчас те, кто вооружался против доппельгангеров, он, не задумываясь, примкнул бы к ним. Сам не зная, чего хочет, измотанный, опустошенный и злой, он отправился к разлому.

Тех, с кем он — неосознанно — хотел встречи, долго искать не пришлось. Он не успел выйти из парка, как заметил их. Доппельгангеры шли, тихо и быстро, в сторону разлома. Зрение Йенса хоть и было странно обострено, все же не позволяло разглядеть ни их лиц, ни того, сколько их. Он видел только неясные силуэты, то и дело мелькающие в слабом лунном свете между деревьев.
- Эй! — закричал Йенс. — Стойте!
Они послушно остановились. Йенс подбежал к ним, пристально вгляделся — вдруг, паче чаяния, Сэмми среди них. Но нет.
Из мешанины теней и лунных бликов перед Йенсом выступили три лица. Свободные, равнодушные лица. Чужие.
- Доброй ночи, Йорг, — кивнул один из доппельгангеров. — Ты, я вижу, тоже задержался сегодня на поверхности? Пойдем, скоро рассвет.
Йорг… Йенс сглотнул. Сэмми тоже говорил про какого-то Йорга, но тогда Йенс не придал его словам значения. Теперь же казалось странным, что его называют чужим именем. Он чувствовал расположение этих существ. Они ошиблись, приняли его за какого-то Йорга, за своего.
- Где Сэмми? — хрипло спросил Йенс.
- Сэмми? Ты о ком, Йорг?
Могли ли они врать? Впрочем, с Йоргом они наверняка были честнее, чем с Йенсом.
- Пойдем, — вступил в разговор другой доппельгангер, помоложе. Он, наверное, не часто выходил на поверхность и заметно нервничал, боясь опоздать к разлому.
Йенс чувствовал себя скверно. Выдавая себя за Йорга, он словно вставал на сторону не-людей. Вызывая их приязнь, он отталкивал от себя людей. И даже — пусть непроизвольно — обманывая сейчас доппельгангеров, чувствовал, что становится ближе к ним, касается оболочки их мира, пытаясь проникнуть внутрь.
«А самое неприятное, Йенс, в том, что нам придется защищать доппельгангеров…» — снова прозвучал в голове голос Элькема.
Защищать доппельгангеров, ответивших на доверие предательством? Пойти против людей, которые, как умеют, пытаются защитить свои семьи от чужаков?
От этой мысли на душе стало гадко.
- Йорг? Ты идешь?
- Нет, — медленно отозвался Йенс.
Ярость затопила его. Он поднял глаза и встретил их вежливые, слегка удивленные взгляды.
- А вы — идите! — выкрикнул он в их сотканные из теней лица. — Убирайтесь отсюда, слышите? Убирайтесь! А Йоргу вашему передайте вот это!
Йенс отвел руку и резким движением заехал в челюсть ближайшему двойнику. Удар получился сильный, наверняка болезненный, и — самое главное — неожиданный. Доппельгангер отшатнулся со стоном и отвернулся.
Йенс, забывшийся, разъяренный, подскочил ко второму и двинул кулаком поддых. Обернулся к третьему.
Он уже почти ничего не видел. Понимал, что безоружен, и что неправ. Он не знал, мстит ли за Сэмми, или за то, что они были доппельгангерами, а может, просто за то, что сам был человеком. А, скорее всего, хотел доказать себе самому, что он не безвольная игрушка в руках чужих.
Или своих.
Йенс пришел в себя на скамейке. Он лежал навзничь, сильные руки крепко прижимали его к деревянной поверхности сидения.
- Клод, разреши мне ударить его!
Йенс узнал голос того, что помоложе. Усмехнулся — больно, значит, рот ему разбили, — молодой парень, горячий. Интересно, это ему Йенс заехал коленом в пах? Все-таки не так они отличаются от нас…
Отрешенно, словно речь шла о ком-то постороннем, Йенс принялся гадать: разрешит этот самый Клод разбить ему морду или нет?
- Ты забыл правило? — голос Клода был суров. — Мы не вмешиваемся.
- Он первым нарушил правила!
- С ним разберутся другие. Пойдем. Рассвет скоро.
Тихие шаги прошуршали по дорожке и затихли. Йенс огляделся — никого. Сел, вытер рукавом кровь с лица. В голове и в сердце было восхитительно пусто. Не этого ли он добивался?
Йенс рассмеялся. Смех звучал в пустом парке, пугая первых птиц, разрывал ночь радостью облегчения и горечью ошибок. Странный звук. Человеческий.
Умеют ли смеяться доппельгангеры?
Отсмеявшись, Йенс поднялся со скамейки и направился к дому. Спать.

Торика

Сэмми полчаса воевал с входной дверью, пытаясь отпереть ее изнутри. Пыхтел, скрипел ключом в замочной скважине… но то ли ключ не подходил, то ли ребенок не умел его правильно вставить. Пришлось искать обходной путь — вылезти на крышу через чердачный люк, чтобы потом по пожарной лестнице спуститься на широкий карниз и проникнуть в квартиру через окно мансарды. Даже если не удастся его открыть, можно разбить стекло.
И вот я стояла на покатой крыше, одной рукой удерживаясь за трубу дымохода, и смотрела вниз на ночной Андсдорф. Город свернулся у моих ног, дрожащий и понурый, точно продрогший пес. Белое небо над головой захлебывалось холодным дождем. Надо было торопиться, но я не могла отвести взгляд от узких улочек, тонущих в мерцании мутных рубиновых фонарей, от ярких пятнышек деревьев и припаркованных по обочинам игрушечных машинок. Меня захлестнул страх, острый, до мурашек, и еще более острый восторг. Абсолютное, ничем не оскверненное одиночество, когда чувствуешь себя беззащитной и маленькой, как пушинка на ветру. Когда колени дрожат, а лопатки сводит от боли, словно сквозь них прорезаются крылья. И почему я не родилась в одном из верхних миров?
Скользя подошвами ботинок по мокрой черепице, я приблизилась к краю и осторожно поставила ногу на первую ступеньку. Надо вообразить себя кем-нибудь… чтобы не было так страшно. «Я кошка, — сказала я себе. — Всю жизнь лазаю по высоким деревьям и ничего не боюсь. Кошки не падают, я не могу упасть».
«Я птица. Даже если сорвусь, не разобьюсь о жесткий асфальт, а полечу. Выше зданий, выше облаков, пока не обожгусь о звезды. Но я не сорвусь».
«Я лунатик. Ходить по крышам — моя вторая натура. Каждую ночь гуляю по карнизам, и еще ни разу со мной ничего не случилось. И сегодня не случится.»
Ну вот и все. Мне хотелось всем весом вломиться в стекло, только бы прекратить пытку высотой, но я сдержалась и тихонько, чтобы не напугать Сэмми, постучала.
Через три минуты окно распахнулось. К счастью, вовнутрь.
Я спрыгнула в комнату, огляделась. Ну, и беспорядок у Йенса! Подхватила малыша на руки. Он прижался ко мне, обвил ручонками за шею. Нет в мире более доверчивых и ласковых существ, чем маленькие доппельгангеры.
- Сэмми, это я, Торика. Пойдем скорее, я заберу тебя домой.
- Я буду жить здесь! — запротестовал мальчишка и, вот удивительно, сделал попытку освободиться. — У Йенса. Йенс хороший!
- Я тоже хорошая, — шепнула я ему на ухо. Страшно говорить вслух в человеческой квартире. — И Йорг хороший, совсем такой же, как Йенс. Все мы хорошие, вот только немного не поняли друг друга. Пойдем, я отнесу тебя к маме. У тебя есть мама?
Ребенок смотрел на меня большими удивленными глазами. Вот еще незадача! Похоже, сирота, ну да какая разница. Надо поскорее забрать его отсюда, а там видно будет.
Я подошла к входной двери, взяла с полочки связку запасных ключей. С третьей попытки удалось подобрать нужный.
- Мишка… — захныкал Сэмми, когда мы уже спускались по лестнице. — Забыли мишку!
- Тише, тише, — испуганно зашептала я. Не хватало еще, чтобы нас услышал кто-нибудь из людей. — Кого забыли?
Пришлось вернуться в квартиру и искать игрушку. Сэмми быстро забежал в спальню и выволок оттуда сумку, из которой торчала лохматая плюшевая голова.
- Это мое! — объявил он, и как-то боязливо прижал игрушку к себе. Неужели боялся, что я отберу?
- Не твое, а Йенса, — устало поправила я. — Надо что-нибудь подарить ему за это, а у меня ничего нет. Ладно, он нас простит.
Всю дорогу до разлома я несла Сэмми на руках. Почти через весь город, пустой, настороженный, укутанный тишиной и страхом. С каждым шагом становилось все тяжелее, мышцы словно налились свинцом, спину ломило. Нельзя быть такой гордой. Надо было попросить Йорга пойти со мной, он бы мне не отказал.
Йорг. Единственный друг, которому можно полностью доверять. Мне вдруг сделалось стыдно. Я так мало разговаривала с ним последнее время, а ведь он во многом оказался прав, да что лукавить, прав почти во всем. Он с самого начала знал, чем закончится эксперимент. Сейчас, наверное, сидит один в нашей квартире и гадает, где я и чем занимаюсь.
- Если у него, действительно, никого нет, мы могли бы оставить его себе, — предложила я, передавая моему другу спящего Сэмми, и тут же в прихожей принялась стягивать с себя насквозь промокший комбинезон. — Я замерзла, Йорг. Окоченела под проклятым дождем.
- Погоди, Торика, — он осторожно принял у меня ребенка и, уложив на кровать, накрыл шерстяным одеялом. Мишка тоже промок, и Йорг посадил его около печки сушиться. — Так нельзя. Сначала сходим к заведующему детскими группами в Анде, выясним, кто этот мальчик и чей… Кстати, молодец, что забрала его. На поверхности становится опасно.
- Разумеется, сначала выясним. Но вряд ли у него есть мать. Он бы не тянулся к Йенсу, а просился домой. Кстати, Сэмми тебя знает.
- Я иногда бываю в детских группах, — смущенно признался Йорг. — Люблю возиться с детишками. Даже хотел там немного поработать, но они неохотно берут мужчин. Сэмми не запомнил, но вполне вероятно, что он меня видел.
- Глупости какие, — я села на ковер, прислонившись спиной к печке, одной рукой обняла Йорга, а другой плюшевого мишку — смешного и влажного — и обессиленно закрыла глаза. — Пойдем завтра вместе, поговорим. Какая разница, мужчина или женщина, где это написано, что мужчина не имеет права работать с детьми? Тебя должны взять.
- Ненавижу просить, — огрызнулся Йорг, потом добавил тихо. — Да поздно уже.
Я не понимала, почему поздно, но не решилась спросить. Не хотелось услышать еще одно мрачное пророчество. Будь он хоть тысячу раз прав, пусть держит свои догадки при себе, и без них тошно. Я сидела, вслушиваясь в сонное дыхание малыша и постепенно погружаясь в теплое, бездумное блаженство.
Все, что ты говоришь плохого, сбывается, Йорг. Почему бы тебе не сказать что-нибудь хорошее?

***

Глава 16. Торика

Вот, оказывается, какое это чувство — иметь собственного ребенка. Словно яркая бабочка, поселившаяся где-то под сердцем, непоседливая и радостная, и — нежность к маленькому существу, желание заботиться и защищать. Наверное, это и есть то, что люди называют любовью, или что-то очень похожее. Я уже начала думать о Сэмми, как о своем сыне, и, кажется, Йорг тоже. Мы решили отложить визит в детскую группу на пару дней. Я предвкушала, как будем вместе играть, читать человеческие сказки — не зря же я их столько натаскала из городской библиотеки. Теперь даже наша с Лорой безрассудная авантюра представлялась крохотным кусочком некой мозаики. И из этой мозаики начал выкристаллизовываться мне самой еще до конца не ясный смысл.
Пока мальчик спал — а спал он подозрительно долго — Йорг несколько раз настраивался на Йенса, молча наблюдал, хмурился, качал головой. Наконец, сказал:
- Зря ты так, Торика. Надо было оставить хотя бы записку, чтобы он не беспокоился. Откуда Йенс должен знать, куда делся ребенок?
- А не все ли ему равно, — возразила я, прекрасно понимая, что Йорг прав. — Какое дело человеку до доппельгангера? И вообще… не до того было. Он зачем-то запер дверь на несколько замков, пришлось лезть через крышу, потом подбирать ключи… и все время бояться, что он вернется или кто-то из соседей услышит.
Слабое оправдание, конечно.
- Хочешь, я поднимусь на поверхность и поговорю с ним? — кротко предложил Йорг. — Пока ночь не кончилась, я смогу это сделать.
- С кем, с Йенсом? — мне показалось, что я ослышалась. — Ты хочешь говорить с Йенсом?
- Почему бы и нет? — Йорг пожал плечами. — Надо исправлять твою оплошность. Завтра может быть поздно. Ты правильно поступила, что увела мальчика, но круги по воде разошлись слишком далеко. Встревоженный, поддавшийся панике человек нам сейчас ни к чему, особенно если этот человек — наш с тобой Йенс Хоффман. Не беспокойся, я все сделаю, как надо. Или пойдем вместе.
- Моя оплошность, значит, мне исправлять, — отрезала я. — Пойду одна. Лучше останься с Сэмми. И… последи за нами, если вдруг что…
- …то я не успею вмешаться. Ничего не смогу сделать, чтобы тебя защитить, — произнес Йорг, пытаясь усмешкой замаскировать исказившую его лицо гримасу боли. Я отвела глаза. — Торика, ведь я не умею летать.
Я чувствовала, что он боится отпускать меня, но не хочет навязываться. Что ж, гордость не порок, как говорят люди. На самом деле еще какой, и нет ничего проще, чем сыграть на пороках и комплексах гордеца. Я собиралась по пути к Йенсу заскочить в больницу, узнать, все ли в порядке у Джерри, и Йорг бы мне только помешал.
Возле разлома шатались люди с фонариками, пришлось надеть темные очки, чтобы случайно не наткнуться на луч и не ослепнуть. Я незаметно прошмыгнула мимо, стараясь тише ступать по скользкой, раскисшей от дождя дороге. Почему-то вдруг захотелось, чтобы пошел снег, замел всю эту муть и грязь, отмыл до белизны улицы, мысли и души, расцветил город ледяным колдовством. Может быть, тогда у нас получилось бы стать хоть немножко добрее друг к другу? Но не было снега, а только позднеосенняя слякоть и сырость, и ветер, швыряющий в лицо мелкие капельки воды.
В больнице царила суета, сдержанная, деловая. Силк и Марайка упаковывали в большой чемодан микроскопы, пробирки, пузырьки с реактивами, заворачивали в непрозрачную бумагу рентгеновские снимки. Джерри сидел на полу и разбирал изрисованные схемами и формулами листки. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх.
- Торика, привет. Как раз хотел с тобой поговорить. Вернее, попросить кое о чем…
- Да, конечно, — я села рядом с ним, подняла одину из бумажек, вгляделась в непонятные символы. — Что это, другой язык?
- Нет, просто условные обозначения… Наша внутренняя система кодировки, — Джерри мягко отобрал у меня листок, разгладил и подшил в большую кожаную папку. — Так вот, я насчет мальчика.
- Сэмми? — насторожилась я.
- Я знаю, что он у тебя. И пусть остается, если он тебе нужен. Ребенок ничей, сирота, и я собирался взять его в больницу, но тут вмешался Хоффман и отнял его, зачем-то забрал себе… Получилось даже интереснее, чем я планировал. Мальчик-доппельгангер, который несколько дней прожил бок о бок с человеком и постепенно начал приобретать человеческие черты. Мне так во всяком случае показалось. Ты не могла бы… ну, понаблюдать за ним? Сколько он ест и что, сколько часов в день спит, и заносить все в дневничок. Если тебе не трудно.
«Джерри, — чуть не сорвалось у меня с языка, — за кем ты следишь? За мной? За Йенсом? За Сэмми?» Но глупо было спрашивать. Конечно, следит за всеми, ведь он ученый, а мы — часть его эксперимента. Для настоящего ученого не существует таких условностей, как мораль или этика.
Между тем Джерри закончил подшивать схемы и передал папку Марайке.
Упакуй отдельно, чтобы на нее ничего не пролилось. Это — самое важное. Лучше оберни целофаном или еще чем… Переждем день, а следующей ночью будем уходить, — и с мимолетной улыбкой кивнул мне. — Не стоит искушать судьбу. Тем более, что исследования закончены.
Что, в самом деле? — изумилась я. — Ты выяснил все, что хотел? И теперь ты умеешь…
Да, — коротко ответил Джерри.
Я поднялась.
Мне пора, увидимся в Анде.
Ты куда? — подозрительно осведомилась Марайка. — Уже рассветает. Не успеешь дойти до разлома, как взойдет солнце.
Побудь с нами до вечера, а потом вместе вернемся домой, — предложил Джерри. — Давай кофе попьем, что ли, в последний раз в этой больнице. Потом поможешь нам дособирать вещи, а как стемнеет — уйдем.
Мне надо сделать еще кое что, — неуверенно возразила я. Стоит ли говорить ему про Йенса? Все равно узнает, впрочем, теперь это не важно. Как быстро все изменилось, и ничего в мире не осталось важного, кроме маленького Сэмми, сладко спящего на нашей с Йоргом кровати. «Почему он спал так долго? — подумала я с неожиданным испугом.
«Заноси в дневничок, сколько он ест и спит», — сказал Джерри. Неужели несколько дней, проведенные в человеческой квартире, могли вызвать необратимые изменения в организме ребенка? Абсурд какой-то.
День прошел бестолково. Мы упаковывали в коробки лабораторные приборы, пили кофе, обжигаясь и проливая горячие маслянистые капли себе на одежду, все нервничали, и даже разговор с Джерри не клеился. Как это было не похоже на наши недавние полуинтимные беседы, когда руки соприкасались, дыхание сливалось тонкими струйками света, а время замирало, очарованное. Теперь оно ползло медленно и тягуче, как слизень по стволу.
«Что-то я тоже стал много есть последнее время, — жаловался Силк. — Привык, что ли? Или мы тоже меняемся? Не все мы умрем, но все изменимся, кто из людей это сказал?»
Как только стемнело, откуда-то появился Йорг в мокром плаще и принялся торопить нас.
Быстрее выносите все, я вам помогу. Чтобы больше сюда не возвращаться. Торика, бери чемодан или еще что-нибудь и сматываемся. Cейчас здесь что-то будет…
Йорг, — опешила я, — ты-то что тут делаешь?
О, черт, да вы видели, что происходит в городе? Сидите в своей больнице и ничего не знаете, а там уже собираются толпы!
Ты читаешь человеческие книги, Йорг? — осклабился в ответ Джерри. — Тогда, наверное, знаешь, что раньше таких, как ты, люди сжигали на кострах.
За что?! — поразился Йорг. Он, похоже, не расслышал слова «раньше» и воспринял угрозу аутодафе, как вполне реальную.
За то, что вечно каркаешь и сулишь беду.
Вдруг где-то совсем близко захлопали двери и раздались возбужденные голоса. Папка, которую держала Марайка, выскользнула из ее рук и листки рассыпались по полу, Джерри и Йорг — вдвоем — бросились их поднимать. То, что произошло потом, произошло очень быстро.

Йенс

Проснулся Йенс вечером. Долго лежал, глядя в окно и гадая, почему все вокруг кажется таким непривычным. Может, он еще спит?
Потом вспомнил все, что произошло.
За окном — темное небо. Ветви дерева сетью. Вот проехал автомобиль, свет от фар пробежал по потолку и замер в углу, спрятавшись в полумраке.
Он успел забыть, какой вид открывается из собственного окна.
Йенс встал, умылся, тщательно оглядел подбородок и решил не бриться. В конце концов, сейчас не утро. Интересно, носит ли бороду Йорг? После недавних событий Йенсу совсем не хотелось быть на него похожим.
Некоторое время Йенс слонялся по квартире. Сложил одежду, вкрутил лампочку в холодильник, убрал разбросанные шахматы в коробку.
«Вас подставили, Хоффман».
- Черт! — вслух сказал Йенс.
Идиот. Идиот дважды — что позволил использовать себя и приютил мальчишку, и что умудрился привязаться к нему. И что теперь? Йенсу казалось, что он чувствует под собой разгоряченный металл наковальни, а сверху вот-вот обрушится тяжелый молот. Что же выходит, теперь нет своих, и все чужие?
В кармане брюк все еще лежал камешек. Синий сапфир. Подарок Торики. Йенс достал его и долго сжимал в руке.
- А ведь ты пыталась предупредить меня… А я, идиот, не послушался. Прости… Торика.
Камешек на ладони грел кожу. Странно, подумалось Йенсу. Камень ведь.
Йенс убрал камень обратно в карман и задумался. Если Элькем прав, то люди не станут долго терпеть. Да и доппельгангеры вряд ли простят ему сегодняшнюю — или уже вчерашнюю? — выходку. Значит, вскоре молот и наковальня встретятся, и кое-кому не поздоровится. Но Йенс Хоффман не собирался быть безвольной железкой. В конце концов, наковальня — это всего лишь Андсдорф.
Конечно, всегда можно уехать. И, наверное, рано или поздно он так и сделает. Гнев людей и допельгангеров направлен сейчас не друг на друга, а на него, и, возможно, если он уедет, то они смогут найти общий язык. Хотя, вполне вероятно, такой поступок будет расценен как трусость обеими сторонами и только подольет масла в огонь.
В любом случае, у него были еще дела в Андсдорфе.
Во-первых, следовало уволиться из больницы. Он был готов честно отработать положенные две недели, и даже помочь Элькему в поисках нового анестезиолога, но оставаться связанным условиями эксперимента, которые все равно уже нарушил — не видел смысла.
Во-вторых, необходимо поговорить с Сергеем. Похоже, на парня тоже идет охота, его используют, как Йенса, как Сэмми. Едва ли Сергею это понравится.
Ну и в-третьих… Он помнил, ради чего приехал в Андсдорф. Торика. И как бы растерян и напуган он ни был, ему не хотелось уезжать, не повидавшись с ней.
Ответив таким образом самому себе на вопрос «Что делать?», Йенс понял, что все пути для него ведут в Андсдорфскую больницу. Ночь только началась — самое время, чтобы попытаться найти там Торику и поговорить с Сергеем без свидетелей.
Йенс надел плащ и вышел в моросящий дождь.

Ночь наступала быстро. Последний серый свет проливался на землю дождем, обнажая черноту неба, и даже еще не погасшие фонари казались не яркими, а блеклыми и размытыми. Улицы Андсдорфа были пусты.
Йенс шагал по тротуару, вымощенному плиткой, смотрел себе под ноги, и вдруг сбился с шага. Что-то блеснуло неподалеку, на темной, пустой сейчас клумбе между домами. Йенс подошел поближе, наклонился и поднял с влажной земли прозрачный розоватый камень.
Покрутил его в пальцах. Небольшой, странно теплый, чуть измазанный в земле и с налипшими сухими травинками. Что он тут делает? Что это за камень — не разберешь, темно слишком, но люди такими камнями не бросаются. Его мог бы оставить доппельгангер, но, значит, он что-то взял взамен. Йенс оглядел клумбу — выложенный белым камнем бордюр по краю, черная, набухшая от дождя земля, небольшая скульптура в центре. Мозаика на ней вывалилась местами, темные пятна оспинами расползлись по всей фигуре.
Не желая брать ничего от пришельцев из-под земли, Йенс положил камень на клумбу, на то же самое место. Утром его кто-нибудь увидит и обрадуется драгоценной находке. Но не Йенс.
Еще дважды он видел похожие камни. Один лежал в выбоине на тротуаре, другой — на крыльце небольшого дома, ничем не отличавшегося от других. Что бы это значило?
Когда до больницы оставался квартал и уже совсем стемнело, Йенс вдруг услышал голоса. Чувствуя себя героем второсортного боевика, он прижался к стене и заглянул за угол.
По небольшой улочке шли люди. Йенс из своего укрытия не мог точно оценить их число, но видел, что не меньше десятка. Толпа приближалась, шумная, разгоряченная. Возбужденные голоса, громкие, мужские.
Йенс отбежал подальше и шмыгнул в узкий проход между домами. Мужчины пересекли улицу и направились дальше, в сторону разлома.
Проводив их взглядом, Йенс собрался уже отклеиться от стены и продолжить путь, как на него упал луч фонарика.
Йенс обернулся и зажмурился от бьющего в глаза света, потом осторожно открыл глаза.
- Наш, что ли? — недоверчиво спросил голос, обладатель которого скрывался в темноте за фонарем. — Что ты тут делаешь ночью?
- Я мог бы задать вам такой же вопрос, — откликнулся Йенс.
- Не выпендривайся! — посоветовал голос. — Ребята за углом, обернуться на успеешь, как схлопочешь. Что ты здесь делаешь?
Йенс пожал плечами.
- Брожу. Вышел на улицу подышать. Не знал, что это предосудительно.
Нет, нет, не так! Не оправдывайся, не выдавай свой страх!
- Фонарь есть?
- Нет. Правилами запрещено.
- Оружие?
- Да зачем оно мне?!
- Тебя как зовут-то?
- Йенс, — выпалил Йенс, и только потом подумал, что разумнее было бы соврать. Впрочем, не такое уж редкое у него имя.
- А я Клайв.
Невидимый собеседник, наконец, опустил фонарь.
- Правила… — пробурчал он. — Эксперимент. Не знаю, как ты, а я сыт по горло. Ребята сегодня будут дежурить у разлома с фонарями. Не выпустят этих тварей. Благо, отпугнуть их легко, они света боятся, как огня. Кстати! Это идея. Можно и костры разложить.
- Эксперимент поддерживается властями, — осторожно заметил Йенс.
- А плевал я на них! — подтверждая свои слова, Клайв сплюнул на тротуар. В голосе его звучала неподдельная злоба. — Я, если понадобится, буду и у муниципалитета дежурить, только не с фонарями, а с Браунингом. Это сволочи крадут наших детей. У меня, между прочим, их двое, и жена беременная. И я за них в клочья порву! У тебя есть дети?
Йенс поколебался.
- Да. Мальчик.
- Ну, тогда ты меня понимаешь. А знаешь что? Приходи сегодня к разлому. Не дадим в обиду твоего мальчишку. И пусть хоть кто-то нас попробует остановить — хоть эти подземные черти, хоть раздутые идиоты из правительства. Каждого доппеля, сунувшегося на поверхность, я сам, лично пристрелю. Нас много, Йенс. У нас — сила! И мы пойдем на все, чтобы защитить наших детей! Ну что, придешь?
- Когда?
Клайв посмотрел на часы, подсветив циферблат фонариком:
- Через полчаса свет выключат. Ребята уже собираются. В общем, давай, парень, решайся. Пошли прямо сейчас.
- У меня ни фонаря, ни оружия, — развел руками Йенс. — Но я постараюсь… присоединиться. Попозже.
- Ну, как знаешь!
Клайв махнул рукой, и к нему подошли еще трое. Они кивнули Йенсу и скрылись за углом.
А Йенс бросился к больнице.

Питерсон, дежуривший в ту ночь, оторвался от газеты и с удивлением посмотрел на Йенса.
- Разве вы тоже дежурите, господин Хоффман?
- Нет. Зашел посмотреть пациента. Дуглас здесь?
- Ушел, с полчаса как.
Йенс задумчиво покивал. Жаль, конечно. Его волновало здоровье пациента, и еще какое-то нездоровое любопытство подначивало узнать: не навещал ли больного его двойник? Но он сейчас здесь вовсе не из-за нейрохирурга. Йенс переоделся, вымыл руки и вышел в коридор.
Сергей не обратил на его появление никакого внимания. Он сидел на полу и копался в сумке, лежащей у него на коленях.
- Добрый вечер.
Парень вздрогнул и обернулся. Потом сгреб сумку и прижал к себе, словно Йенс пытался отобрать ее.
- А, это вы? Здравствуйте!
- Ты чего сидишь на полу?
Сергей пожал плечами.
- Когда меня выпишут? — вопросом на вопрос ответил он.
Йенс сел на корточки рядом с ним.
- Давай начистоту, парень. Ты собрался в разлом?
С минуту Сергей смотрел на него испытующим взглядом. Не доверяет — понял Йенс. Раньше — доверял, а теперь боится, ведь Йенс связан с экспериментом, оперировал доппельгангера, а теперь выяснилось, что даже дома у него жил мальчик из этих. И неизвестно, что станет делать этот странный человек, если узнает о его, Сергея, планах.
- Я видел твоего двойника, — сказал Йенс. — Я знаю, что он навещает тебя. И знаю, что звал с собой.
Сергей опустил глаза.
- Стас… это его зовут так… говорит, что я могу быть одним из них. А здесь что?
- Люди.
- А зачем они, Йенс? Какой смысл в шести миллиардах людей, если среди них нет ни одного, похожего на тебя?
Йенс сел поудобнее, облокотился на кровать и вытянул ноги.
- Ты просто плохо искал, — убежденно сказал он. — Я тоже думал так же, пока не встретил Джессику. А когда встретил… Она была отражением меня самого. Отражением в каком-то идеальном зеркале, сохраняющем все, чем я мог гордиться, и скрывающем недостатки. Мы были не половинками, объединенными в целое — скорее каждый из нас был частью друг друга…
Йенс посмотрел на Сергея — тот слушал его с недоверчивой ухмылкой. Пожалуй, его и впрямь занесло не туда — раскрывает душу перед пятнадцатилетним пареньком.
- А вы-то что тут делаете в таком случае? — спросил Сергей. — Оставались бы с женой…
- Для того я и здесь, — резче, чем хотелось, сказал Йенс. — Но мы говорим о доппельгангерах. Они не люди, ты понимаешь? Они чужие, странные существа, которые похожи на нас, но только внешне. Они запугивают и задабривают одновременно. Требуют искренности от нас, не желая раскрываться взамен… в этом их суть, понимаешь? Вот твой… как его?
- Стас.
- Да. Стас. Он следит за тобой, знает о тебе все — а что ты знаешь о нем?
- Он похож на меня!
Сергей выкрикнул эти слова в лицо Йенсу. Тому показалось, что парень готов наброситься на него с кулаками. Он сбавил тон:
- Он кажется похожим на тебя, — мягко сказал он, подчеркнув слово «кажется». — Так ли это на самом деле — кто знает?
Сергей сидел, ссутулившись. Его боевой запал прошел, в глазах стояли слезы.
- Я уже все решил, — тихо и упрямо сказал он. — Они зовут меня. Я хочу пойти. Это мой выбор, господин Хоффман, понимаете? Вы же помогали… им! Почему сейчас пытаетесь отговорить меня?
- Потому что не знаю, зачем ты им нужен. Ты забыл о ночи, проведенной на их половине? Разве с тех пор ты узнал больше?
- Да! — Сергей отставил сумку и попытался встать. Йенс видел, что он еще очень слаб. Куда ему в разлом? — Я нашел, что искал. Я нашел Стаса. Он сказал, у них нет любви, как ее понимают люди… Они не страдают от одиночества. Если я стану доппельгангером, мне будет все равно, понимаете?
Сергей устало опустился на кровать. Йенс встал на ноги и посмотрел на него сверху вниз.
- Не понимаю, — вздохнул он. — Ты сам себе противоречишь. То тебе необходима родная душа, чтобы не быть одному, то хочешь, чтобы стало все равно, есть она или нет. Что же тебе нужно, парень?

***

Глава 17. Йенс

Йенс был зол на Сергея, и в то же время понимал его. Глупый или нет, но выбор был сделан. Надо бы получше следить за пареньком, вдруг действительно удерет в разлом? Собственно, Йенс не сомневался, что удерет. Полицию, что ли, предупредить? Не позволять же ему лезть в ловушку?
Впрочем, если Сергей и удерет, то не сегодня и не завтра, а, значит, будет время подумать над этим.
А сейчас стоит нанести визит на половину доппельгангеров.
Что он знает о Торике? Имя. И то, что она бывает в больнице — записку от нее он нашел именно здесь, и помнил встречу в темноте коридора. Она не называла своего имени, но он был уверен, что не ошибся.
Была и еще одна встреча — тогда, кажется, уже давным давно, когда он впервые ночевал в Андсдорфе. Он не знал наверняка, но хотел верить, что это была она.
Кто же она? Работает в больнице, вместе с Джерри? Пациентка? Просто интересуется экспериментом? И в каких отношениях в этим самым Йоргом?
Вспомнив о Йорге, Йенс помрачнел. Выходит, тот парень, кем бы он ни был, следит за ним. И, вероятно, знает, что у него на уме. Черт их знает, этих нелюдей, может, они и мысли читают…
Ладно, о Йорге можно подумать и позже, а сейчас надо разыскать Торику. Раз бывает в больнице — значит, знакома с Джерри. А раз знакома с Джерри, значит он, Йенс, сейчас пойдет туда и все выспросит. Джерри странный тип, но Йенс постарается объяснить ему…
Йенс решительно прошел по коридору и распахнул дверь в общий холл. Света там, разумеется, не было, но Йенс видел смутные очертания стола, двух диванов, чуть более светлые, чем окружающий мрак, дверцы лифта.
Йенс пересек холл, остановился у точно такой же двери, как та, из которой он вышел, и дернул за ручку. Дверь оказалась закрыта — на памяти Йенса впервые.
На лестнице тоже было темно, даже красные лампы не горели. Сквозь густую, казалось, осязаемую темноту не проникало даже странно обострившееся зрение Йенса. А вот слух улавливал слабые голоса, только не понять, откуда: с улицы, или с половины доппельгангеров.
На втором этаже дверь в темное крыло тоже оказалась заперта. Йенс спустился вниз и вышел в сад, чтобы, обойдя здание по периметру, зайти с другой стороны.
Сад жил обычной жизнью — ветер блуждал в голых ветвях, заставляя деревья глухо стонать, редкие красные фонари выхватывали из небытия мелкую дождевую пыль, а отблески играли на вымощенных камнем дорожках.
Вой сирен полицейских машин настиг Йенса уже у входа в крыло доппельгангеров. Йенс вздрогнул и прислушался: как раз в той стороне разлом. Впрочем, верно. Эксперимент пока не остановлен, а значит, Клайв и его соратники нарушают закон.
По влажному воздуху разлились усиленные мегафоном голоса — слов не разобрать, далеко… но, похоже, догадка верна — полицейские разгоняют забастовку. Йенс ощутил какое-то смутное удовлетворение, причины которого были неясны ему самому. Черт возьми, на чьей же он все-таки стороне?

Дверь со стороны сада тоже оказалась заперта. Йенс постучал, подождал, еще постучал, двинул дверь ногой. Ничего не происходило. Он отошел от крыльца и встал под высокое окно первого этажа.
- Эй! — заорал Йенс. — Что у вас там происходит?
Тишина.
- Откройте, вашу мать!
Ни шороха, ни шевеления. Словно вымерло все крыло. Йенс постоял еще немного под козырьком крыльца, но не торчать же тут до утра. Он вышел в дождь и прислушался.
Звук сирен прекратился, крики стихли, и Йенс удивился — неужели все так быстро кончилось? Неужели обозленные люди так легко отказались от своей затеи?
Удивленный, встревоженный, Йенс двинулся по больничному саду к выходу. У ворот снова прислушался — ничего, кроме усиливающегося шума дождя. Йенс пошел дальше, к разлому. И вдруг замер.
Слабый топот множества ног, голоса, отблески света от фонарей. Толпа, похоже, приближалась, и Йенс похолодел от внезапной догадки. Согнанные от разлома, разгоряченные ненавистью и взаимной поддержкой, люди шли к штаб-квартире доппельгенгеров на поверхности — к Андсдорфской больнице. И одному богу известно, что теперь будет.
Йенс рванулся обратно. Пролетел через сад, с шумом захлопнул дверь. На ней не было задвижки, а бежать за ключом не было времени. Йенс огляделся. В другом конце холла вокруг изящного журнального столика стояло несколько кресел. Йенс метнулся к ним, придвинул к дверям одно, потом еще одно. Прислушался — тихо.
Йенс ворвался в ординаторскую. Видимо, вид его говорил красноречивее слов — Питерсон сразу вскочил:
- В чем дело, господин Хоффман?
- Идут.
- Кто?
- Они…
Йенс отдернул штору, распахнул плотные ставни, растворил окно, впустив темно-голубую ночь и запах дождя. Высунулся едва ли не по пояс, стараясь заглянуть за угол. Там промелькнули какие-то тени, раздался топот. Йенс выпрямился и закрыл окно.
- Черт…
- Господин Хоффман…
- Недовольных согнали от разлома.
Питерсон побледнел. Понял.
- Их много?
- Несколько десятков.
- Но у нас больные…
- Я думаю, мы им не нужны. Впрочем, может, и нужны. Мы же с вами тоже… экспериментаторы…
- Что же делать, господин Хоффман?
- Что? — Йенс, уже стоявший в дверях, обернулся, и чуть не столкнулся нос к носу с ассистентом. — Вы подписывали договор, Питерсон? Мы с вами обязаны соблюдать условия эксперимента! Мы с вами обязаны вмешаться, понимаете?
Питерсон кивнул, тараща непонимающие глаза. В тишине, нарушаемой только его тяжелым дыханием, послышались шаги.
- Пойдемте, — распорядился Йенс. — Нельзя допустить, чтобы они ворвались в палаты.

По холлу третьего этажа уже шарили лучи фонариков. Появилось и растаяло кресло, затем бортик дивана, картина на стене. Одно из желтых пятен легло на дверь в темное крыло.
- Здесь заперто! — доложил молодой мужской голос.
Наконец свет добрался и до Йенса, застывшего в дверях. Питерсон стоял в шаге позади и сопел Йенсу в ухо.
- Смотри, доппели! — воскликнул кто-то.
- Идиот! — оборвали его. — Те боятся света, а этот стоит, как истукан.
Фонарь приближался.
- Слышишь, мужик, — обратился к Йенсу грубый голос. — Дай пройти по-хорошему.
- Здесь больница, — ответил Йенс, стараясь говорить спокойно. — Здесь больные люди. Им нужен покой.
- Людей, — медленно и четко проговорил голос, — мы не тронем. Нам нужны те, другие. Давай договоримся, парень. Я прохожу. Людей оставляю тебе. С доппелями — разговор короткий.
- Черти, подсуетились, — встрял еще один голос. Йенс вздрогнул — узнал Клайва. — На втором этаже все закрыто. А что тут?
- Да вот стоит эта дубина упрямая…
- Что за дубина, дай глянуть… О, да это же старый знакомый! Господин Йенс Хоффман! То-то я смотрю, рожа ваша мне вчера знакомой показалась.
Питерсон за спиной засопел громче, видимо, почуял неладное.
Сколько их здесь? Фонари сбивали с толку, не давая посчитать точно, но, видимо, никак не меньше десятка.
Йенс лихорадлочно соображал. Он да Питерсон — всего двое, в драке у них шансов нет. Йенс сжал кулаки, ноги слегка согнулись в коленях — как бы все ни повернулось, а Клайву этому по физиономии он съездит.
Клайв подошел ближе.
- Я же тебе только сегодня вечером говорил, Хоффман: не выпендривайся, огребешь!
Он резко выбросил вперед руку, но Йенс был наготове — увернулся и ударил в ответ. Клайв вскрикнул. На Йенса тут же накинулись несколько человек и скрутили. Сильный удар под дых свалил его с ног. Впрочем, о нем тут же забыли — люди ввалились в коридор и принялись распахивать двери в палаты. Питерсона они просто смели с пути, и теперь до Йенса доносился его слабый голос:
- Господа… господа, прошу вас, сюда не надо!
Йенс сел, перевел дыхание. Поморщился. Толпу не остановить. Только бы им хватило ума не вваливаться в реанимацию… впрочем, там медсестры, глядишь, и обойдется. В любом случае Йенс решительно не видел, как их удержать. Он встал и поплелся за ними, сам не зная, зачем.
Выйдя из холла в ярко освещенный коридор человеческого крыла, Йенс прищурился с непривычки. Затем заглянул в ближайшую палату, чтобы выяснить, что же произошло.
Все происходило быстро и просто. По очереди во все палаты врывались двое или трое верзил, включали свет, будили спящих больных или медсестер, светили им — видимо, для верности — фонариком в глаза и исчезали, оставив в полном недоумении.
Через десять минут все двери были распахнуты, во всем крыле горел свет, а ни одного доппельгангера Клайв и его люди так и не обнаружили. Разозленные неудачей, они столпились у двери в темное крыло. Короткий приказ:
- Ломаем!
Люди навалились на дверь, и та слетела с петель, не выдержав напора их ненависти. На половине доппельгангеров было темно и тихо, и забастовщикам пришлось замедлить шаг, осматривая стены, и двери, и солому на полу.
Йенс следовал за ними тенью. У него были здесь свои дела и свои счеты.

Торика

Вот тут-то я и осознала в полной мере, что означает человеческое выражение «слепая ярость». Толпа была слепа в буквальном смысле слова. Переполнена ненавистью, точно земляной червь, незрячий и мерзкий, пожирающий все на своем пути.
В лабораторию ворвались несколько человек с фонарями и палками, острый луч блестнул клинком, и Йорг, вскрикнув, схватился за глаза. Тут же его оттеснили от нас, облепили, как муравьи кусок сахара, повалили на пол и принялись топтать ногами. Так мне, во всяком случае, показалось в суматохе. Я бросилась к ним, но Джерри сильно и зло вцепился в мою руку и потащил прочь. В коридоре тоже были люди, возбужденные, напуганные, агрессивные. Кричали, размахивали палками, тыкались наугад. По стенам расплескался едкий электрический свет.
- Пусти меня! — я пыталась вырваться. — Они убьют Йорга!
- Успокойся, Торика… Никто никого не убьет, до этого не дойдет. Йорг сам о себе позаботится. Мы ничем ему не поможем, лучше спрятаться и подождать, пока они отсюда уберутся…
- Но…
- Вообще, сам виноват, никто его сюда не звал.
В другое время я удивилась бы прозвучавшей в его голосе неприязни, но сейчас было не до того. Джерри втолкнул меня в узкий дверной проем, за которым оказалось хозяйственное помещение, запыленное и тусклое, загроможденное швабрами, банками из-под краски, пылесосами, огнетушителями и пустыми ведрами.
Я судорожно вдохнула мутный воздух и закашлялась.
- Откуда здесь эта гадость?
- Тише, — Джерри закрыл мне рот теплой ладонью. — Если нас найдут, будем драться вениками.
На меня вдруг напал истерический смех. Я понимала, что надо сидеть тихо, но ничего не могла с собой поделать, давилась, всхлипывала, а Джерри обнимал меня за плечи и шептал прямо в ухо:
- Спокойно, спокойно… все будет хорошо.
Мы сидели на опрокинутых ведрах, прижавшись друг к другу, как перепуганные дети, а снаружи царил хаос. Топот, хлопанье дверей, громкие голоса.
- Эй, вы, есть тут кто? Выходите, черт бы вас побрал!
- Черт, темно, как…
Звон разбитого стекла. Один раз кто-то визгливо вскрикнул, словно от боли. Голос незнакомый, должно быть, человек.
Действительно, эксперимент был окончен. Мы дождались, пока шум стих… Потом кто-то протопал по коридору, неуверенно выкликая имена Силка и Джерри, вероятно, один из врачей с человеческой половины… и воцарилась тишина.
- Где все наши? — шепнула я в испуге.
- Наверное, спрятались. Людей разогнали, можно выползать. Я первый, Торика, — он отстранил меня и осторожно приоткрыл дверь. — Пусто. Пойдем.
Больничный холл выглядел так, словно ничего не произошло, только на полу валялась кривая сучковатая палка и осколки стекла. Окровавленные осколки. Мы переглянулись.
- Силк! — громко позвал Джерри. — Лоренс! Марайка!
- Мы здесь! — Силк и Марайка появились из ординаторской. — Все живы? А где Лоренс и этот несчастный, которому посветили фонариком в глаза… как его?
- Йорг.
- Да, точно, — Силк улыбнулся мне, как ни в чем не бывало. — Нам повезло, что сейчас ночь. Если бы напали днем и сорвали затемнение с окон, тогда бы нам не поздоровилось. Они же ни черта не видели, пошумели, порасшибали себе лбы, и на этом все кончилось.
- А наши записи сильно пострадали, ты не знаешь? — спросил Джерри. — Можно, конечно, восстановить… но там столько работы.
Я пошла по коридору, заглядывая во все двери. Почти везде валялась опрокинутая и поломанная мебель, скомканные халаты и простыни, стекляшки, щепки, обрывки бумаги. В воздухе витал острый запах эфира, мочи и лекарств.
Плевать на результаты экспериментов, мне нужно было найти Йорга. Джерри и вся компания двинулись за мной.
Йорг сидел на полу в лаборатории, привалившись к стене и обхватив голову руками.
- Эй, — осторожно окликнул его Силк. — Ты это… видишь что-нибудь?
Йорг отнял руки от лица и посмотрел на нас. Взгляд его казался слегка расфокусированным, но у нас вырвался вздох облегчения… видит, не ослеп.
- Да… Только все как-то странно… будто радужно.
- Это ничего, восстановится. Тебе крупно повезло, знаешь ли, — заметил Силк. — Пару лет назад у меня был пациент, которому полностью выжгло глаза электрическим светом. Не здесь, не в Андсдорфе, я тогда жил под Нойнвайлером. Наш городок располагался прямо под человеческим рабочим поселком в районе старых шахт… Ну, там, где люди рубили каменный уголь. А тот парень…
- Силк, — нервно перебила его Марайка, — потом расскажешь.
Она торопливо подбирала с пола затоптанные бумаги и не глядя запихивала в пластиковый пакет. Джерри помогал ей.
- Боль была чудовищной, — пожаловался Йорг. — Как будто в мозг воткнули раскаленную железяку. Когда меня потом били, мне было уже ни до чего, — он попытался встать, но тут же, охнув, сполз по стене вниз. — Голова кружится, не уверен, что смогу идти…
- Мы тебя, конечно, одного не оставим, — успокоил его Силк, — дотащим как-нибудь. Тем более, что утром сюда явятся врачи с человеческой половины, полиция, журналисты и черт знает кто еще. Напишут потом о нас… Ни к чему это теперь. Джерри, ты все собрал?
Я не понимала, какая Силку разница, что напишут о нас в андсдорфских газетах. Скорее бы добраться до дома, там малыш, один, наверное, перерыл уже наши шкафы и все перевернул вверх дном. Я вспомнила, как выглядело жилище Йенса после того, как в нем похозяйничал Сэмми. Да ладно, пусть, лишь бы ничем не поранился и никуда не ушел. Ведь в отличие от Йенса, мы не могли запереть его в квартире.
Где потом искать ребенка, подумала я, досадуя на Йорга. Ведь попросила же его остаться, зачем потащился за мной?
А вдруг Сэмми захочет вернуться к Йенсу, полезет на поверхность? Он ведь маленький и ничего не понимает. Не знает, как много там врагов: люди с палками, автомобили, бродячие собаки… И самый главный враг доппельгангеров, враг равнодушный и беспощадный — солнце. Если рассветет, а мальчик не успеет укрыться, ему конец.
Стоило об этом помыслить, как воображение само принялось рисовать жуткие картины: Сэмми, вылезающий через разлом, бредущий по Андсдорфу, под страшным, пламенеющим небом. Я представляла себе, как крошечная фигурка плавится и тает в огне, словно восковая скульптура, оплывает, как свеча, растекаясь по горячему асфальту мутной лужицей. Бред. Не бывает такого. Все случается гораздо прозаичнее: ожоги, боль, мгновенная слепота, обугленная кожа, вздувшаяся уродливыми пузырями, агония…
- А что, Йорг, тебе когда-нибудь протыкали голову раскаленной железкой? — поинтересовался Джерри. — Между прочим, в мозгу нет нервных окончаний, так что боли ты бы все равно не почувствовал.
- Хороший ты врач, Джерри, — отозвался Йорг. — Издеваться над пострадавшим вместо того, чтобы оказать ему первую помощь — это достойно.
- Ну все, хватит, — сказал Силк. — Торика, давай поможем ему встать, пусть он о тебя обопрется, и поведем его осторожно. Марайка, пройди еще раз по нашему крылу, поищи Лоренса… Черт его знает, куда делся.
Лоренса нигде не было. Может, погиб в драке, или люди забрали его с собой… Как теперь узнать? Силк надеялся, что, возможно, ему удалось сбежать из больницы, как только начался погром, и вернуться в Анд. Нам с Йоргом тоже хотелось так думать.

***

Глава 18. Торика

К счастью, мои тревоги оказались напрасными. Сэмми разбросал по квартире каменный уголь, изрисовал стены кусочком кирпича, сгреб в кучу солому на полу и, свив себе из нее что-то вроде уютного мягкого гнездышка, заснул в обнимку с мишкой. Прямо у порога валялась пустая коробка из-под печенья.
Джерри прав, подумалось мне, мальчик слишком много ест и спит. Мне и самой хотелось спать, свалиться на кровать рядом с Йоргом и обо всем забыть. Я чувствовала себя опустошенной, никчемной, словно разломанная и выброшенная человеческим ребенком пластмассовая игрушка. Как будто полой изнутри. Только мысли в усталой голове роились, бестолковые и злые, точно голодные шмели.
Йорг лежал, вытянувшись и закрыв глаза, но по его поверхностному, неровному дыханию я догадалась, что он не спит. Тоже думает. Хоть бы поговорил со мной, что ли. Что за дурацкая манера прикидываться спящим, вместо того, чтобы спокойно все обсудить?
- Йорг, — не выдержала я, наконец, — зря ты оставил Сэмми. Мало ли что могло произойти? Не нужно было ходить за мной, я не маленькая, сама могу о себе позаботиться.
- Торика, — проговорил он медленно, не открывая глаз, — у меня иногда такое бывает… беспричинная тревога, как будто вот-вот что-то случится… Что-то очень плохое. Вот, как сейчас. Знаешь, как будто темное облако окутывает и не дает разглядеть, что впереди… Ты на меня злишься?
- Нет, — я и в самом деле не злилась на Йорга. — Просто очень испугалась… за тебя, за Сэмми.
- Спасибо, — он слабо улыбнулся, на ощупь потянулся ко мне, и я послушно вложила свою руку в его ладонь. — Я знаю, ты у меня смелая… за себя не боишься. Не ходи больше наверх, ладно?
- А как же Йенс? Ведь я так и не поговорила с ним… не рассказала о Сэмми.
- Почему ты не оставила ему записку в больнице? Он бы увидел… Не уверен, что теперь все это имеет смысл, — по лицу Йорга тенью пробежала знакомая гримаса боли.
- А что изменилось?
- Многое.
Да, Йорг умел быть лаконичным, когда не надо.
Наверное, он прав, и многое изменилось за это время. Хотя официально эксперимент еще не окончен, находиться на поверхности стало опасно. Наверное, Йенс постепенно забудет Сэмми, да и какое дело человеку до мальчика-доппельгангера.
Я лежала рядом с Йоргом, прислушиваясь к тихому сопению ребенка и потрескиванию угля в печке, и постепенно засыпала. Но и погружаясь в дремотное оцепенение, продолжала размышлять, спорить, задавать вопросы.
Необычный сон, фееричный, счастливый… Я иду по расцвеченному огнями ночному Андсдорфу. Горят фонари, не только тускло красные, но и яркие, разноцветные. Голубые, оранжевые, желтые, сплетенные в причудливые созвездия. Все деревья в городе опутаны гирляндами огней. Я не боюсь их света, потому что во сне свет не страшен. Вот она, настоящая реальность, думаю мимоходом, когда можешь наслаждаться любым проявлением жизни — будь то солнце или высота — увидеть мир во всех его красках, даже самых беспощадных. Не этого ли добивался Джерри? Создать для каждого из нас реальность, подобную сну, в которой нет ничего невозможного.
«Ведь нет ничего невозможного, да? — спрашиваю я. — Взять хотя бы Йорга… Почему он не ослеп? Электрический свет должен был выжечь ему глаза, так всегда происходит, но ведь не выжег. Не надо говорить, что Йоргу повезло, я отчетливо видела, как луч фонарика упал ему в зрачки. Значит, не в везении дело. А в чем тогда? Может быть, в вере? Достаточно верить, что ты неуязвим, и ты станешь неуязвим. Йорг верил, что свет причинит ему сильную боль, но не отнимет зрение, и так получилось.»
Да ведь об этом Джерри и говорил! Я даже останавливаюсь, потрясенная внезапным откровением, и ликующие огни кружатся у меня перед глазами, словно подхваченные ветром осенние листья, и с вкрадчивым шелестом опадают к моим ногам, устилая мягко блестящим ковром асфальтовую дорожку. Совсем не трудно увидеть свет, будь то свет камней или солнечный. Это так же просто, как открыть глаза, только не испуганно, а доверчиво и жадно, как рождающийся в мир ребенок. Все, что нужно — это стереть из сознания информацию обо всем, чего мы не умеем или боимся, от чего зависим. А потом на чистом листе написать то, что хотим.
Джерри, а если я захочу летать? Я тоже смогу? «Конечно, Торика, — отвечает он смеясь. — Ты все сможешь, надо только доверять себе». Он идет рядом со мной, заглядывая в лицо, и белые блики фонарей тонут в его зрачках, точно затянутые в водосток бумажные кораблики.
«Ничего не бойся, ты ведь смелая…» Это уже Йорг. Йорг, объясняю ему, не тревожься за меня, я все сделаю, как надо. Понимаю, что Йенсу больше не нужна ни я, ни Сэмми, просто… Оглядываюсь и замечаю, что Джерри исчез, Йорг тоже. Я стою посреди празднично освещенной андсдорфской улицы и разговариваю сама с собой… Просто я привыкла каждое начатое дело доводить до конца. Не хочу, чтобы между мной и кем-то еще, даже если этот кто-то — человек, осталась недосказанность.

Я проснулась, словно от резкого звука, и села на кровати. Голова стала удивительно ясной и легкой. Йорга в комнате не было, но из кухни доносилось его монотонное бормотание: он читал Сэмми сказку. Я улыбнулась, представив его сидящим у стола с малышом на коленях. Почти как Йенс несколько дней назад.
Йенс… Я решила, что все-таки поговорю с ним.

Йенс

Разбуженный Питерсоном Элькем пришел под утро. Выслушал сперва скупой рассказ Йенса, затем сбивчивый и многословный — Питерсона, покрутил головой, прошел по палатам, расспросил медсестер.
- Ну что же, Хоффман, — задумчиво проговорил он, глядя в окно своего кабинета. — Сегодня ночью вы вели себя правильно. И кто мог предсказать это нападение?
- Вы, Поль, — откликнулся Йенс. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. — Вы не просто могли — вы предсказали. Их недовольство, и то, что нам придется защищать тех, чужих.
- Да, это я предвидел, — кивнул Элькем. — Только не думал, что все произойдет так быстро и так просто…
Они помолчали с минуту, потом Элькем улыбнулся:
- Идите домой, Йенс. Хорошо, что вы оказались этой ночью здесь.
- Я не смог ничего сделать.
- Вы сделали все, что могли.
Йенс уходил из кабинета главного врача с тяжелой душой. Что-то тревожило. Выйдя в общий холл на третьем этаже, Йенс вдруг заметил, что дверь на половину доппельгангеров распахнута. Не устояв перед искушением, Йенс шагнул внутрь.
Солома на полу сбилась кочками, кое-где сквозь истончившийся слой виднелся цементный пол. Двери по сторонам коридора были приоткрыты. Йенс заглянул в одну, потом в другую — комнаты были пусты.
Он шел своим вчерашним маршрутом. Вот здесь люди нашли тех, кого искали. Им удалось скрыться, почти всем, но тому парню не повезло — свет фонарика лишил доппельгангера возможности сопротивляться. Люди пошли дальше, а двое остались над бездыханным телом. Йенс не знал, что они собираются делать, но не собирался это выяснять — просто вывел одного из строя ударом в пах, и отбросил к стене второго. Фонарик стукнулся об пол и погас. А Йенс мельком увидел бледное лицо доппельгангера.
На полу, в луже своей или чужой крови, лежал он сам, Йенс Хоффман.
Без света люди были беззащитны. Йенс слабо видел их силуэты — неловкие, слепые движения, недоуменные возгласы и ругань. Вскоре они ушли, а Йенс остался. Он рассматривал лицо Йорга, такое же, как у него самого, даже щетина была на месте — интересно, доппельгангер тоже не брился, или у него щетина просто потому, что не брился Йенс? Он едва подавил в себе дурацкое желание сбрить бороду тут же, чтобы посмотреть, останется ли она у двойника. Вскоре люди прошли снова. Они устали, растеряли свой запал, к тому же по обрывкам брошенных фраз Йенс понял — они считают, что достаточно запугали чужаков.
Йенс выскользнул из крыла доппельгангеров вслед за людьми.
Все это было несколько часов назад, а казалось, прошла неделя. Теперь, идя по темным коридорам, Йенс кожей ощущал пустоту и заброшенность темного крыла. Йенс точно помнил, в той комнате, где он нашел Йорга, стояла аппаратура — теперь ее не было. Вообще ничего не было, словно допельгангеры были лишь плодом чьего-то больного воображения, и только непроницаемые шторы на окнах слепо и немо свидетельствовали об обратном.
Шторы. Йенс скользнул взглядом по пустым стенам, по соломе на полу, пропитанной кое-где чем-то темным.
Почему он, черт возьми, видит все это?
Йенс похолодел. «Он может научиться видеть в темноте…»
Это сказал доппельгангер про человека.
И Йенс почти бегом бросился обратно, к Сергею. А через десять минут они вдвоем вернулись в темное крыло.
- Проходи. Давай, давай… Что ты видишь?
- Ничего, — пожал плечами Сергей.
- Совсем ничего?
- Комната пустая.
- Пустая, верно. И все-таки… Вот что я сейчас делаю?
- Руку подняли.
- Какую?
- Левую. Но мне вверху плохо видно. А вот солома будто светится, я даже цвет ваших брюк различаю…
Голос Сергея звучал растерянно.
- Господин Хоффман… Йенс… что же это получается, а? Я что… теперь допельгангер?!
- Не похоже, — ответил Йенс. — Тебе же светили в глаза эти безумцы? Ну вот.
Йенс подошел к окну и решительно распахнул ставни. Свет занимающегося утра залил голубой дымкой пустую комнату, заставив прищуриться обоих. Сергей подошел к окну, вдохнул глубоко, и повернулся к Йенсу. В его глазах мелькнул выражение какого-то сумасшедшего восторга, и решимости.
- Значит, я все-таки обязан лезть в разлом, понимаете? Раз я постепенно становлюсь таким, как они, это… Это ведь может быть знак, правда? Я сомневался, боялся, а на самом деле все уже решено!
- Не тобой, — сухо откликнулся Йенс.
- Может, и мной — я ведь хотел этого. А сейчас только убедился, что решил правильно. Сегодня уже поздно, но завтра…
Йенс несколько мгновений смотрел Сергею в глаза. Он думал о том, что для паренька это, пожалуй, единственный шанс сохранить своего Стаса. Родную душу… Йенс горько усмехнулся. «Как же они держат нас, эти родные души, — думал он. — Даже если они вымышлены, воссозданы нами из наших же мечтаний и редких неподтвержденных фактов. Как заботливо сортируем мы все происходящее, отбирая лишь то, что способно укрепить наши мечты, помочь нам сделать лишний шаг по дороге ошибок и заблуждений, отбрасывая все остальное.»
И все-таки, положа руку на сердце, ему нравилась и решимость Сергея, и его мечта. К тому же занозой в памяти нарывало имя — Торика.
Родная душа?

***

Глава 19. Йенс

В «Остерглоке» в ту ночь не было доппельгангеров. Людей тоже. Зато следы их ночного визита попадались на глаза повсюду — перевернутые столы и стулья, сорванные занавески, битые лампы и бутылки, разноцветные лужи на полу, остро пахнущие спиртным.
Йенс вытянул из шкафа уцелевшую бутылку шнапса, поискал стакан, потом махнул на него рукой. Забрался прямо на стойку бара, обхватил рукой колени и пил прямо из горлышка обжигающую жидкость. По мышцам растекалось тепло, а в голове становилось легко и пусто.
Эксперимент окончен. Доппельгангеры уходят. Газеты писали что-то о библиотеке, о камнях, оставленных вместо книг, о воровстве, или, наоборот, о великом подарке… Прощальном, Йенс знал это. Чувствовал, недаром же он начинал «видеть в темноте».
Йенс засиделся в «Остерглоке» почти до рассвета, опустошив бутылку на две трети. Через час взойдет позднеосеннее солнце и слабо осветит пустые, кажущиеся обнаженными улицы. Йенс брел по вымощенным мостовым, смотрел на закрытые ставнями окна, и думал о том, что Андсдорф мертв. В нем не осталось доппельгангеров — их спугнули люди. Не осталось и людей — только оголенная ненависть к чужакам. И он, Йенс Хоффман — то ли человек, то ли всего лишь чей-то двойник.
В конце Кирхенштрассе Йенс вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его качнуло, колени подогнулись, и он упал на четвереньки, пытаясь унять странное головокружение. Через несколько секунд все прошло, и Йенс двинулся дальше, стараясь держаться поближе к стенам тесно стоящих домов. Еще раз подобное чувство настигло его уже на пороге дома, и Йенс переждал слабость, ухватившись за дверной косяк.
Дверь была открыта. Это насторожило Йенса, чувство тревоги пробралось сквозь вату, которой, казалось, была набита черепная коробка. Он осторожно открыл дверь, шагнул в квартиру и нажал на выключатель.
Свет не загорелся. Йенса охватила паника. Неужели им мало того, что произошло? Чего они хотят на этот раз?
- Я пришла, чтобы отдать ключ, — раздался в темноте тихий и такой знакомый голос.

Йенс сделал осторожный шаг вперед. Он не верил тому, что видит и слышит, стук сердца заглушал не только мысли, но и слова гостьи…
- Ты… пришла, — сказал он, протягивая руку, медленно и мягко, чтобы, не дай бог, не напугать. — Торика…
- Я пришла вернуть ключ, — повторила она неуверенно, словно сомневалась, что Йенс понимает ее.
- Ключ? — он и впрямь не понимал. Причем тут ключ?
- Да. Это я… я увела Сэмми тогда.
- Ты?!
Она отступила на шаг:
- Да. Я должна была, наверное, как-нибудь предупредить… оставить записку… но у меня не было времени…
- Где Сэмми?
- У нас с Йоргом, — поспешно объяснила она. — Ему у нас хорошо. Йорг отлично ладит с детьми.
Упоминание о Йорге вывело Йенса из себя. Черт возьми, и тут Йорг!
- Йорг, значит? — процедил Йенс, подходя ближе. Торика сделала еще шаг назад, но отступать было больше некуда, и она упала на диван. Йенс склонился над ней, пристально глядя в глаза — такие же, как у Джессики. — Йорг, значит, спит с тобой. Воспитывает Сэмми. У Йорга все замечательно, он отличный парень. Значит, рожу мою он присвоил, да? Биография моя для него не секрет. Женщину, значит, он выбрал по моему вкусу. Теперь вот сына отобрал. Все ему. А знает Йорг, что такое ночные кошмары? Или что чувствуешь, когда хоронят твою жену, с которой ты хотел всю жизнь прожить, а? Или каково это — когда человек, которого ты считал частью самого себя, умирает у тебя на руках по твоей же вине? Знает это Йорг? Ну! Отвечай!
Торика вжалась в спинку дивана и едва дышала. На лице ее застыли испуг и сострадание. Йенс закрыл глаза, отгоняя морок, напоминая себе вновь, что перед ним не Джессика, а всего лишь ее отражение.
- Отвечай! — повторил он.
- Да, — прошептала она. — Знает! Он проживал все это вместе с тобой!
Йенс усмехнулся:
- У вас действительно такая сильная с нами связь?
- Да. Мы знаем о своих двойниках все.
- Все? — Йенс расхохотался. — Представляю, каково это — знать все. Подглядываете, как мы испражняемся, блюем, мастурбируем… не слишком-то приятно, верно?
Он долго еще пьяно хохотал, а Торика смотрела на него, испуганно и понимающе, совсем как смотрела бы Джессика на ее месте. Йенс резко замолчал и снова нагнулся к ней, едва не касаясь губами ее лица:
- Послушай… Ты ведь знаешь о Джессике все…. Она правда любила меня?
- Да, — тихо ответила Торика. — Любила.
- Ей было больно, когда она… Ну, ты понимаешь?
- Нет.
- Она простила меня? — Йенс схватил ее за плечи и сильно сжал.
- Не знаю! — она кричала, может, от боли, а может от бессилия. — Мы не можем идти туда… Мы не видим вас там! И мы не читаем мыслей!
Йенс отпустил ее плечи.
- Прости.
Он посмотрел ей в глаза и увидел в них слезы. Она старалась не заплакать, и поджимала губы, но слезы все равно были сильнее нее, и вот капелька уже покатилась по щеке прозрачным хрусталем. Йенсу была так знакома эта повадка, что у самого защипало в глазах. Он опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои. Она не сопротивлялась, только насторожено следила за его действиями.
А Йенс вспоминал другие руки, точно такие же, как эти, только кольцо было на другом пальце, с аметистом — он долго выбирал его, обошел все ювелирные магазины в городе, и потратил на него, казалось, целое состояние. А Джессика потом смущалась и краснела, и это очень шло ей, а у Йенса замирало сердце каждый раз, когда он видел кольцо на ее пальце. Его знак. Его женщина.
А та, что сидит сейчас перед ним, замерев и не дыша, чужая. С чужой меткой на пальце.
Йенс вдруг понял, что ревнует. Бешено и глупо ревнует к этому несчастному Йоргу.
- Можно, я сниму твое кольцо? — спросил он.
- Сними. Но зачем?
- Так надо. Я… не смогу объяснить.
Он стянул кольцо с ее пальца и положил на столик. Снова взял руки Торики в свои, сложил ладонь к ладони и поцеловал. Потом поднял глаза, коснулся губами соленой дорожки на щеке. И тут же почувствовал, как она вжалась в спинку кресла, словно желая спрятаться.
- Ты боишься? — Йенс слегка отстранился и провел пальцами по ее волосам — длинным, густым, тяжелым, как у Джессики.
Она кивнула.
- Если ты была с Джессикой все время, ты не должна меня бояться. И твой Йорг… Он ведь похож на меня. Ты выбрала его, потому что он похож на меня. Ведь он похож?
Торика снова кивнула.
А Йенса охватила ярость. Он искал ее, чтобы облегчить собственную совесть, чтобы убедиться, что Джессика не винит его, но разве он знал тогда, что они настолько похожи? Казалось, сейчас она улыбнется, взъерошит ему волосы и заставит сменить рубашку, а потом, когда рассветет, они вместе пойдут гулять по залитому солнцем Андсдорфу, и окажется, что последний год ему только приснился. Однако Йенс прекрасно понимал, что стоит ему включить свет — и она ослепнет, и будет корчиться на полу, крича и прося о помощи. Это была Джессика и не Джессика, и осознание этого было невыносимо. Невозможно расстаться с ней, и остаться вместе — нельзя.
Йенс резко встал.
- Почему она умерла, а ты жива?
- А ты хотел, чтобы я умерла тоже?
- Это было бы справедливо. Йорг пользовался моим счастьем полностью, а за болью только подглядывает… Видит он меня сейчас? А?
- Я не знаю!
- Я хочу, чтобы смотрел!
Йенс нагнулся к ней и впился губами в губы. Подмял ее под себя, не обращая внимания на слабый, судорожный протест. Пусть, пусть посмотрит Йорг!
«Она моя, понял? А ты — всего лишь отражение!»
- Йенс… — голос ее дрожал. — Что ты делаешь?
- Ты — моя.
Он принялся расстегивать пояс на ее платье.
- Но я — не Джессика! Я вообще не человек, Йенс!
Он отбросил странную, слабо светящуюся в темноте ткань. Пока он стаскивал с себя рубашку и брюки, она села, сжавшись в комок, прижала колени к груди, и была похожа на маленькую девочку.
- Я тоже, — ответил Йенс.
Она подняла глаза, испуганные и недоуменные.
Он набросился на нее, забывшими нежность руками гладил ее волосы, скользил по коже — нежной и гладкой, как у Джессики, но более светлой — ведь под землей не бывает солнца. Из тела ушли усталость и холод, телу было все равно, Джессика ли, Торика, лишь бы разгоряченной кожей к коже, лишь бы ближе, ближе, а потом — влиться друг в друга, соединиться, стать, пусть ненадолго, одним существом.
Йенс будто издалека услышал, как она закричала. И не сразу сообразил, что она бьется под ним, как олененок в лапах хищника, пытается оттолкнуть его, а в глазах застыл страх. Она вдруг показалась безумной и дикой, совсем нечеловечески чужой, и Йенс отпрянул от накатившего испуга и отвращения.
Она сжалась, глянула затравленно и зло, скатилась с дивана, подхватила платье и выбежала прочь. Хлопнула входная дверь.
А Йенс чувствовал себя одиноким, виноватым и невыносимо трезвым. Кажется, он совершил еще одну ошибку. Вот только сил признать ее уже не было — эта ночь выпила его до дна, иссушила душу и тело.
Но у него оставалась еще добрая треть бутылки яблочного шнапса, и Йенс разделил с ней свое одиночество, да так и не расстался с ней, задремал, сидя прямо на диване.

Торика

Так вот как это бывает у людей! Я корчилась от отвращения и боли, желая только одного — содрать с себя его прикосновения, как грязную одежду, смыть под холодным дождем. Но дождь, как назло, кончился, и луна подбила опушки облаков дымчатой чернобуркой. Я презирала Йенса, презирала саму себя за опрометчивый поступок, но слишком поздно.
Постепенно боль стихла, но осталось ощущение гадливости от вторжения чего-то чуждого, чужеродного. Как не похоже это было на наши с Йоргом невинные игры.
Я брела по спящему Андсдорфу, уже не нашему, только человеческому, хотя опасные фонари еще не горели, а двери кафе и магазинчиков были по-прежнему приветливо распахнуты, словно ожидали щедрых ночных покупателей. Но меня не интересовали ни фонари, ни крысы, лакающие лунный свет из мелких осенних луж, ни боязливые ночные прохожие, ни лунатики, ходящие по крышам. Разорванный острыми клыками домов горизонт начинал угрожающе кровоточить, сочиться едкой рассветной зеленью. Или мне это только казалось, потому что из-за пелены слез я едва различала даже смазанно яркие контуры зданий, и силуэты городских кленов, мокрых и почти совсем облетевших, и тусклый асфальт, весь в мелких выбоинах и трещинках, и аляповатых пятнах разноцветных листьев.
В какой-то момент мне вдруг померещилось, что земля под ногами вздохнула, напряглась, точно выгибающая спину кошка, ахнула и просела. Трещины на асфальте прорисовались четче, а линия горизонта как будто слегка перекосилась. Я удивленно протерла глаза, смахивая с ресниц липкую изморось. Что-то странное и страшное творилось то ли со мной, то ли с миром, то ли с нами обоими. Еще один подземный толчок отозвался резкой слабостью и дрожью в коленях. Я остановилась, машинально схватившись за теплый ствол. Запрокинула голову. В мутно-желтом небе испуганно метались тени ветвей. Наверное, деревьям еще больнее, чем мне, подумалось мельком.
«Иногда люди делают друг с другом такие вещи, от которых земная кора может вывернуться наизнанку», вспомнила я слова Йорга. Не это ли происходило сейчас? Вспоминать Йорга было невыносимо. В который раз я не послушалась его, а теперь не знала, как посмотреть в глаза, что сказать. Хотя, наверное, и не надо ничего рассказывать, он и сам все видел.
Я чувствовала, как земля оживает, шевелится, готовясь поглотить Андсдорф, как когда-то, девять лет назад. Уж не мстит ли она людям за доппельгангеров? Глупости. Она мать всего живого, а материнская любовь не может мстить. Ей просто больно, когда ее дети обижают друг друга.
Я все больше удалялась от дома Йенса, спотыкаясь и пошатываясь, растворяясь в тяжелой сырости, ветре и вибрациях земли. Лениво думала, что огромные бетонные блоки могли сдвинуться и загородить разлом. Тогда я не сумею вернуться домой — если и есть где-то другой вход, я наверняка не успею его найти до рассвета — а значит, утром солнце убьет меня. Что ж, пусть так, по крайней мере, не нужно будет объясняться с Йоргом. Стыд сильнее страха, даже если это страх смерти.
Но камни оказались на месте. Слабое землетрясение. Наверное, люди ничего и не заметили…
У подземной реки я остановилась. Не стала переходить на другую сторону, а села на берегу, вглядываясь в мелкую золотую рябь, такую яркую, что из глаз снова потекли слезы. Говорят, если отдать свою боль и страхи бегущей воде, она их унесет. Далеко-далеко… в никуда, в забвение…
Я вдруг поняла, чего хочу. Все забыть. Смерть Джессики, эти несколько недель в Андсдорфе, Джерри и его странные мечты, погром в больнице и последнюю встречу с Йенсом, конечно, тоже. Забыть и стать прежней, беззаботной и любопытной, ничего не боящейся Торикой. Сложив ладони чашечкой, погрузила их в воду… руки тут же онемели, сделались словно пластмассовые. Я — сломанная пластмассовая кукла на берегу реки забвения. Не важно. Я поднесла ладони к лицу, сделала глоток. В ноздри ударил резкий дурманящий запах. „Так пахнет вечность», — мелькнула в стремительно тяжелеющей голове дурацкая мысль. Свет начал быстро гаснуть — вот так, наверное, для людей наступает ночь — камни вокруг померкли, свернулись в тугие темные клубки. Река не была больше голубой c золотом, она вобрала в себя все цвета, точнее наоборот, стала воплощенным отрицанием цвета. Я чувствовала, что умираю… Mертвая вода… как же я сразу не догадалась. А потом в мире воцарилась темнота.

***

Глава 20. Йорг

Пальцы словно прикипели к карандашу. Истосковавшиеся по бумаге слова стекают на белый лист, изломанные, вымученные, больные. Давно я ничего не писал. Последний раз, когда учился в школе. В тот день, когда меня высмеяли за попытку сочинить историю, я поклялся себе, что не напишу больше ни строчки, закапсулировал свой внутренний мир, спрятал его от посторонних глаз. Все равно никому, кроме меня он не интересен и не нужен. Но теперь все изменилось. Я сижу на краю кровати, а у меня на коленях — рукопись Торики. Ее мир, ее дар. Она так и не успела закончить книгу, и я решил сделать это за нее. Хотя бы дописать до точки, до логического конца. Последние дни эксперимента, землетрясение, Андсдорф без доппельгангеров, триумф и радость людей, сумевших изгнать незваных чужаков. Может быть, я еще раз поднимусь на поверхность, пройдусь по городу, избегая людных и освещенных улиц, а потом все опишу. Вздыхаю и качаю головой. Я не должен рисковать собой, хотя бы ради Сэмми. Заставить себя настроиться на Йенса я тоже не могу. Я даже не пытаюсь его оправдать, хотя и понимаю в глубине души, что он не виноват, это все человеческие инстинкты, а против инстинкта не пойдешь. Я не хочу его ненавидеть, он — самое близкое мне существо, ближе матери, ближе брата, но я никогда не смогу простить ему, что он погубил Торику.
Ее нашли у реки, неподвижную и бледную. Мышцы затвердели, словно в кататоническом ступоре, глаза закрыты, дыхание почти ушло. Осталась лишь тоненькая ниточка, легкая, как паутинка, на которой висела между небом и землей ее жизнь. Полуоткрытые губы пахли речной водой. Тут же появившиеся откуда-то Силк и Джерри — вероятно, им сообщили о несчастном случае еще раньше, чем мне — принялись осматривать ее, поднимать веки, сгибать колени, проверять рефлексы. Джерри, казавший радостно-возбужденным, все время восхищенно цокал языком и бормотал — тихо, но я стоял рядом и слышал — «Вот оно! То, что нужно». Я не выдержал:
- Уйдите, вы, оба! Оставьте ее в покое, пока я не сбросил вас в реку.
Джерри смерил меня презрительным взглядом.
- Не мешай, Йорг. Чего ты хочешь? Она в коме, ей нужна медицинская помощь, а ты гонишь врачей.
- Вы не врачи, — возразил я.
- А кто же мы, по-твоему?
- Шарлатаны и самозванцы, возомнившие себя учеными, — я выплюнул это ему в лицо. Хватит расшаркиваться перед каждым ничтожеством.
- Прекрасно, — Джерри язвительно улыбался, но я видел, что при одном взгляде на меня его начинает трясти от ярости. — Мы самозванцы, но мы стараемся понять и помочь. Йорг, да ты на себя посмотри. Не бреешься уже несколько дней. Не работаешь много месяцев. Опустился. Кидаешься на каждого встречного с кулаками. Ты не сможешь ее оживить, а если бы даже смог, зачем ты ей такой нужен? Ты что, не понимаешь, она была с тобой только из-за Джессики и Йенса. Теперь Йенс станет ей отвратителен, а ты — тем более.
Он все знал! Подсматривал за Торикой, а может быть, и за мной тоже. Кровь бросилась мне в лицо, и не знаю, чем бы все кончилось, не вмешайся Силк.
- Оставь его, — сказал он примирительно. — Видишь, парень не в себе, нервничает. Поговоришь с ним потом.
- А зачем с ним говорить? — передернул плечами Джерри. — Мне нужна Торика, а не этот…
Он не закончил, вероятно, испугался, что я все-таки брошусь на него. Но он был мне безразличен. Все были мне безразличны, я хотел одного — остаться наедине с Торикой. Силк и Джерри ушли, посмеиваясь, а я взял ее на руки — она показалась мне непривычно тяжелой — и отнес домой, в нашу квартиру. Осторожно уложил на кровать. Грел неестественно окоченевшие пальцы — холодные и негибкие — в своих, пытался шептать на ухо. Помню Йенс как-то рассказывал одному из своих коллег, что больные в ступоре часто реагируют именно на очень тихий звук. Тщетно… Она или не слышала меня или не могла ответить.
Снова и снова перечитываю конец последней главы: «…Почти как Йенс всего несколько дней назад. Йенс… Я решила, что все-таки поговорю с ним.» Если бы я только знал, что она собирается делать. Я бы не отпустил ее одну. « …решила, что все-таки поговорю…» Почему я не видел этого раньше? Ведь она не прятала от меня рукопись. Специально оставляла каждый раз на столе, словно хотела, чтобы я прочел и обсудил с ней, но я продолжал играть этакого равнодушного и гордого субъекта, которому нет дела ни до кого, даже до женщины, живущей с ним под одной крышей. Почему я не был с ней таким же открытым, как она со мной? Только рядом с Торикой я чувствовал себя личностью, а теперь она лежит передо мной холодная и безучастная, точно Белоснежка, заключенная в хрустальный саркофаг сна. Давно ли Йенс читал эту сказку нашему Сэмми, а теперь книжка валяется около кровати, и мне больно прикасаться к ней. Сэмми тоже не подпускаю близко… «Тише, — шепчу, приложив палец к губам, — не трогай маму! Разбудишь…» Если бы он, действительно, мог! Белоснежку разбудил поцелуй прекрасного принца. Только я не принц, скорее гном, самый смешной и нелепый из семи. Я не знаю, как вернуть ее к жизни. Я не знаю, что делать.

Йенс

Спал Йенс долго, тяжелым бесполезным сном, не принесшим ни отдыха, ни облегчения. Кошмары не мучили его в ту ночь, впрочем, в последнее время Йенсу то и дело казалось, что его сны перешли в реальность, вытеснили ее собой.
- У вас, Хоффман, уже в привычку вошло приходить на работу ночью, — приветствовал Йенса Элькем, когда тот, наконец, добрался до больницы. — Иногда я серьезно подозреваю, не доппельгангер ли вы?
Йенс вздрогнул, потом усмехнулся и покачал головой.
- Ну и шуточки у вас, Поль, — он сел в кресло напротив шефа.
- Простите, Йенс, — Элькем достал бутылку коньяка. — Будете?
Йенс поморщился, при виде выпивки его замутило.
- Не будете, — констатировал Элькем и наполнил один бокал. Посмотрел сквозь него на свет, пригубил, перевел взгляд на Йенса.
- Шутки шутками, — сказал он, — а эксперимент, похоже, закончен.
Йенс кивнул, вспоминая пустые коридоры и палаты темного крыла больницы. Только теперь он заметил, что окна кабинета главного врача не закрыты шторами, несмотря на горящие лампы.
- Видели? — Элькем кинул на стол аккуратно сложенную андсдорфский «Вохеншпигель».
«Позавчерашний выпуск,» — мельком отметил Йенс.
- Вторая страница.
Йенс послушно раскрыл газету на указанной странице и не поверил своим глазам. Полки, полки… только редкие книги да указатели позволяли предположить, что когда-то это было библиотекой. Теперь же это больше напоминало музей минералов — на полках лежали камни. И вряд ли простые булыжники — было совершенно ясно, чей это подарок.
- И… как отреагировали на это в городе?
- Порадовались. И посетовали, разумеется, что все равно все достанется властям. Но, вроде бы, кое-кто успел подсуетиться, так что несколькими состоятельными гражданами стало больше за ту ночь.
- Разве они не поняли, что это — конец?
- Полагаю, что поняли, — кивнул Элькем. — Впрочем, это дополнительный повод для радости в городе.
- А вы, похоже, не слишком рады…
Элькем с громким стуком поставил бокал на стол. Сжал его обеими ладонями, наклонился вперед и в упор посмотрел на Йенса:
- Пожалуй, что так, Хоффман.
Он встал, подошел к окну и долго глядел туда, в темноту больничного парка.
- Нам ведь почти ничего не удалось узнать.
- Может быть, они вернутся?
- Может быть. Но вряд ли в Андсдорф.
Йенс тряхнул головой, и, наконец, перешел к делу:
- Поль, я хотел бы взять отпуск.
Элькем поднял брови:
- Отпуск? Сейчас? Надолго?
- Не знаю. День… два, — Йенс поднял руки, предупреждая возможные возражения: — Больница пустая, Лемес вполне способен заменить меня в несложных случаях. Кроме того, я не собираюсь уезжать из Андсдорфа.
Элькем внимательно вгляделся в лицо Йенса, словно надеясь, что оно выдаст планы хозяина.
- Возможно, — медленно и сухо, словно через силу, проговорил он наконец, — мне стоит найти нового анестезиолога?
Йенс не отвел взгляда, только кивнул задумчиво:
- Возможно.
Элькем налил еще коньяка, провел пальцами по волосам.
- Давайте честно, Йенс. То, что вы задумали, чертовски опасно. И способно еще больше настроить против нас этих подземных тварей. Однако… Если вам удастся побывать там… и если удастся вернуться… Можно было бы дать вам с собой камеру, но там ведь темно… Хотя постойте!
Элькем покопался в ящике стола, достал что-то, бросил Йенсу. Тот поймал небольшой серебристый предмет и рассмотрел его — диктофон.
- Описывайте все, что будет происходить. И возвращайтесь.

После разговора с Элькемом Йенс вернулся в ординаторскую, сварил себе кофе и принялся размышлять. Итак, пути назад нет. Он должен идти в разлом. И даже индульгенция от начальства получена, хоть и неожиданно.
Горькая ирония была в том, что гнало его под землю чувство вины. То самое, что заставило его полтора месяца назад приехать в Андсдорф, заставило искать, всеми средствами добиваться доверия и близости этих странных, чужих существ, и, в конце концов, привело к новой вине и новому поиску.
Йенс чувствовал себя в ловушке. Словно бегущий кругами спортсмен, он, выдохшийся, хватающий воздух ртом, снова и снова оказывался в начальной точке своего пути, а каждая пройденная отметка отмечала только начало следующего круга.
Может, хватит бегать? — мелькнула мысль. Просто сойти с дистанции. Отступить. Сдаться. Смириться. В конце концов, здесь нет ни судей, ни зрителей, и соревнуется он сам с собой. Никому, кроме него, не нужен этот бег.
Йенс посмаковал эту мысль на кончике языка. Мысль имела терпкий, сладкий вкус горячего кофе и приятно согревала изнутри. Впрочем, еще глоток — и кофе закончился, остался только темный осадок на дне чашки.
Как минимум один зритель присутствовал на этом бессмысленном стадионе. Сидел в тени, незаметный для глаз, но Йенс чувствовал его взгляд.
- Нет уж, Йорг! Не дождешься! — сказал Йенс вслух. Он помнил, что доппельгангеры не читают мыслей, но хотел, чтобы двойник услышал его.

Йенс шел по коридору, прикидывая в уме, какие дела неплохо бы уладить до того, как сунуться под землю. Его охватило неожиданное, странное, непривычное чувство — легкости и свободы. Он был один, его не связывало ничто, и никому он не был обязан. Ни Элькем, ни Джерри, ни этот проклятущий Йорг — Йенс и только он сам решал отныне свою судьбу.
Итак, первым делом он зайдет домой и переоденется — крепкие ботинки и куртка в подземелье не помешают. Фонарик… Фонарик надо будет снова оклеить красным, но, скорее всего, он не понадобится — если только способность видеть в темноте не исчезнет так же внезапно, как и появилась. Что еще? Одеяло, веревка, походная аптечка… Интересно, пологий ли спуск? Лестницы? Или просто обрыв? Нет, вряд ли дорога трудна, ведь даже дети доппельгангеров свободно поднимались на поверхность. Наверное, стоит спросить у Сергея — ведь он был в разломе.
Вот тоже задачка… Сергей знает дорогу, видит в темноте, к тому же сам собрался в разлом. Он мог бы быть идеальным проводником. Но какое право имеет он, Йенс Хоффман, врач, приносивший клятву, вести мальчишку туда? Йенс осознавал — никакого.
С другой стороны, мысль о разломе давно уже превратилась для Сергея в навязчивую идею. Удержи его или попробуй отговорить — все равно улизнет. А в одиночку там и вовсе делать нечего.
Йенс остановился у �