Алеша Локис

Мастер делает несколько дублей, продолжая диалог с девочками: ну-ка, посмотрели на меня сердито! теперь жалостно! теперь сквозь меня вдаль! теперь в объектив большими глазами — и укусили банан! Лиз, подтяни к себе левую ногу, еще побольше, поставь локоть на коленку, а взгляд не меняй! Настена, тебе боль-но! вот! взгляд сильнее! хорошо, теперь на минуту закрыли глаза, отдыхаем: раз-два-три-четыре… двадцать пять! открыли — и в объектив! отлично!.. можно доесть бананы…
Божья Коровка утомлен и удовлетворен одновременно, как после оргазма. Фотосессия, по сути — половой акт со всеми вытекающими: нагрузка на весь организм и, в первую очередь на нервную систему, предельно возможная. Не верьте рассказам, что шедевры делаются шутя: если на картинке не видно пота, это вовсе не значит, что мастер не вспотел… Сейчас ему хочется одного — закрыть глаза.
Он гасит софиты и роняет себя в кресло. На оборотной стороне век показывают мультики. Точнее сказать, аниме: очень наивно, очень трогательно и очень красиво, как воспоминание о его будущем детстве…
Настена падает на него неожиданно, — Божья Коровка даже вздрагивает. Он берет ее на руки и обнимает, создавая девочке ложе на манер эргономического кресла с подогревом, — приглашает и ее к полному расслаблению. Но малышке хочется чего-то другого.
— А в «Неизвестную планету» играть будем? — голосом инопланетянки шепчет она, притягивая к себе голову Божьей Коровки.
— Не сейчас. Мне надо полчаса отдохнуть.
— Мы тогда пойдем, — бодро говорит девочка. — Лиз, пошли. Ты закроешь или захлопнуть?
— Можешь дать в долг сто рублей? — вступает Лиза.
Божья Коровка вынимает из заднего кармана деньги и кладет на стол.
— Это не в долг. Вы заработали. Приходите еще, когда заскучаете… Ой, я же вас не отмыл!
Он достает из ящика влажные салфетки и, устало улыбаясь, вытирает сначала Настю, потом Лизу.
— Лучше, чем было! — смеется Божья Коровка. — Возьмите по яблочку…
Нет, конечно, это божественно — вытирать Лизу…
Божья Коровка осторожно проводит по коже мягкой влажной салфеткой и сразу высушивает это место, промокая его белой хлопчатобумажной тряпицей, — у него есть запас чистой ветоши для протирки объективов, но он пользует ее и для протирки девочек тоже. Сквозь тончайшую материю его пальцы чувствуют чудо — трепетное детское тельце со всеми его бугорками, впадинками и складочками, — ласкают его, упиваются им, имеют возможность задерживаться и согревать эти местечки, охлажденные влагой салфетки.
Его же греет то, что Лиза без слов отвечает на это действо, подавая себя навстречу прикосновениям, — как кошка, которая трется об руку: ну, почеши! По всему видно, что она хочет еще и еще, ей нужны его руки.
Лиза из простой семьи: папа служит офицером в военном училище, мама домохозяйка. Всего в семье трое детей, Лиза старшая. Поэтому она фактически состоит в роли второй мамы, нянчит младших братика и сестренку. Может быть, оттого-то саму Лизу давно никто не нянчит — читай, не любит руками. Один Божья Коровка и любит, додает ребенку недополученное от мамы с папой, восстанавливая справедливость. Спору нет: гражданин ведет себя безрассудно. Но что же делать, если нежность и естественность находятся у людей под запретом?..
Вечером он проявляет пленки, и его гербарий пополняется серией портретов под общим названием: «За детство счастливое наше — спасибо, родная страна!» Надписывая конверт, Божья Коровка испытывает противоречивые чувства. Совок калечил душу ребенка, хотя, вроде бы, и заботился о его физическом здоровье: стране нужны были полноценные тупые рабы, лишенные индивидуальности и свободы воли.
А что сейчас? Ни о душе, ни о теле… Разве что, бананы доступны. Дети же никому не нужны. Ну, если только таким, как он. Странным мужчинам, грезящим детскими гениталиями. Трюк природы. Может, для этого она и постаралась, чтобы детей хоть кто-нибудь любил не за их успехи, а безусловно, то есть, без условий?..
Год назад Божья Коровка съездил в Германию, в гости к дочери. Валерии было уже двадцать семь, и она недавно сменила татарскую фамилию отца на немецкую фамилию мужа — трюк истории: Чингиз-Хан уступил Адольфу Гитлеру. Впрочем, возможно, они породнились.
Одним из приятных последствий этого неожиданного исторического альянса стало то, что Божья Коровка по случаю приобрел прекрасную немецкую машину — маленького жука от Фольксвагена, с тельцем ярко-красного цвета. По прибытии к своему новому месту жительства, красненький жучок весьма оживил дворовый пейзаж, состоявший преимущественно из оттенков серого. Гениальность ник-нейма Божьей Коровки теперь получила окончательное подтверждение через его личное транспортное средство, — на алом фоне не доставало лишь черных крапинок.
Вскоре, однако, первая крапинка появилась, — кто-то выбросил из окна банку с остатками битумного лака, которая угодила ровнехонько по капоту автомобиля, оставив на нем вмятину и черное пятно размером с хороший блин. При попытке смыть его растворителем обнаружились сколы кузовной эмали, так что пришлось нарисовать на этом месте черный кружок.
А зимой какой-то орнитолог-любитель насыпал на крышу авто горсть зерен, и местные птички выклевали еще один фрагмент красного — на его месте Божья Коровка без затей поставил второе черное пятнышко. Так и повелось: каждую подозрительную трещинку лакокрасочного покрытия, грозившую со временем коррозией металла, легкомысленный автомобилист-приколист превращал в очередную черную крапинку, — красненький жучок становился настоящей железной копией божьей коровки.
Стоящая днем и ночью под окнами многоэтажки, она была совершенно беззащитна от летящих сверху плевков и окурков, а то и бутылок из-под пива. От этих обидных ударов судьбы машинка жалобно поскуливала и моргала круглыми глазками.
А может быть, его предупреждали?
В доме ведь поговаривали, что Божья Коровка живет как-то непонятно: к водке равнодушен, женщин не водит, в азартные игры не играет, но играет зачем-то с детьми, причем, чужими! И те тянутся к нему, будто к аттракциону. Подозрительно все это, короче…
Когда же у него появилась хорошенькая машинка, на которой ребятишки периодически катались, а некоторые счастливцы даже рисовали кисточкой несмываемые кружочки, разговоры стали погромче. Одинокий мужчина дружить с детишками не должен. Если он нормальный, конечно. И этого надо бы проверить, где положено. Спросить без обиняков: тебе чего надо от наших детей, паскуда?.. Что ты к ним лезешь, импотент вонючий!..
Самое смешное, что Божья Коровка действительно был импотентом. Правда, совершенно не вонючим, а напротив, очень чистоплотным, но самым настоящим импотентом — в том простейшем физиологическом смысле, что он не имел технической возможности кого бы то ни было изнасиловать: все его члены были мягки и добры, как и его незлобивый нрав. Не было в нем агрессии — хоть убей! Ничто не топорщилось из тела Божьей Коровки угрожающим стволом на вожделенные объекты окружающей его красоты, кроме, разве что, фотообъектива.
Конечно, никто в доме об этом не знал наверняка, судили только по косвенным уликам: ну, не ведет себя жилец, как настоящий мужчина! А ведет себя, напротив, странно, а значит, для окружающих опасно. Выходил из этого, безусловно, парадокс: его предполагаемую импотенцию они расценивали как угрозу детям. Каким образом — или каким органом! — импотент мог угрожать детям, они даже не задумывались, но зато точно знали: любое отклонение от нормы есть патология.
А патология влечения — это вообще что-то страшное! Это уже про сексуальных маньяков! Живет себе где-то на окраине такой вот тихоня, а в городе дети пропадают! Связи не улавливаете? Напрасно… Вон давеча по НТВ…
Эти разговоры становились тем слышнее, чем больше девочек и мальчиков клубилось вокруг Божьей Коровки, даря ему свою красоту и, рискну предположить, любовь. В конце концов, кое-кого это стало, похоже, просто раздражать.
Не знаю уж, как там было, но однажды к Божьей Коровке пришел милиционер. Он протяжно позвонил в дверь и, представившись участковым Федорчуком, предложил жильцу предъявить документы. Проверив паспортные данные и регистрацию по данному адресу, Федорчук напрямую спросил, не состоит ли гражданин на учете в психдиспансере, на что Божья Коровка по-детски наивно сказал:
— Не знаю…
— Что вы тут голову морочите, мужчина, — не скрывая раздражения, возмутился мент. — В психушке лежали? Под наблюдением состоите?..
— Понятия не имею, — искренне отвечал Божья Коровка. — Вам лучше бы у них узнать, учтен я или нет… В психиатрической клинике я когда-то находился на обследовании, лет тридцать назад… Был признан негодным для службы в Советской армии. Белый билет получил…
— Армию косил, — с пониманием откомментировал мент. — Кришнаит что ли? Или пацифист какой? — брезгливо кривя рот, продолжал он допрос интуитивно подозреваемого.
— Ну, вообще-то я, конечно, против войны, — расплывчато формулировал тот. — Насилие неэффективно как способ разрешения проблем…
— Ххх… Тебя, видать, реально не насиловали, философ… Короче, прекращай тут пиздофилию разводить. А то ведь недолго и по новой… на обследование. Все. Я тебя предупредил.
После этого визита Божья Коровка некоторое время пребывал в депрессии, — наверно, так себя чувствует кошка, у которой утопили котят. Несколько дней он даже температурил и лежал без движения. Но стоило ему выйти во двор и подойти к машине, чтобы съездить в магазин за продуктами, как тут же появилась стайка детишек:
— …а мне новый велик купили!.. я сейчас вынесу!.. а Тошка влюбился!.. знаешь в кого?.. а в субботу у Ксюши день рожденья!.. а почему ты такой грустный?.. у тебя кто-нибудь умер?.. ты с нами больше не дружишь?..
Выдержать пытку этими бесхитростными вопросами Божья Коровка не смог, — на второй день его доброе сердце сдалось. Он плюнул на угрозы и стал прежним существом из семейства славных насекомых — наивным, бесстрашным и нежным. Его анонимные оппоненты ждали не долго. Через неделю на глянцевитом боку красненького фольксвагена появилась глубоко процарапанная острым предметом надпись: ПЕДИК.
Исключительно с целью защиты металла от ржавчины Божья Коровка закрасил текст шашечками на манер таксомоторного орнамента, — получилось довольно мило. Но уже на следующее утро обличительное слово ПЕДИК победно зияло непосредственно на попке автомобиля, причем вдвое крупнее, чем прежде. Недолго думая, Божья Коровка прошелся черной нитрокраской прямо по царапине, сделав надпись жирной и потому хорошо различимой даже с последнего этажа, — красный жук получил теперь официальный статус сексуального девианта…

— И вы думаете, они на этом успокоились? Как бы не так… Вот, взгляните, — мой собеседник жестом подозвал меня к окну.
В углу серого прямоугольника двора, близ ржавого мусорного контейнера покоился черный остов сгоревшего автомобиля — трогательный тонкий скелетик железной божьей коровки. Душа ее улетела на небко…

— Сказать вам, чего боится Бен Ладен?
— Скажите. Хотя мне кажется, он вообще ничего не боится, — до такой степени нагло и хладнокровно он…
— Боится — не совсем верное слово. Я имею в виду причины этих отчаянных и дорогостоящих акций… Так вот, главное, что движет его поступками, это все-таки страх. Родительский страх, что придет чужак, — придет и совратит его детей. — Мой собеседник повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Растлит восьмилетнюю дочь, сделает геем двенадцатилетнего сына… — Он подошел к окну и бросил взгляд во двор. — Садитесь, слушайте. Вам как страховому агенту будет интересно.

…Они звали его Божьей Коровкой. Как-то ему пришло в голову, что самые точные ники даются соседской детворой, — двор близок к земле и мудр «от сохи», как сам народ. Божья Коровка — это, в общем, было вполне про него: тварь забавная, не вредная, ласковая, подоить себя дает и всегда готова полететь на небо…
И зачем, казалось бы, ей вообще Земля? Зачем возвращается вниз, в этот заплеванный двор? За красотой возвращается — собирает она картинки. Причем, цифровые снимки ненавидит люто — это, говорит, типичный фастфуд, конвейер, общепит, попса голимая… Так что, собирает исключительно в негативах, время от времени сортируя их — на просвет с прищуром — и некоторые удостаивая новой жизни в виде роскошных шелковистых отпечатков большого формата. Эти избранные оформляются под стекло в строгие рамки, подписываются и отправляются в коллекции эстетствующих интеллектуалов — Париж, Амстердам, Вена…
Негативы же возвращаются в свой целлулоидный гербарий, занимающий целый книжный шкаф в небольшой холостяцкой квартирке Божьей Коровки. Концентрация красоты внутри шкафа имеет опасное значение, приближающееся к критической массе, — рядом с этим хранилищем иной раз кажется, что красота имеет шанс спасти мир, только если она взорвется, разнесет существующий мир в щепки и прорастет на руинах нежными юными побегами, — не иначе.
В таком раскладе книжный шкаф Божьей Коровки подобен ядерной боеголовке, спрятанной в ракетной шахте на глубине в сто пятьдесят метров. А как вы думали, красота — смертельное оружие!
Когда Божья Коровка выползает на промысел, дети стараются ее поймать. Она и не против — дается в руки и только радостно перебирает лапками, щекоча ладошку. Ее передают друг дружке, дуют теплым ветром с запахом карамели, шепчут смешные заклинания и подбрасывают вверх — улети на небко! Тварь умеет ладить с человеческими детенышами, и свое умение превращает в картинки — портреты с названиями и без.
Так Божья Коровка прожил в этом дворе лет пять; он слегка постарел, дети весьма подросли. Они узнали номер квартиры и повадились подниматься к нему в гости, практически на небо, не ведая, что приближаются к сгустку вселенской энергии. А может быть, именно к нему и стремясь, кто знает…
Динь-динь-динь. Он открывает дверь. На площадке у лифта топчутся две девочки: десятилетняя Лиза и восьмилетняя Настя, обе из соседнего флигеля. Божья Коровка знает их еще с садика. Он не спрашивает, что им нужно, — просто распахивает дверь и жестом приглашает внутрь. Подружки на пороге слегка мнутся, и ему приходится подгонять их легкими шлепками: раз уж пришли, давайте, нечего тут кокетничать.
Девчонки с ходу просачиваются на кухню, и когда он, заперев дверь, появляется там, они уже грызут сырую морковку, бесцеремонно ухватив по штучке из миски с водой. Обе с ногами взгромоздились на диванчик, накрытый алым переходящим знаменем победителя в соцсоревновании, с золотыми профилями Маркса—Энгельса—Ленина в области правого подлокотника.
Божья Коровка прочерчивает взглядом одному ему известные отрезки вертикалей и горизонталей, подносит к глазу особым образом сложенные ладони, кадрируя пространство, и по очереди включает несколько ламп. Его квартира вся состоит из фонов и источников света — все остальное второстепенно.
Он еще раз оценивает композицию и решительно отодвигает в сторону обеденный стол: здесь будет точка съемки. Через минуту в его руках появляется профессиональное вооружение: два штатива, на одном из которых тяжелая широкоформатная Mamiya, а на другом старенький механический Nikon.
Пока Божья Коровка колдует над аппаратурой, девочки болтают о своем: Лиза в субботу идет на день рождения, но у нее нет подарка; Настя потеряла двадцать рублей, и ей влетит от мамы. Тем временем морковка догрызена.
— Я вас немного подгримирую. Потом отмою, — деловито бормочет мастер. — Настена, подойди.
— Тока сильно не пачкай, — просит девочка, спрыгивая с дивана. — А то меня мама совсем убьет!
Божья Коровка молча мажет ей щеку сажей и добавляет эффектный штрих на лбу — ему сейчас нужны чумазые дети. Та же участь постигает запястья, коленки и лодыжки. Для пущей чумазости визажист наводит хаос на голове, разлохматив несколько прядей. Столь же фамильярно он обходится с одеждой модели.
— Садись обратно. Рядом с теми дяденьками на покрывале. Вот так, да, с ногами. Лиз, теперь твоя очередь.
— А у тебя есть тушь для ресниц? А тени? Можешь подкрасить мне глаза? Ну, пожалуйста!..
Божья Коровка сажает девочку на колено и прорисовывает ей глаза карандашом, смачивая его кончик языком. Актриса, исполненная таинства процесса, прикрывает веки, напоминая в этот момент, быть может, маленькую Мону Лизу, лет за десять до знакомства с великим Леонардо. Мастер макияжа, однако, беспощаден: уверенными движениями он чумазит ей физиономию, растушевывая сажу указательным пальцем.
У Лизы восхитительная абрикосовая кожа, — ее хочется укусить за щечку. Или хотя бы лизнуть — к этому взывает вся ее фактура, а не только эротичное имя. Какое же свинство, держать такую прелесть летом в городе. Просто преступление перед генофондом! На траву, на горячий песок у моря, на прозрачное мелководье опустить это тельце — раздеть и погрузить в теплое, живое, пульсирующее! Пусть нежится, млеет, истомно жмурясь, пусть будет вылизана на всю доступную глубину солеными языками прибрежной морской волны…
Божья Коровка обожает препубертат. Как девочек, так и мальчиков, — без разницы. Обожествляет и тех, и других — обангеляет. Даже чумазых и сопливых — умеет увидеть в каждом детенке ангелочка. Дело в том, что Божья Коровка не совсем обычный мужчина. Он — женщина, родившаяся мужчиной. Не то, чтоб ошибка природы, скорее, трюк. Может, зачем-то ей это нужно, — мы не знаем. Вопрос плохо изучен.
Если кто-то не понял, уточню: Божья Коровка не гомосексуалист — сексуального влечения к мужчинам он не испытывает. Впрочем, к женщинам тоже. Всякая взрослая особь в его глазах вообще выглядит грубой и пошлой. Все ведь хотят ебать или быть ебимыми — просто ужас!
Он же ищет совсем другого: любоваться и ласкать. Ведь Божья Коровка сам нежен и доверчив, как ребенок. Возможно, он и есть ребенок в облике мужчины, это тоже не далеко от истины. Только вдобавок у него сильно развит материнский инстинкт, почему я и говорю, что он женщина в мужском обличье. Так что, получается, он — девочка, это будет точнее всего.
Надо заметить, этот случай не есть что-то уникальное. Таких мужчин немало. Просто большинство это скрывают, прикидываясь более или менее сносными самцами. Божья Коровка раньше тоже скрывал, но на старости лет надоело — сколько можно! Нет, менять пол он не собирается. Подвергать себя фригийскому культу добровольного оскопления тоже не станет. Однако когда он получает среди спама рекламные предложения типа «увеличьте свой пенис в 1,5 раза за 1,5 недели!», то невольно улыбается: а нельзя ли уменьшить?
Это вполне искренне: Божья Коровка с радостью согласился бы иметь детские гениталии. Но таких операций не делают. Ведь эту процедуру даже сменой пола не назовешь: ребенок — не пол, а возраст. Хотя, я бы сказал, состояние души…
Когда надлежащая чумазость фотомоделей достигнута, Божья Коровка ставит свет: на сцену выносятся романтичные белые зонты, миниатюрные алые светильнички на клипсах, а также всяческие отражатели и рассеиватели, — это священнодействие составляет суть фотографии, ее буквальный перевод: свето-пись.
Чтобы девчонки не заскучали, — а спешить он не любит, — им придвинута тарелка с яблоками и орешками, истинно беличье угощение. Одновременно со светом устанавливается нужная атмосфера, — это уже работа режиссера-постановщика.
— Настенька, вспомни, когда тебе было очень больно! Ну, коленку ушибла или палец прищемила…
— Меня сегодня Дуремар за волосы дернул! Я чуть не заревела…
— Вот-вот, вспоминай… этим самым местом головы… Уже неплохо!..
— Лиза, сделай обиженное лицо… Как будто тебя, например, оболгали… Несправедливо обвинили!.. Сказали, что ты по пятницам ходишь к классному руководителю и доносишь, кто называет ее…
— Кочергой?..
— Да… А вы ее Кочергой зовете?.. Почему?
— Она Кочергина Людмила Борисовна…
— Угу, понятно… Нет, не то! Ты сейчас сердишься! А ты должна обидеться, потому что сделать ничего не можешь!.. Да, вот так лучше… Запомни это лицо.
Божья Коровка поправляет на девочках одежду, делает складки более случайными, — хорошая импровизация должна быть тщательно подготовлена. Возникают и эротические нюансы: У Насти чуть приоткрыт ротик (Оближи губы!), а у Лизы из-под нечаянно приподнявшегося края платья светится беленькая полоска трусиков. Обе актрисы получают в руки по огромному банану (Откусите разок!)

Почему-то я был уверен, что не надо снимать трубку. Но все-таки снял – как последний дурак.

– Да…

– Ты сказал ДА! – это была Вероника. – Я задумала: если ты скажешь АЛЛО, повешу трубку, если ДА, буду разговаривать! Привет, что делаешь?

– Привет… Что можно делать в час ночи?.. Торчу в интернете… А ты чего не спишь?

– Я сдала последний экзамен! У нас выпускной вечер… девятых классов… гуляем на Неве…

– Поздравляю…

– А ты… не можешь приехать?.. – спросила она, словно прикусив губу.

Повисла пауза.

…Все началось ровно шесть лет назад. И тоже с телефонного звонка. Звонил мой армейский кореш Сашка Мурашко, в просторечии Муравей.

– Алешенька, записывай! Первое июня, пятнадцать тридцать…

Сашка женился. Он покидал наш корабль холостяков предпоследним, оставляя меня в гордом, хотя и подозрительном уже одиночестве. Более того, этот предатель вечных мужских ценностей назначил меня душеприказчиком, определив мне роль свидетеля своего позорного бегства.

Я приехал в Петербург дня за три до означенной даты, чтобы помочь Муравью со всей организационной хренотой, и на правах ближайшего друга был поселен в проходной комнатке стандартной советской трешки, поскольку смежную с кухней спальню занимала мама невесты, а тупиковую изолированную комнату законно оккупировали молодые, именуемые всеми не иначе, как Саша-плюс-Наташа. Кроме меня в гостиной обитала младшая сестра невесты, девятилетняя Вероника, владевшая светлой частью комнаты с письменным столом, аккуратненьким диванчиком и сферическим аквариумом, искрящимся голубыми неонами.

– Алешенька, а вам придется постелить на полу, – как бы извиняясь, причитала Наташина мама. – Хорошо хоть лето, зимой-то у нас прохладно…

– Я люблю на полу, – улыбаясь, отвечал я. – Хоть летом, хоть зимой…

– Вы настоящий солдат, – ностальгически воздыхала будущая теща. – Таких теперь нету, все норовят помягче да поглубже…

Моя первая ночь в доме Мурашек, который так и подмывало назвать муравейником, была светла и безмятежна. Непривычная обстановка как будто окунула меня в какое-то воспоминание – то ли пионерского лагеря, то ли школьного спортзала, где лежа на кожаном мате можно раскинуть руки в стороны и превратиться в парашютиста, размышляющего, стоит ли дергать за опостылевшее кольцо, всякий раз откидывающее тебя из детского блаженства невесомости в систему расчетных перегрузок реальности. Окна открыли настежь, и птичий щебет наполнял пространство белой ночи, на всем ее протяжении создавая иллюзию раннего утра.

Матово-опаловый свет, казалось, заставлял предметы светиться изнутри: голубоватое полушарие потолочного светильника, жемчужного оттенка напольная ваза под окном, фосфоресцирующие созвездия неподвижных неоновых рыбок, белая постелька Вероники с разбросанными по подушке серебристыми прядками, ее нежный умиротворенный лик — точь-в-точь накрытая одеялком скульптура ангелочка из Летнего сада…

Пахло ветром с Финского залива, раскрывающимися липовыми почками и детской одеждой, в беспорядке брошенной на пуфик рядом с моим изголовьем — я запомнил это странное сочетание как запах Вероники.

– У меня тоже будет свадебное платье, – шепнула она мне за завтраком, пользуясь общей суетой. – Только кое-что надо доделать…

Я внимательно посмотрел ей в глаза. Вероника была худышкой и егозой – такие девчонки редко нравятся тридцатилетним мужчинам. Но лицо ее имело свойство удерживать упавший на него взгляд – оно заинтересовывало наблюдателя игрой состояний, бесконечной переменой узоров настроения, как какой-то удивительный физиономический калейдоскоп, попавший к вам в руки по чистой случайности, но тут же ставший вашей любимой игрушкой.

Постоянно удивленные глазища маленькой обманщицы и шалуньи то и дело сканировали пространство, замышляя, по-видимому, что-то запретное. Она вновь сверкнула взглядом в мою сторону и, нырнув мордочкой к уху, добавила:

– Можешь мне помочь согнуть проволоку?

– Какую проволоку? – не понял я.

– Ну, там… штуку такую, пойдем покажу! – с этими словами она схватила меня за руку и потянула с кухни.

– Вероника, дай человеку попить кофе! – начала увещевать ее мать, но это выглядело, как попытка унять ветер с помощью растопыренных ладоней.

Я подчинился энергии стихии, мгновенно превратившись в соучастника этой милой домашней бестии.

– Вот, смотри, – заговорщицки шептала она, открывая шкаф. – Сверху все будет открыто, глубокое декольте… Здесь оборочки из гипюра, здесь атласный чехол, а вот сюда надо вставить проволоку!

– Ааа… это что-то вроде каркаса! – догадался я.

– Даа! – прямо в лицо мне пылко шептала девочка. – А к проволоке мы привяжем вот эту подушечку…

– Кажется, это называется турнюр, – предположил я.

– Точно! Турнюр! – воскликнула Вероника и от радости огрела меня этой подушечкой по голове. – Чтобы попа казалась больше!

Я схватил озорницу в охапку и попытался засунуть ее в шкаф вместе с незаконченным платьем, поролоновым турнюром и этим ее сияющим взглядом. Но тут девочка разжала ладошки, побросав вещи на пол, и нежно обвила меня руками за шею. Прислонив носик к моей щеке, она тихонько заговорила:

– Знаешь, я хотела выйти замуж за Диму Билана, но ты мне тоже очень нравишься…

Я поднял ее на руки и подошел к раскрытому окну. Вероника, обхватив меня еще и ногами, продолжала бормотать какую-то несусветную чушь про одноклассника Никиту, похитившего ее сердечный покой на целых две четверти, про коварную разлучницу Полину, которая в одночасье увела у нее Никиту, бросив накануне несчастного Данилу, и даже про Наташкиного жениха Сашу, который со своей Наташеньки глаз не сводит, а с ней, Вероникой, ему даже в чепуху поиграть некогда…

На некоторое время я перестал ее слушать, лихорадочно вспоминая, что же такое «чепуха». Чепуха-чепуха… чепуха – ерунда – глупости всякие… Из детства всплыло воспоминание, как мальчики уводили девочек «заниматься глупостями» в кусты за инвалидными гаражами. Но это ли имелось в виду? Глупости – ерунда – чепуха…

Не без содрогания я прижал к себе Веронику чуть сильнее и спросил тихонечко:

– Научишь меня играть в чепуху?

– Конечно! – с готовностью воскликнула шалунья. – Хочешь, сейчас поиграем?!

В это мгновение, обещавшее стать решающим, в комнату, как на зло, вошла Наташа и строго сказала:

– Вероника, сейчас никаких игр. Мы с Алешей едем заказывать лимузин.

Младшая сестренка тотчас соскочила с рук и с возгласом «я тоже, я тоже!» унеслась в туалет. Наташа скользнула по мне лукавым взглядом и, косясь на дверь, предупредила:

– Не обращай внимания… У нее от мужчин крышу сносит.

Я покраснел.

«Чепуха» оказалась литературной игрой на составление предложений по заранее оговоренному шаблону: какой – кто – где – каким образом – что делал – с какой целью – и чем все закончилось. Изюминкой этого интеллектуального развлечения было то, что полоска бумаги с написанным текстом загибалась автором очередной строки таким образом, чтобы следующий участник не мог видеть придуманного до него другими, то есть вынужден был творить вслепую.

Листочек разворачивался после записи ответа на последний вопрос, и вся чепуха затем прочитывалась вслух как можно более выразительно. Вероника демонстрировала настоящие чудеса риторики, декламируя результаты нашего коллективного творчества, как юная актриса на уроке сценической речи.

САБЛЕЗУБЫЙ ИДИОТ В ПЛАЦКАРТНОМ ВАГОНЕ СТОЯ НА КОЛЕНЯХ СМОТРЕЛ ТЕЛЕВИЗОР ЧТОБЫ НЕ ПОДОХНУТЬ И У НЕГО ОТВАЛИЛАСЬ ГОЛОВА.

СУМАСШЕДШИЙ ДИРЕКТОР ШКОЛЫ В ТЕМНОМ ПОДВАЛЕ ИСТЕКАЯ СЛЮНОЙ ГЛАДИЛ БЕЛОЧКУ БЕЗО ВСЯКОЙ ЦЕЛИ И ЕГО ЗАБРАЛИ В МИЛИЦИЮ.

Чепуха у нас получалась – что надо! По достоинству оценив этот замечательный жанр почти поэтического искусства, я нашел в нем что-то общее с японским хокку и немедленно переименовал игру в «чепухокку». С этого дня образчики чепухокку частенько возникали в моем искривленном сознании, но я никогда не решался озвучивать эти тексты.

В день регистрации к полудню все главные герои торжества заполонили квартиру невесты, превратив ее в муравейник уже безо всяких натяжек. Наносились последние штрихи. Меня заставили надеть белую рубашку и, уважая мою генетическую неприязнь к галстукам, имеющим свойство рано или поздно обмакиваться в блюдо с оливье, повязали под воротник чисто дирижерскую бабочку. Все расселись по местам и стали ждать лимузин.

Я отлучился в туалет, снял штаны и придумал чепухокку:

ДЛИННОХВОСТЫЙ ДИРИЖЕР В БЕЛОМ ЛИМУЗИНЕ ВЫСУНУВ ЯЗЫК ЛОВИЛ БАБОЧЕК ЧТОБЫ ПОТЕШИТЬ ПУБЛИКУ И НА ОДНОМ ДЕРЕВЕ НАБУХЛИ ПОЧКИ.

Я зачем-то записал текст на обрывке туалетной бумаги, оказавшейся идеальным материалом для этой поистине глубокой игры.

Вероника в своем наряде малолетней невесты была похожа на Наташу Ростову в допубертатную пору, которую Лев Николаевич, кажется, обошел своим вниманием. Восполним это несправедливое упущение.

Совсем открытые плечи девочки с торчащими остренькими ключицами являли собою символ совершеннейшей невинности; сквозь нежнейшую белую кожу трогательно просвечивали голубые кровеносные сосудики, и эту чудесную поверхность хотелось без конца рассматривать, как какую-нибудь географическую карту еще не открытой экзотической страны, водя по ней пальчиком и нарушая пограничные препоны в виде подступающей со всех сторон границы гипюрового лифа.

Ее тельце пульсировало и излучало. Обнаженная до самой талии спинка несла на себе легкое воспоминание о нежно-матовом загаре, игравшем золотистыми полутонами на подвижных лопаточках. И эта живая, трепещущая плоть недостижимой маленькой женщины была чудесным образом упакована в ослепительно белое кружево, которое упруго топорщилось бесчисленными оборочками, ниспадавшими до самого пола.

Ножки таким образом были не видны – силуэт девочки лишился привычной шагательности, и за счет этого Вероника двигалась с удивительной плавностью, как большая кукла на резиновых колесиках. Она прелестно улыбалась, строя всем глазки и кокетливо поводя плечами, отчего возникало странное ощущение, будто она-то и является здесь главной фигурой торжества, либо очень дорогим свадебным подарком счастливцу-жениху, который только что извлек из картонной коробки эту фантастическую игрушку, и она вдруг ожила, взмахнув ресницами под звуки волшебной валторны и поплыла по вощеному паркету, поворачивая гордую головку на длинной шейке то вправо, то влево, дабы одарять гостей едва заметными поклонами.

Старшая сестра ее, Наташа, будучи законной невестой, со всей очевидностью уступала Веронике в главном – в степени эфирной лучистости, наполняющей окружающее пространство звенящей до слез радостью. Она была хороша – но банальна. В сравнении с младшей сестренкой Наташа казалась тяжелой, даже несколько грубоватой, какой-то чересчур зализанной и нагримированной, а потому искусственной – такой представляется стеклянная ваза рядом с брильянтовым колье. Казалось, это ощущали все присутствующие, не исключая и жениха. И ловя на себе восторженные взгляды, Вероника светилась и отражала, трепетала и вибрировала, ликуя и любя. Она колдовала, как лихая белая цыганочка, ворожа и завораживая, – она шаманила.

Восхитительный кремового цвета лимузин, стилизованный под авто серебряного века, был самым подходящим транспортным средством для перевозки этой маленькой драгоценности. Остальная свадьба служила лишь балластом, свитой, фоном, на котором Вероника играла репетицию своего недалекого будущего, и эта репетиция волновала сильнее премьеры.

Во дворце торжеств я отыскал дверь с надписью «мужская комната» и, расстегнув ширинку, придумал очередную чепухокку:

ТЯЖЕЛО РАНЕНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ В УСТЬЕ НЕВЫ ЗАБЫВАЯ О ВОЗМОЖНЫХ ПОСЛЕДСТВИЯХ МЯЛ КУСОЧЕК ТЕСТА ЧТОБЫ ПОВТОРИТЬ ТАБЛИЦУ УМНОЖЕНИЯ И ЕМУ ПОТОМ ПРИШЛОСЬ ЖЕНИТЬСЯ.

Процедура сочетания браком прошла гладко: все сказали «да», не обронили колец и поставили подписи в нужные клеточки – вместо легких карандашных птичек там появились наши жирные фиолетовые автографы. У меня в левом полушарии уже в который раз промелькнула вполне прокурорская мысль о том, что ни одна поставленная гражданином подпись не остается безнаказанной…

Наша процессия степенно обтекала интерьеры старинного особняка, периодически замирая, чтобы загадочно улыбнуться в объектив для так называемой истории: невеста с женихом, свидетели, родители, массовка. Вероника на правах принцессы выбрала себе место между невестой и свидетелем жениха, то есть, мною, но сама все время восторженно следила за старшей сестрой, как будто опасаясь упустить самый важный момент бракосочетания. Я тоже задумался о том, что же в происходящем является самым существенным… Свадебные наряды и букеты? Дежурные речи? Подписи? Лимузин? Подарки? Грядущая выпивка?

Нет, конечно, вся эта елочная мишура могла всерьез занимать разве что Веронику. Но под мишурой было дерево, которое уже пустило корни. Оно росло, зеленело и пахло раскрывающимися почками. Мы же пришли к нему сегодня лишь для того, чтобы устроить эту чепуху, этот шумный хоровод ряженых. Отдать должное. Почтить свершившееся. Благословить на.

Кстати, Наташа была беременна. Это не афишировалось, но и не особенно скрывалось, имея как бы статус информации для служебного пользования, – свои все знали. Знала и Вероника. Я подслушал ненароком, как она секретничала с сестрой, терзая ее вопросами: а какой он сейчас?.. вот такой, да?.. как червячок?.. или уже как хомячок?.. давай его как-нибудь назовем!.. и тогда я смогу с ним разговаривать…

Неплохая идея, подумал я. Можно было бы создать сайт для виртуального общения с теми, кто еще не родился. Мамы, папы, братишки, сестренки – вообще все желающие из тех, кто знает, могли бы оставлять свои послания в персональной книге будущего человечка. В качестве материала для социопсихологических исследований такие книги были бы бесценны. Да и историки сказали бы спасибо. Как много мы смогли бы понять, если б имели возможность узнать сейчас, что думала о своем будущем ребенке фрау Моцарт… или сеньора Модильяни…

Но главное, что текст, обращенный в будущее время, влиял бы на судьбу адресата – это несомненно! Как минимум – адресата… А можно было бы устроить и что-то вроде гадания на жизнь еще не родившегося человека – наподобие детской игры в «чепуху». Сделать только поправку на время, направить эту чепухокку в будущее: какой – кто – где – каким образом – что делает – с какой целью – и чем все закончится.

ДОБРОДУШНЫЙ ЭРУДИТ В ТИБЕТСКОМ МОНАСТЫРЕ АБСОЛЮТНО БЕСКОРЫСТНО АНАЛИЗИРУЕТ ИНДЕКС ДОУ-ДЖОНСОНА ЧТОБЫ ВНЕСТИ В НЕГО ПОПРАВКУ НА ВЕТЕР И ЕГО ИМЕНЕМ НАЗОВУТ СОЗВЕЗДИЕ – напишут какому-нибудь мальчику.

А о девочке скажут: ВОЛООКАЯ ВИОЛОНЧЕЛИСТКА НА ЛЕСНОЙ ПОЛЯНКЕ В НЕКОТОРОЙ РАССЕЯННОСТИ СОЧИНЯЕТ РИФМОВАННЫЕ РЕЧИ ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ РАЗОЧАРОВАНИЯ И ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ БУДЕТ ЯСНЫМ.

Я определенно был увлечен идеей чепухокку. Пока наш лимузин совершал традиционный променад по городским святыням, дабы окропить петровский гранит брызгами шампанского, мы с Вероникой премило шептались, уютно устроившись на бархатном диванчике ретромобиля среди роз и орхидей.

– Я сегодня буду спать с тобой, – безапелляционно заявила вдруг моя собеседница безо всякого к тому повода – скорее всего, она просто примеряла на себя роль невесты. В ответ у меня не нашлось слов, и я только чуть плотнее приобнял девочку за плечи. Она же, излучая мне в лицо счастливый взгляд, двумя руками поправила мою респектабельную бабочку.

Наконец мы припарковались у ресторанчика, и я немедленно отправился в туалет, чтобы освободиться от выпитого шампанского. Процедура заняла не менее двух минут чистого времени, дав мозгу возможность состряпать новую чепухокку:

ПЬЯНЫЙ ДАЛЬНОБОЙЩИК В ТРЕТЬЕМ БЭ КЛАССЕ ЗАЖМУРИВ ГЛАЗА ОТКРЫВАЕТ КИНГСТОНЫ ЧТОБЫ ЗАВЕСТИ МАШИНУ ВРЕМЕНИ И ЕМУ БУДЕТ ГОРЬКО.

Текст я опять записал на туалетной бумаге и спрятал в задний карман брюк. Задумываться о его содержании сейчас было не время – следовало идти в зал, произносить речи, звенеть фужерами, стучать вилками и вместе со всей массовкой демонстрировать бурное веселье под заученные шутки платного тамады.

Вероника танцевала так, будто в грейпфрутовом соке, который я исправно подливал в ее бокал, было как минимум градусов восемнадцать. Выплеску обуревавших ее чувств отчасти мешало лишь бальное платье на каркасе и с турнюром – та мода еще не знала пластики рэйва и рэпа. В разгаре очередного «горько» Вероника потянула меня за рукав и шепнула на ухо:

– Давай выйдем на минутку!.. Очень нужно!

Предполагая самое страшное, я двинулся за ней. В вестибюле проказница нежно обняла мою шею, и я приготовился к затяжному поцелую в губы. Она, однако, вместо этого зашептала горячо и проникновенно:

– Слушай, у тебя есть с собой рублей триста? Я тебе дома отдам, честное слово!

– Есть… А тебе зачем? – удивился я. Не удостоив меня ответом, Вероника заспешила к выходу, увлекая за собой мою руку.

В ближайшем магазине мы выбрали белую футболку с Чипом, Дейлом и текстом на животе, и в примерочной кабине принцесса за одну минуту превратила себя в среднестатистического посетителя макдональдса в белых колготках и вызывающей футболке навыпуск. Для пущей убедительности мы дополнили образ шикарной шелковой банданой изумрудного цвета.

Изумленные продавцы проводили нас, раскрыв рты. Мне досталось не только профинансировать этот радикальный рестайлинг, но и торжественным маршем пронести назад платье бывшей Золушки, одарившей меня в кабинке среди зеркал восторженным поцелуем в щеку. Перевоплощенная Вероника весь обратный путь скакала козлом, видимо предвкушая, какой фурор она произведет переменой имиджа. Я предпочел при этом не присутствовать и, водрузив реликвию на гору подарков при входе в зал, отправился в туалет помыть руки.

КОМАТОЗНЫЙ МЕДВЕДЬ-ШАТУН В ПРОГОРЕВШЕМ КАЗИНО НАРУШАЯ СТАТЬЮ ОДИН ДРОБЬ ОДИН ЗАНИМАЕТСЯ ЛЮБОВЬЮ ЧТОБЫ ИЗБИРАТЬ И БЫТЬ ИЗБРАННЫМ И ЕМУ СДЕЛАЮТ УКОЛ – записал я очередную чепухокку и пристально посмотрел на себя в зеркало. Мой взгляд не предвещал ничего хорошего.

Когда я вернулся к свадьбе под звуки сокрушительного жестяного ритма, Вероника не по-детски зажигала на подиуме с женихом, только что ставшем мужем, и этот неистовый танец, исполненный почти зоологической страсти, показался мне до крайности непристойным. Муравей вертел малышку, как резиновую куклу из секс-шопа – трогательные бедра девочки так и мелькали в головокружительных брейках, а уверенные мужские поддержки ее партнера как нарочно приходились на самые запретные места, называемые приличными девушками интимными. Сознание мое вскипело, и на лбу образовался конденсат.

С финальным аккордом Сашка поставил Веронику практически на мостик, опустившись при этом на колено так, что его подбородок уперся девочке в промежность, и два тела замерли в этом недвусмысленном па на несколько тягостных секунд. Притихший было зал взорвался овациями. Я решил, что вечером убью этого подонка. Превращу его первую брачную ночь в варфоломеееву.

Закрывшись в туалете, я записал свою следующую чепухокку:

МОНСТРУОЗНАЯ СТРЕКОЗА В ПОЛОСЕ ОТЧУЖДЕНИЯ БЕЗ УСТАЛИ ПРЕДАЕТСЯ ПОРОКУ С НОВОИСПЕЧЕННЫМ СТРЕКОЗЛОМ ЧТОБЫ БЫТЬ СЪЕДЕННОЙ НА УЖИН И У НЕЕ ОТРАСТЕТ ТУРНЮР.

Издали до меня доносилось раскатистое «горько», перед глазами неизгладимо стояла финальная сцена только что показанного на подиуме, и я, зажмурив глаза и тужась, процедил сквозь зубы: СЛАДКО, БЛЯДЬ!

Как раз в тему поставили Ободзинского. Все были пьяны и счастливы. Один я был абсолютно трезв и столь же несчастен. Стрельнув у швейцара папиросу, я затянулся – впервые после дембеля. Швейцар принюхался и сказал:

– Я тебе не то достал… дай дернуть!..

Мы на двоих забили косяк. Стало нормально, и вскоре я сочинил новую чепухокку:

БЕСПИЛОТНЫЙ АЭРОПЛАН НА ГРИНВИЧСКОМ МЕРИДИАНЕ ПАРАЛЛЕЛЬНО КОСИТ ТРАВУ ДЛЯ ШПРИЦЕВАНИЯ ШАРОВЫХ ОПОР И ДИСПЕТЧЕР ПОЛУЧИТ ОТПУСК.

Тут появилась Вероника в развевающейся бандане. Она с разбегу бросилась на меня, обняв всеми четырьмя лапками, как коала дерево, и зашептала:

– А я тебя ищу давно!.. Ты курил?!

Вместо ответа я поцеловал ее в губы.

Она прошептала:

– Горько…

Я поцеловал ее снова. Веронике было горько от табачного дыма, а мне от грейпфрутового сока…

Петербург я покидал в состоянии необъяснимого беспокойства, увозя в заднем кармане брюк обрывки туалетной бумаги, исписанные странными текстами, без которых мне было уже никак – чепухокку возникали теперь сами собой с пугающим постоянством. Вскоре я придумал превращать их в эсэмэски и ежедневно отправлять Веронике, которая тоже сочиняла в ответ свои милые откровения. Я храню их до сих пор.

Отправлено: 12.10.2005. Адресат: Вероника.

ОДНОНОГИЙ ДВОРНИК В ОРАНЖЕВОМ ПАРКЕ ВЫТИРАЯ СЛЕЗЫ ЗАЖИГАЕТ КОСТЕР ЧТОБЫ СОГРЕТЬСЯ И ДЫМ СНОВА БУДЕТ ГОРЬКИМ.

Получено: 12.10.2005. Отправитель: Вероника.

ОТРЕЗАННАЯ НОГА НА МОСКОВСКОМ ВОКЗАЛЕ СПОТЫКАЯСЬ ДОГОНЯЕТ ПОЕЗД ЧТОБЫ НЕ ПОТЕРЯТЬСЯ И У МАШИНИСТА РОДИТСЯ ДОЧЬ.

В этом горячечном бреду, который был не единственным симптомом тяжелого хронического процесса, прошло шесть лет – шесть моих лучших лет…

И вот сейчас она звонила мне. Впервые звонила, а не посылала сообщение. Звонила, чтобы позвать к себе.

– Ты… можешь приехать? – повторила она умоляюще. – Ну, пожалуйста…

– Нет. Я не могу, – сказал я, помолчав.

– Почемууу?.. – почти заплакала Вероника.

– У меня завтра… похороны.

– Да? А кто умер?

– Машинист поезда…

Этот рассказ — мой первый литературный опыт. Сейчас, по прошествии многих лет со дня его появления, я вижу литературные огрехи, свойственные начинающему писателю. Однако, редактировать этот текст мне не хочется. Пусть остается таким, каким был тогда я — немножко наивным, немножко заносчивым… В конце концов, нам же не стыдно, что когда-то мы были детьми. (Алеша Локис)

Митя и Даша

Алексею Никитину,
моему радужному другу

Суббота. Одно это слово звучит для меня как обещание праздника. Как предчувствие неожиданного приключения, которое подарит новые ощущения. Что это будет?

Детский восторг, который охватывает тебя, когда сверху обрушивается тяжелый, но ласковый водопад аквапарка, сияющий разноцветными брызгами? Тихая грусть шуршащей осенней листвы в старинной графской усадьбе, и вдруг, откуда ни возьмись, маленькая быстрая белочка, подстерегавшая тебя, чтобы подбежать совсем близко и, подняв передние лапки, доверчиво заглянуть в глаза: нет ли какого-то угощения? Истинный странник всегда найдет дозу своего индивидуального наркотика. Причем, где угодно, даже в вагоне пригородной электрички.

Мне сегодня предстоит небольшое путешествие вдоль побережья Финского залива. Да вы, наверно, слышали: Солнечное, Репино, Комарово… Ну, как же? «На недельку до второго я уеду в Комарово»! Да, это названия известные и места дорогие, артистические. Курортное направление – этим все сказано. Народ здесь, по большей части, праздный. Это не та когорта огородников-любителей, которая штурмует поезда с лопатами и мотыгами наперевес, – тут все иначе…

Я захожу в вагон одним из первых и выбираю местечко у окна, недалеко от входа – удобный наблюдательный пункт: мне хорошо видна платформа и раздвижные двери, откуда появляются новые пассажиры. Люблю чувствовать себя шпионом (или шультесом?) среди обычных граждан: вглядываться в их лица, угадывать их профессии, подслушивать их мысли – произнесенные одними губами или оставленные при себе.

Вот компания – два молодых человека с девушками. Наверняка, это их первая совместная прогулка – говорят слишком много и слишком торопливо, как будто боятся пауз, – видимо, познакомились только вчера на дискотеке, а сегодня развивают успех, едут позагорать. Эти, скорее всего, в Солнечное… Следом за ними – пожилая супружеская пара, настоящие аристократы, типичные обитатели творческих дач; причем из тех, что не любят автомобили, – для них поездка на электричке – это путешествие в молодость…

Вагон постепенно заполняется. В моем купе уютно располагается средних размеров дачная экспедиция. Трехместный семейный экипаж: мама с двумя прелестными детишками – девочкой и мальчиком. Маме лет тридцать пять, не больше. Молодая ухоженная самка в самом соку. Она садится с краю, у прохода. Напротив меня устраивается ее сынишка лет шести, серьезный мальчуган с огромными голубыми глазами. Между ними, как и положено по ранжиру, размещается дочь. Ей примерно лет десять-одиннадцать – будущая похитительница мужских сердец. Похоже, мне сегодня придется нелегко…

Знакомый казенный монолог из потрескивающего динамика: «…ажаемые пассажиры! Наш поезд проследует до станции… со всеми остановками… в вагоне соблюдать чистоту и порядок…» – я не слушаю. Я наблюдаю за своими попутчиками. В первую очередь, за своей маленькой попутчицей. Поезд, надрывно завывая, набирает ход, а я неотрывно слежу за ней.

Она относится к типу девочек, которые уже в этом возрасте обладают странной притягательностью. Как будто природа слегка приоткрывает завесу над будущим – сдвигает невзначай крайнюю карту из своей колоды, и та оказывается козырной. Как бы нечаянно: вот, полюбуйтесь… Ведь физиологически эта девочка – еще ребенок. Никаких намеков на припухлости в области грудной клетки. Или там, в тазовой области. Нет, ничего такого. Это еще просто девчонка – с царапинами на худеньких коленках, с непременными черными каемочками под неровными ногтями. Все атрибуты детскости еще при ней. Но что-то неуловимо волнующее присутствует под тоненькими скобками бровей, что-то восхитительно бесстыжее улавливается в рисунке смело очерченного рта. Да, именно губы девочки выдают некий замысел природы, ее приманку, цель: никого не оставить равнодушным! Или все-таки это игра сочетаний? На решение этой задачки у меня сегодня будет около часа…

Мальчишечка, ее младший братик, тоже симпатяга: быстрые умные глаза, выразительный рот, худые мускулистые бедра. Он сидит, конечно, у окошка и, не переставая, атакует сестренку какими-то вопросами, возникающими по мере чередования кадров за окном поезда.

Мне приходит в голову, что вагон можно рассматривать как длинную узкую коробку, боковые стенки которой сделаны из развернутой фотопленки. Ну да, окна вагона – это просто экспонируемые слайды. И если глаз улавливает смазанность пролетающих мимо деревьев, заборов и крыш, значит надо уменьшать выдержку экспозиции…

Девочка излучает мощные лазерные импульсы из-под длинных темных ресниц. Или томных? Она уже, конечно, догадывается, что это ее главное секретное оружие. Сейчас идут испытания. Отработка синхронности, настройка точности, отладка длительности. Стреляя глазами, она успевает что-то подробно рассказывать брату, склоняя аккуратную головку к его любопытному оттопыренному уху. Понятно: она дает пояснения к картинкам, снабжает слайды необходимыми титрами.

Мама не участвует в этом процессе. Она лениво листает одноразовый бульварный журнал среднего пошиба – типичное дорожное чтиво, пособие для целенаправленного убивания времени. Вот она добирается до кроссворда. Это то, что ей нужно: дама обожает самоутверждаться, заполняя неуклюжую сетку, состоящую из огромного числа пустопорожних квадратиков. Ее хобби – угадывать чужие мысли, облеченные в замысловатые скользкие формулировки.

– Даша, дай ручку!

Дочь роется в маленькой розовой сумочке, висящей на очень длинном и очень узком ремешке, и с независимым видом протягивает маме синий «Сенатор». Пуск! На повороте головы ресницы звонко хлопают, и смертоносный пучок энергии направляется из-под них в мою сторону. Он попадает точно в ямочку под кадыком – место, где в критической ситуации больному делают трахеотомию, – и прожигает мое горло насквозь. Я пытаюсь сделать глотательное движение – безуспешно. Откуда им в этом возрасте известны болевые точки на теле мужчины? Объясните мне!

Эта девочка всего лишь окончила начальную школу. Сомневаюсь, что она сможет без ошибок написать слово «испепеляющий» или даже «поражающий», – эпитеты, которые по праву принадлежат ее встроенному биологическому ресурсу, имеющему огромную убойную силу. В моем случае это оружие действует неотразимо.

Я не без усилия отрываю от нее взгляд и перевожу его на мать. Рядом со своими детьми женщина являет собою просто жалкое зрелище. Отработанный материал. Отвалившаяся ступень ракеты. Потертый футляр от драгоценного украшения. Да, именно: выброшенная на свалку использованная упаковка, которая в свое время, наверно, была великолепна, – когда-то, на витрине магазина…

Не поймите, пожалуйста, превратно: даже лицо старушки может выглядеть для меня привлекательно – если оно адекватно заявленным претензиям. Если это честное лицо! Если возраст – это не то, что человек стремится скрыть с помощью косметических спецсредств. Если меня не хотят обмануть, привлечь чем-то, чего нет в принципе.

Тут же всё наоборот! Ее теряющее форму тело, уже изрядно подернутое слоем обывательского жирка, туго затянутое в шелковистую тряпку… Пустые самоуверенные глаза, безвкусно оттененные лиловой краской, – как будто отсутствие смысла можно компенсировать богатством декора… И эти ее губы! Она ведь абсолютно уверена, что ее ярко напомаженные губы выглядят очень привлекательно! Она хочет привлекать своими губами! Убеждена, что все окружающие самцы обязаны реагировать на нее – физиологически!

Вот уж нет! Меня и под страхом смерти не заставить поцеловать это чудовище в рот! Бр-р-р… Нет! Я не смог бы сделать этого по доброй воле. Женщина приподнимает свой журнал, и я замечаю на кармане ее джинсов нелепое украшение, вышитое стразами: червонное сердце и рядом английское слово YES. Конечно – YES! Кто бы сомневался… Постыдилась бы, дура безмозглая! С детьми все-таки…

А девочку? Поцеловать девочку?.. Я перевожу взгляд обратно на дочь. «Даша»… А даст ли Даша? Игра слов. Корень «даш»? Или «да»? Они уже проходили это? Приставка – корень – суффикс – окончание… Конечно. Это программа начальной школы. Второй класс, кажется. Или третий?… Какая чудесная кожа. Слегка загорелое нежное лицо. Ничего лишнего. Только необходимое. Всё дышит, всё светится. Всё пульсирует. А какая ладонь! Не ладонь, конечно… Ладошка… Лапка…

Отдам всё за возможность прикоснуться к ней губами! Готов умереть по прибытии в пункт назначения…

Даша вдруг выдергивает загорелые ножки из своих сандалий и ставит их на край сиденья. Ребенок с самым серьезным видом натягивает подол платьица на колени, чтобы соблюсти правила приличия, – она ведь уже большая девочка! Практически никому, кроме меня, не видна эта душераздирающая картина с Дашиными шлифованными бедрами, исчезающими в трогательных трусиках телесного цвета, глубоко врезающихся в маленькую промежность. Я прикрываю глаза. Это выше моих сил. Хочу ли я поцеловать девочку? За этот поцелуй я готов отдать жизнь уже на ближайшей станции. Пусть меня потом переедут колеса поезда. Пусть перережут мое тело острыми стальными краями. Зачем мне жить без нее?

Я открываю глаза. Но я не могу разрешить себе смотреть туда. Я пробую смотреть на мальчика. Он не похож на сестру. Да, у него мамин разрез глаз. И нос тоже мамин. А Даша, видимо, похожа на папу… Нет, я не должен смотреть туда. Мне нельзя! Но не смотреть я тоже не могу! Трусики так плотно облепляют ее тело, что ими практически можно пренебречь…

Нет! Эти борцы с детской порнографией все-таки правы! Следует вообще запретить детям обнажаться! Куда смотрит общественность? Где модератор, в конце концов? Детей надо одевать в бесформенные брезентовые комбинезоны с номерами на спине. Причем, всех в одинаковые! И пусть они тогда хоть с утра до вечера поджимают под себя свои ножки…

Я заставляю себя снова перевести взгляд на братика. А вот его мог бы я поцеловать? Не формально, а как Дашу – в губы – глубоко, долго, вкусно? Хороший вопрос… Смотрю на мальчика. Проникаю в него. Не знаю… Это был бы фантастический эксперимент! У меня нет такого опыта. Но этого мальчика я бы, возможно, поцеловал. Узнал бы его вкус. Нет, не знаю…

Замечаю легкое, едва заметное шевеление внизу. Ползу туда взглядом. Даша плавно перебирает пальчиками ног – завораживающее зрелище! Некое таинственное упражнение. Волнообразное движение всей ступни, создаваемое синхронным смещением каждого пальчика. Какие длинные фаланги! На мгновение она широко растопыривает их, и тогда ступня становится похожей на ладошку обезьянки. Легко могу представить себе, как девочка цепляется за ветку дерева этой своей задней лапкой. Или берет ею банан и непринужденно подносит ко рту… Дай и мне кусить, маленькая…

Дашин рот – это загадка природы. Произведение искусства. Восьмое чудо света. Это еще не женский рот, это рот ребенка: может принадлежать как девочке, так и мальчику. Это просто нежный хищный рот. Всепоглощающий рот… Подозреваю, это рот ее отца. Ну не матери же! Я начинаю тихо влюбляться в того, чьи характерные черты присутствуют в лице девочки, влюбляться в черты его детскости. Таким он был в ее возрасте. Лет тридцать назад. Возможно даже, мы с ним ровесники. Могли играть вместе где-нибудь в унылых закоулках социализма. И вот глаза, рот, нос того мальчишки проросли в дочери. Проросли во времени – в новый век.

Но – как? Как это возможно? Капелька мутной жидкости? Генетика ничего мне не объясняет. Бросьте! Без божественного здесь не обошлось. Здесь присутствует его любовь. Его энергия. И его любовь, его энергия заставляют меня мучиться сейчас. Магнетически притягивают мой восхищенный взгляд. Какой в этом смысл? Ну, должен же быть смысл! Некий конструктив! Невозможно, чтобы мудрая природа просто игралась зарядами такой силы! Как дитя с электрической розеткой. Нет. Это чем-то обусловлено…

Я хочу. Ну, отдадим себе отчет: я хочу ее. Я хочу иметь ее всю. Не надо ухмыляться – иметь во всех смыслах, а не только в одном. Я люблю ее беззаветно. И ничего кроме мне не нужно. Кроме этого существа женского пола с чертами ее отца. Зачем? Спросите что-нибудь полегче. Чтобы быть с ней… Не поиметь, слышите? А быть!

О-о-о! Могу себе представить, как вцепится мне в морду ее мамаша! Вопьется своими бордовыми ногтями и начнет рвать мое мясо, защищая свое дитя! Истерически визжа этим противным бабским голосом, голосом младшего командира: «Мррась…пидафильная!!!…» Она отрывается от кроссворда:

– Даша! Сядь нормально!

Ну вот, пожалуйста. Именно это я и имел в виду… Ей бы только построить! Сержант при исполнении. В подразделении должен быть порядок. Койки – заправлены единообразно. Подушки – на одной линии с тумбочками! Ровнять по нитке!

– Ну мам-м… Мне так удо-о-бно! – девочка хмурит черненькие бровки.

Я готов аплодировать. Ребенок с достоинством заявляет о своих законных правах. Так держать, Даша! Это только начало, моя милая! В ближайшие пять-шесть лет тебе придется неустанно бороться. Защищать свою независимость! Отвоевывать ее миллиметр за миллиметром.

Мать в сложном положении. Политическая акция «Дети за свои сексуальные свободы» происходит в общественном месте. Правительство не хочет идти на скандал, ведь это несомненный удар по престижу. В купе повисает напряженная пауза. Если бы они знали, что решают сейчас вопрос, имеющий для меня принципиальное значение…

– Я же не в сандалях! – дожимает свою позицию девочка. Вот умница!

У Даши довольно низкий голос. Голос ребенка, но бархатисто-глубокий. Колоратурное сопрано? Я не должен выдавать своей заинтересованности в принятии решения. Будет идеально, если мне удастся на это время аннигилировать. Исчезнуть физически. Я прикрываю веки. Будь, что будет.

Сейчас мать оценивающе озирает купе. Слева от меня две взрослые девушки. Они, скорее всего, на пляж. Хотя… Возможно, что на работу! Уж как-то слишком много макияжа. Да и поздновато… Проститутки? Похоже. Возле приморских отелей по выходным, наверно, можно неплохо заработать… Девушки слушают музыку с миниатюрного серебристого плеера: каждая взяла по наушнику. Их легкомысленные полупляжные костюмы и вовсе далеки от намека на благопристойность – возможно, это обстоятельство играет на пользу Дашиной позиции. Уж если бороться за мораль, то надо начинать с них! Теперь мамаша переводит взгляд на меня. Оценивает степень моей заинтересованности. Для нее, конечно, причастности.

– Пассажир! Пассажир! – спрашивает она беззвучно, одним взглядом, как если бы толкала меня в плечо.

– Щас! Так я себя и выдал! Не от таких уходили…

Дама в последний раз бросает в меня подозрительный взгляд. Как будто, пинает носком ботинка: жив или нет? – Мертв. Мертв, значит невиновен. Я оправдан! Или, возможно, признан отсутствующим. В любом случае, провала удалось избежать. Кожей щеки я чувствую, как она отводит от меня глаза. Возвращается к своему кроссворду. Даша имеет возможность и дальше показывать мне, как красиво она сделана. Ну, просто – героиня японского мультика. Эротического, конечно. Как хороши ее девичьи ляжечки, едва тронутые нежным загаром! Эти японцы знают, как играть на чувствах мужчины…

Девочка непроизвольно опускает руку и прикасается пальцами к своей промежности. О, мадонна! Ее пухлые губки отчетливо проступают через полупрозрачный трикотаж, растянутый на самом интересном месте согнутыми ножками. Ну что ты там трогаешь? Там у тебя все прекрасно. Ничего нет прекраснее на свете, чем у тебя там. Не веришь? Правда, милая… Уж мне-то можешь поверить. Вряд ли кто-то будет любить тебя сильнее. Дольше – возможно… Сильнее? – Нет!

Что? Родители? Не смешите меня… Безусловно, они любят ее. По-своему. Они желают ей добра… Но что такое добро в их представлении? Вот конкретно – в понимании этой незамысловатой мамаши, без особого успеха разгадывающей кроссворд в бульварном журнале?

Дать ей всеобщее среднее образование, изводя ежедневными домашними заданиями, которые ни один взрослый не сможет выполнить за четыре свободных часа между школой и сном?

Воспитать в ней глубокую духовность посредством телевизионного ящика, включенного дома с восьми утра до часу ночи?

Обеспечить ее нормальное физическое развитие в опасно гудящем мегаполисе, загаженном всеми видами экологически грязных отходов?

А как этой размалеванной сучке видится сексуальное воспитание ребенка? Через угрозы и запугивания? Береги платье снову, а честь смолоду? Но девочка вопреки всем запретам станет интересоваться предметом! С упорством домашней кошечки, ковыряющейся в помойных отходах…

Найдутся подружки, которые уже «всё знают». Просветят! В самых общеупотребительных терминах! К пятнадцати годам, когда уже «все пробуют», Дашу впору будет саму отмывать от грязи. От грязи такого сексуального воспитания…

А что потом? Первые опыты, первые контакты с такими же «просвещенными» сверстниками. Неуверенность в себе. Страх. Боль. Никто ни за что не отвечает. Каждый за себя. «Кто не спрятался, я не виноват! Кто за мной стоит, тот в огне горит! Кто по городу не ходит, тот четыре кона водит»…

Вы этого хотите для своей любимой дочери?

Хотите сделать ее такой же, как вы, в ком сексуальное желание изначально замешано на грязи и мерзости?

Нет, – скажете вы. – У нее будет нормальный секс с законным мужем.

Ах, вот оно что! В двадцать два года вы великодушно дадите свое родительское согласие на брак с однокурсником… Браво! Все проблемы, на которые вы успешно закрыли глаза с десяти до пятнадцати – лет, лет, годочков Дашиных! – вылезут в замужестве!

Я даже не хочу продолжать. Книжку почитайте… «Женская сексопатология», например. Профессор Свядощ. Очень познавательно…

В вагон заходит мороженщик с большим деревянным баулом на широкой лямке. «Мороженое! Мороженое! Сахарная трубочка! Рожок Гигант! Митя! Даша!» Даша вскидывает головку и широко улыбается. Солнышко!

– Мам, мам-м…

Мама строго смотрит на детей.

– Вы у меня потом ужинать не будете!

– Будем! Будем! Ну, мам-м…

– А у нас должен быть полдник! – вдруг восклицает мальчик.

Так, так, дружок! Ты тоже молодчина! У родителей есть не только права, но и обязанности! Надо почаще напоминать им об этом! Нет, все-таки какие-то признаки гражданского общества у нас уже появляются… А эти милые детки уж точно устроят своей мерзкой мамаше конфликт поколений! Надо же, сколько самодовольства во всем ее облике…

– Митя, тебе что? – нехотя уступает она.

– Сахарную трубочку…

– И мне трубочку, – перебивает братика Даша.

Надо же, он еще и Митя! Митя и Даша… Интересно, когда им давали имена, такое мороженое уже выпускали? Конечно. Эти шоколадные батончики делают уже больше десяти лет… Ужас, как бежит время! Называли-то, небось, в шутку – имя «Митя» родители остроумно подверстали к имени «Даша». Ишь, любители рекламных ходов: вот будет в семье «сладкая парочка»… А может, и не так все было. Дарья и Дмитрий – хорошие имена, крепкие. Деревенские даже. Никакого кокетства, никакой псевдоромантики. Скорее даже наоборот, рекламщики выхватили их из списка самых популярных имен последних лет…

Дама достает пухлый кошелек, лоснящийся бордовой кожей, – удивительно, как он ей подходит! – и покупает ребятам по мороженому. Я тоже лезу за деньгами.

– Вам? – вопрошает разносчик.

– Мне, пожалуйста… «Дашу»! – произношу я громко, отчетливо, на весь вагон, как будто это я торгую мороженым. При этом я искоса посматриваю на девочку. Чуть улыбаюсь.

Даша ловит этот взгляд и вдруг заливается диким хохотом. Ей даже не до сахарной трубочки, которую она не успела еще развернуть. Мать с осуждением смотрит на этот приступ веселья.

– Дашша… – шипит она вполголоса.

Мороженщик понимает ее буквально.

– Вам? Тоже «Дашу»?

Девочка заливается смехом пуще прежнего. К ней присоединяется и Митя. Это уже стихийное бедствие. Коллективный эпилептический припадок. Дети лежат в покатуху. Митина сахарная трубочка падает и катится под сиденье. Не могу сдержаться и я. Начинают смеяться и две соседки слева от меня. Дашин энергетический смех заражает всех в нашем купе. Смеется уже и мороженщик.

– Мам-м-м-м… – сквозь смех мычит девочка, размазывая слезы ладонями по лицу. (Боже мой, милая, я бы слизал твои слезки!) – Мам-м… Купи Мите еще трубочку…

Я неторопливо, со знанием дела, раздеваю свою «Дашу», купленную у разносчика за десять рублей. Если просто силой пытаться разорвать блестящую одежку, ничего не получится. У меня есть на этот счет свои маленькие хитрости. Я знаю одно слабое местечко в Дашиной обертке, где фольга непременно разойдется, – нужно только точно приложить усилие. Все происходит наилучшим образом. Несколько четких движений – и моя сладкая «Даша» оказывается у меня в руке в полуобнаженном виде. Я обожаю этот шоколадный батончик, щедро обсыпанный орешками. А внутри у него тонкая карамельная прослойка телесного цвета – точно в цвет Дашиных трусиков – то-то радость для педофила!

Купе постепенно успокаивается. На лицах лишь известная остаточная деформация от происшедшего в виде подтаявших улыбок, этакое благодушное послесмешье. Мы едем дальше, наслаждаясь лакомством. Я исподволь наблюдаю за девочкой, которая лижет свою трубочку длинным розовым язычком. Это глубоко волнующее и, без преувеличения, интимное действо стоило бы отснять на видеокамеру. Любители детской эротики оценили бы сюжет по достоинству…

По прошлому эпизоду я имею в активе несомненное достижение: с Дашей у меня был настоящий эмоциональный контакт. Тонкий и сильный – это очевидно. Ведь это я столкнул ее в пропасть безудержного смеха. Такова, как говорят медики, объективная картина.

Субъективно же я ощущаю, как меняется физическое пространство внутри нашего купе. В узком проходе между сидениями появляется особый канал, по которому мы с Дашей можем общаться, не произнося ни слова. Пятьдесят сантиметров воздуха отделяют мою ладонь, лежащую на колене, от Дашиного бедра, вибрирующего, как у лягушки перед прыжком. Эти полметра атмосферы обладают некими специальными свойствами, не изученными пока официальной наукой. Вибрирует ведь не только Дашина ножка, которая является, извините, условным анодом. Вибрирует и моя ладонь – она является условным катодом, излучающим условные электроны в сторону девочки. По сути, мы имеем внутри купе участок электромагнитного поля, соединяющий наши тела.

Думайте, что хотите, – можете обвинять меня в шарлатанстве, – но я знаю, о чем говорю. Или, лучше сказать, чувствую. Каждое движение, которое сейчас совершает девочка, любой самый незначительный поворот ее головки, малейшее колебание ресниц имеет прямое отношение ко мне. Фактически, она посвящает его мне, изредка поглядывая: на месте ли ее восхищенный зритель? Не ослабло ли его пристальное внимание?

Нет, милая. Все в порядке. Лучшего зрителя тебе, пожалуй, не найти. Это медицинский факт. Диагноз, если хотите. Я готов сколь угодно долго заворожено – или заморожено? – сидеть напротив и рассматривать эти милые царапинки на твоих коленках, вылизывать их своим ласкающим взглядом.

Тебе не щекотно, проказница?

Боже мой, как же я расстанусь с ней теперь? Как же нарушу это волшебное пространство, связывающее меня с Дашей?

Нет, это пространство не будет разрушено. Оно будет просто растянуто. Тончайший канал, существующий между нами, будет сохранен теперь навсегда, пока один из нас не умрет. И стоит только нам оказаться в какой-то момент на расстоянии прямой видимости – слышимости, осязаемости, обоняемости, – наша необъяснимая нефизическая связь будет восстановлена. Мы с ней теперь заговорщики, агенты инопланетной разведки. Наш пароль: «Мне, пожалуйста, Дашу!» – произнести громко и отчетливо. Ответ: «Вам? Тоже Дашу?»

Как и все радости в жизни, мороженое, к сожалению, быстро заканчивается. Дольше всех оно сохраняется у Мити, который не спеша лижет свою повторную трубочку, сосредоточенно глядя в окно. Четыре года разницы. Да, примерно так. Ему шесть, ей десять. Могу ошибаться на полгода, не более.

В вагон входит билетный контроль, и мои предположения относительно возраста детей полностью подтверждаются. Ей десять, ему шесть. Выясняется также, что мне выходить на одну остановку раньше. Может, не выходить? Проехать? Ну, проспал товарищ. Засмотрелся в окно, задумался. Это можно… А что дальше? Даже если мне удастся проследить, где они живут…

Ну не стану же я подкарауливать ребенка в окрестностях дачи. Я, конечно, маньяк, но не идиот же! Нет. Тут сделать ничего нельзя. Можно рассчитывать только на почти невероятный случай когда-нибудь… Узнаю ли я девочку? Смешно даже спрашивать – я узнаю ее из тысячи. Из ста тысяч! Как можно не узнать свою судьбу? «Мы назначили друг другу свидание еще при первой встрече…»

Я смотрю на Дашу уже совершенно откровенно, не таясь, не пряча глаза. Смотрю долго и пронзительно. Я прощаюсь. Хочу сберечь в себе ее взгляд, ее повадку, ее энергию. Жалко, что я не могу понюхать ее. Наверно, ритуал прощания с обниманием и поцелуями придуман как раз для того, чтобы сохранить запах человека. И тепло его кожи. И вкус его губ.

Я медленно поднимаюсь со своего места. Беру рюкзак. В последний раз смотрю на девочку. Она поднимает на меня глаза. Наши взгляды встречаются. Один… Два… Три… Четыре… Пять… Надо что-то делать! Я схожу с ума…

– Мороженое! – говорю я громко, – Мороженое! Сахарная трубочка! Рожок Гигант! Митя! Даша!

Мать удивленно отрывается от своего кроссворда. В вагоне становится тихо. Митя и Даша смотрят на меня глазами, полными восторга, прикусив губу. Они всё поняли первые. Они уже участвуют в этом розыгрыше…

– Шу-у-утка! – декламирую я на весь вагон. – Остались только палочки от мороженого!

Дети лежат без чувств. Я тоже хохочу, не попадая рукой под лямку рюкзака. Весь вагон заходится веселым смехом. Все галдят, блеют и гундосят. Поезд замедляет ход. Моя станция.

В состоянии сомнамбулы я выхожу на платформу. Вроде бы, знакомый пейзаж, но мне сейчас он кажется почему-то чужим. Как если бы на городской площади вдруг поставили декорации дачных предместий. Всё кругом не настоящее. Фанерная фальшивка. Обман… Я знаю эти места с детства! Зачем они обманывают меня? Кому это нужно?

Нет, они совершенно ни при чем. Это меня тут нет… Просто я остался там, в вагоне. В купе с Дашей. Забыл выйти… Проспал товарищ… Задумался… Не в таких ли случаях говорят: оставил там свое сердце? Я стою на перроне и потухшими глазами смотрю вслед уходящему поезду. Не могу двинуться дальше. Не знаю куда. Не понимаю зачем. Зачем мне жить без нее?..

Из гипноза меня выводит двигающаяся фигура. Что-то в ней мне знакомо. А-а-а! Как же, как же! Большой деревянный баул на широкой лямке… Мороженщик! Продал свое мороженое – идет за новым.

Я улыбаюсь ему.

– Ну, что? Кончилась «Даша»?

– Угу… – отвечает он, – а вы «Дашу» хотели?

– Хотел, наверно, – говорю я тихо. – Но скорее, любил…

Добро пожаловать на NOVLIT.ru. Это Ваша первая запись. Отредактируйте или удалите ее. Затем начинайте заниматься блогингом!