Александр Леонтьев. Пуня-Пуня (рассказ)

Мой самый нелюбимый предмет — это история.
Вовка и Юрка целый день гоняют в футбол: «бум-бум», «бум-бум», — колотят мячом о железные ворота, которые отделяют гостиницу от нашего дома.
«Дай пас, дай пас — быстрее!» — доносится со двора весь день.
А я, как наказанный, сижу, долдоню про Карфаген. Не могу я запоминать даты, и ещё имена. Да и разве тут усидишь!? Какое там!

Но сегодня — свобода! Мы гоняли вместе до самого вечера. Хорошо, что папа ушёл в рейс!
Да, набегался я, а когда дома открыл учебник, так и засыпать стал.
Помню только слова какие-то странные: «пуны», пуны… и ещё, как мама укрывала меня одеялом. А потом мне снились бабушкин чёрный кот Пуня, и хохочущий Юрка с мячом.

Утром еле поднялся. А как вспомнил, что первый урок история совсем плохо стало.
На всякий случай, я сипло протянул:
— Мама, я, кажется, заболел.
Мама потрогала мне лоб и сказала:
— Знаю я твоё воспаление хитрости. Завтрак на столе. Поторопись, а то опоздаешь.
Я вздохнул. Не поверила. Одна радость, бабушка принесёт нам своего кота Пуню. Она уезжает отдыхать в санаторий.
Да, в прошлом году бабушка оставляла нам его на хранение, как раз, когда папа был в отпуске.
Папе быстро пришлось забыть о моём воспитании, потому что кот оказался вредный, и часто писал в папины туфли, а папа его потом трепал за ухо и тыкал носом в лужу. Но Пуня не сдавался, отчаянный кот, я вам скажу!
Один раз он даже чуть окно не разбил: увидел за окном голубей, которые ворковали на подоконнике, и прыгнул на них, да так и сполз, как шкура по стеклу, расставив лапы.
Ух, видели бы вы, что творилось потом! Даже рассказывать не хочу, — страшно!

Да, стал я медленно собираться. Так не хотелось идти, даже плохо стало, честно. Но был конец года, годовые оценки и всё такое, пришлось топать.
Повезло, что не опоздал: заскочил в класс перед самым звонком, плюхнулся за парту, и давай гонять на смартфоне, — дойду до шестого уровня, а дальше никак: и жму быстро, аж подпрыгиваю на стуле, но полицейский с собакой всё равно меня догоняют!
Смотрю, а Элла Сергеевна уже тут как тут, — журнал просматривает, протягивая это своё: «Тэ-экс, кто нас сегодня порадует?»
Сказала, — и водит по классу взглядом, выискивает: очки у неё большие, стёкла толстые, — всё замечает! Будто у неё специальный комп в голове, андроид. Мурашки по коже.
А ещё мы должны отвечать у доски. Нет, тесты тоже пишем, но редко. Она всегда говорит:
— Как можно историю изучать по крестикам-ноликам, позор образованию!
В общем, спрятался я за спины Сони Лавровой и Вики Запольской, смотрю, Юрка (он сидит в соседнем ряду) тоже пригнулся.
Но он-то сумеет вывернуться. Память у него, будь здоров, не то, что у меня. Помню, например, как река пахла бузиной, когда я научился плавать, а слова из книг не могу запомнить, хоть тресни!
Переглянулись мы с Юркой, а тут ещё Вовка оглянулся и лыбу давит.
— Иди ты! — махнул я на него рукой и показал кулак.
А сам думаю: «Только не я, ну, пожалуйста, только не я!»
Хорошо отличники руки тянут, но Элла на них всё равно не обращает внимания, она принципиальная, спрашивает всех подряд.
— Кукушкин к доске, — произнесла она, протягивая так неприятно это «у-у».
Будто подушкой пыльной огрела.

Ну и фамилию мне папочка подарил. Как только не обзывались, когда я перевёлся в прошлом году. Новеньких всегда донимают, вы же знаете: и «Кука», и «Кукуша», и «Кукша», и даже «Кукиш». Ни одному накостылять пришлось.
А ещё говорят, что фамилии связаны с предками, типа, кто чем занимался. Если Рыбаков, то предки рыбу ловили, а у меня что? — куковали, что ли, или яйца подбрасывали? Отпад, а не фамилия. Когда произносят, даже в животе плохо становится, да.

Поднялся я, а ноги идти не хотят, ну, не хочется им идти совсем, как у моего робота-спасателя, когда батарейка кончилась.
А тут ещё Запольская, как прыснет в кулачок, хотел дёрнуть её за косу, еле сдержался.
В общем, что сказать, вышел я, в глазах всё вращается, а Элла смотрит так искоса.
— Ну, Кукушкин, поведай нам, что на сегодня было задано, какая тема?
Да, уставился я в потолок, и тут вдруг у меня в голове завертелось это «пуня-пуня», ну, про кота моего, то есть.
Вспомнил я, как папа трепал его милого, а я его потом гладил: меня только и любит он, когда живёт у нас. Больше никого слушать не хочет.
А тут еще Вовка шепчет, вытянув и округлив губы: «Пу-пу-пские войны».
Спасибо ему, разобрал я и сходу брякнул:
— Пупские войны.
— Какие, какие? — взглянула на меня Элла Сергеевна, оторвавшись от журнала.
— Ну, то есть пуньские.
Исправился я.
А она смотрит, как водолаз. Будто золотую рыбку поймала, вынырнула, а она у неё в руке, сама прицепилась.
— Ну, да, пуньские, точно.

«Га, га, га!» — весь класс грохнул, даже обидно стало.
И Вовка с Юркой мои туда же!

— И что же это были за войны, между кем и кем? Что это за пупы такие сражались? Расскажите нам, уважаемый.
Когда она говорит так, значит, будет звонить родителям, она же у нас ещё и классная.

И тут я взбунтовался. Не люблю, когда насмехаются. Сам обожаю смешить, чудачить и всё такое, а чтоб надо мной и без повода, нет — очень меня задевает.
— А я вообще войн не люблю, я пацифист, — ввернул я вдруг редкое слово. Оно само выскочило. Наверное, из интернета в голову попало.
Сказал и молчу.
Элла Сергеевна смотрит на меня, разглядывает, будто я чудик какой-то, а все притихли.
— Что же ты лю-юбишь? — спросила она, вновь протянув один звук, на этот раз «ю».
— Я люблю мир, и ещё звезды; и сирень, когда пахнет; и дыню; и когда снег чистый и хрустит, и снежинки тают на языке; и когда рыба из рук выпрыгивает, выскальзывает в лодку, когда снимаешь с крючка; и Пуню…
— Кого, кого?! — она даже привстала и очки сняла, и лицо у неё стало такое обычное и грустное, как у старушки, что просит деньги на перекрёстке, недалеко от нашего дома. Даже жалко её бедную стало.

И тут меня понесло, я им рассказал всё про Пуню. Ну, только умолчал, как он писал папе в тапочки. И что он всегда приходил ко мне спать, и какой он умный и ловкий, как один раз спрыгнул с балкона и жив остался.
Странно, но все, кто хихикал, вдруг притихли и слушали, открыв рот.
Юрка поднял руку вверх с поднятым большим пальцем, мол, ты мой герой.
Но я ему, предателю, всё равно припомню его смешок.
Из всех только Соня Лаврова не хихикала, и, кажется, и потом рада была за меня. Почему, не знаю. Может, у неё ко мне особое отношение…

Да, рассказал я всё! Пусть знают. В общем, высказался. Пусть, — думаю — ставит теперь, какую хочет отметку, и годовую тоже. И маме звонит, — всё равно.
Стою. А Элла Сергеевна молчит чего-то, засуетилась, свои бумаги на столе перебирает…Смотрит так странно. Вдруг поднялась, приобняла меня, так слегка, и поцеловала.
Я даже отстраниться не успел.

Вы бы видели всё это! Мамочка моя! Это была бомба! Наши выскочки чуть под парты не свалились от зависти.

А она говорит: «Молодец, ты нам рассказал настоящую историю. Садись — отлично!»
Пошёл я, ноги лёгкие, — моя первая отличная оценка по истории, да и вообще первая отличная оценка в этом классе, в новой школе!
А все уставились на меня, будто я инопланетянин какой-то.

Сел я, сижу, во рту сухо, щёки горят.

Юрка мне шёпотом:
— Ну ты дал, ну, ты дал! Офигеть!

А как папа радовался, вы бы знали, когда летом вернулся домой из рейса!
— Вот, оно, что значит, правильное воспитание. Моя школа! — восклицал он, и теребил он мне вихры, и хмыкал, довольно расхаживая по кухне.
Мама улыбалась, мыла посуду, и помалкивала. Она умная, моя мама.
Я тоже ничего не хотел выбалтывать: что, да как, зачем расстраивать человека. Вряд ли он понял бы меня, если бы я сказал, что это всё из-за Пуни. Да, и правда, кто в это поверит?!

Александр Леонтьев. Волшебство (рассказ)

Вчера мы выпустили их на свободу. Охранник убежал тушить огонь возле цирка, ну, — а мы тут как тут, всё успели. Медвежата громко урчали, а тигр в клетке проснулся и рыкнул так, что мы чуть не померли, от страха.
Юрка до сих пор сидит дома и дрожит. Я звонил ему, говорит, что заболел, но я не верю. А Вовка уехал к бабушке, смылся по-тихому. На звонки, и эсмски не отвечает. Отдувайся за них теперь, хотя, кто ж догадается?
И Соня не узнает. Потом расскажу. Она уехала в Берлин с балетом, там конкурс какой-то. Красиво танцует она, да, — будто другая. Хотя, что в этом балете особенного? Ну, прыгают, бегают, смешные такие. И ещё этот дядька, который из крысы превратился в принца, сам взрослый, а вокруг дети — смешно. Не пойму только, чего я вспоминал так долго, как она танцевала там, да…

На фургоне замок был тяжёлый, повозиться пришлось нам, — темно же было.
Один медвежонок вдруг как заревел, когда тигр уже успокоился.
А Юрка ему:
— Тихо ты!
Да, крикнул, — а этот голос услышал и затих, представляете! Они же ручные, привыкли, что ими командуют, когда по сцене водят.

В небе вдруг, как треснуло! Скоба выскочила из стенки фургона, а молния раз — и сфотографировала нас.
Мы замерли, как привидения, стояли, не дыша, долго…
А Вовка сказал:
— Вдруг бросятся на нас, что тогда?
Вот же бубнило!
Но я отмахнулся, дёрнул дверь на себя и отскочил от парапета.
Рванул ветер и ударил дверь с грохотом о стенку, а из темноты сразу выглянули медвежата.
Нам они показались большие, хотя на сцене вроде бы маленькие.
Мы прыг — в стороны.
А они выглядывают и жмутся друг к дружке, не хотят выходить, боятся.
И вдруг — раз — смотрим, они уже в загоне.
Один весело подпрыгнул, стал на задние лапы, затем кувыркнулся — и вновь стал, принюхиваясь к ветру из леса.
А другой озирался по сторонам, ещё боялся.
— Ну, чего стоите, дуйте в лес! — крикнул я.
Тут вдруг дождь, — как забарабанит по крыше фургона.
Дверь — бах — захлопнулась.
Смотрим, — медвежата за парапетом уже.
А Юрка, как засвистит, он умеет, — даже в животе больно стало.
Те как припустили! Так и неслись их тени в свете фонарей, а потом исчезли…

В клетке метался тигр, он теперь рычал, не переставая; и кричал охранник; и мы мчались во все лопатки через серебряный ливень.
А когда остановились, спрятавшись под каштаном от дождя, обнялись и танцевали, и дурачились, и хохотали, и пели:
— Ты и я, ты и я, вместе мы друзья!
Юрка ткнул меня в бок.
— Ну, ты дал! Я думал, они бросятся на тебя.
— Та, подумаешь, они же малыши ещё.
— Ни фига себе, да они больше ротвейлера в два раза!
Отдышавшись чуть, мы рванули дальше, и были дома, когда гроза уже вовсю грохотала.

В ту ночь на город налетел буран; буран вырывал с корнями деревья, ломал ветки. Их ещё долго убирали с улиц потом.
Утром по телеку сообщили, что из фургона частного цирка сбежали медведи.
Они так и сказали в «Новостях»: «Медведи!» И добавили: «Полиция объявила розыск!» Представляете!?
« Как им не стыдно?!» — думал я. И всё переживал, как они там в лесу, нашли ли еду и всё такое…
Но всё равно — это лучше, чем ходить на цепи по сцене! И задыхаться в фургоне. А потом тебя — чик — и усыпляет хозяин, потому что ты стал не нужен.
Нет — лучше на воле! Свобода — вот магия, волшебство, и всё, всё, всё!
Вот, Соня обрадуется, когда расскажу ей…

Днём еле нашёл эту акацию. Да вот же она! — вся в белом цвету. Не могу надышаться.
Все другие уже отцвели, зёлёные, покрылись яркими, клейкими листочками, а эта — невеста, как та, что сейчас у белого «Кадиллака» с женихом целуется.
Да, вон какие у неё гроздья большие, душистые. Здорово! Как люблю их жевать! Вкус терпкий, язык пощипывает. Прижмусь щекой, — тёплое, нагрелось на солнце, акация моя, слышу, тренькает что-то тихонько внутри, — разве кому объяснишь?!

День рождения скоро, будет куча подарков, ведь уже десять лет исполнится … и каникулы целое лето! Здорово!
Вот, сейчас закрою глаза и пойду по тротуару, по самой серединке, смешно, даже щекотно внутри, цвет акации летит из ладони, ветер.
Иду, а потом, раз — открою глаза — и на другой планете…а под сердцем: тинь-тинь, тинь-тинь, как Соня танцует, когда на пуантах…волшебство.

Александр Леонтьев. Привет от короля (рассказ)

Шуршу мне подарил Святой Николай, но выбрала я сама её.

Мама хотела белого пушистого, а я такого, как у моей подружки Полины, серого, джунгар называется, или русский хомяк. Потому что у Полины хомяк совсем ручной, даже кашу вместе с ней кушает. Представляете! Здорово как!
Будет друг, — думала я, — с кем можно всегда поделиться. Да и кому хочется есть эту противную овсяную кашу, в которой стручки попадаются, а у тебя питомец на столе, помогает тебе, да… И ещё я обязательно хотела, чтобы была девочка.

Но только я ошиблась. Шурша оказалась совсем не такая, на руки идти не хотела, кусалась, не больно, только чуть-чуть, но всё равно страшновато немного. И ещё она гоняла по клетке, или в колесе, попробуй тут возьми её на руки. В общем, совсем не такая, как я хотела.
Я, конечно, расстроилась, но всё равно любила сидеть подолгу возле клетки, и давала по зёрнышку ей корм, и смотрела в её чёрные глаза-бусинки, наблюдала, как она моет лапки, или грызёт кабачок, и ещё меняла воду в поилке. А через пару дней даже обиделась на неё, когда она меня куснула.
«Ну, — думаю, — не хочешь дружить, и не надо! Сиди сама в клетке, а я буду играть с любимыми куклами».
А ещё папа донимал меня, повторял всё время:
— Она же такая, как ты, своенравная. Питомцы всегда похожи на своих хозяев.
— Отстань! — топала я ногой и убегала к себе в комнату.

А потом был Новый год, и Дед Мороз подарил мне много подарков, но главное у меня был первый балет, меня взяли танцевать солдата в «Щелкунчике»!
И мы все поехали в Оперный театр, где танцевала великая балерина Павлова, и дирижировал сам Чайковский.
Представляете, я там танцевала! Я была так счастлива! И ещё я папе доказала, что могу.
На спектакле были все: и папа, и мама, и дедушка с бабушкой.
Меня одели в костюм солдата, с такой высокой шапкой, и вручили ружьё. И мы защищали Машу, и я вместе со всеми наставляла ружьё на крыс, ведь мы же солдаты!
Крысы нападали на нас, особенно та большая, страшная, ну, трёхголовая, вы знаете. Но мы победили! И нам хлопали, и кричали «браво», когда мы вышли поклониться. Как здорово было! Я даже совсем забыла, что у меня есть Шурша.
А она тихо шуршала весь тот день, я слышала, когда мы вернулись домой.
Она шуршала тихо, тише чем обычно, и не бегала в колесе, и ела мало своего хомячьего корма, а вечером мама сказала:
— Шурша, кажется, заболела.
И точно, я тоже заметила. Она теперь лежала на своей подстилке. А ещё папа дал ей зачем-то много салфеток (он вычитал в Интернете), что хомячки любят играть салфетками. Да, и Шурша построила себе целое гнездо, и теперь лежала тихо там, и глаза у неё были такие грустные.

А потом мама сказала:
— Нет, она умирает. Вон кровь на салфетке…И писк, она так жалобно пищит, маленькая…

Я убежала к себе в комнату, выключила свет, подошла к окну, закрыла лицо руками, и плакала. А на небе было столько звёзд! И моя, — которая возле маминого клоуна, тоже сияла… И я спрашивала её: «Почему же так?! Ведь я так хочу, чтобы она жила. Ведь я так всех люблю!» И я так устала, что мама уложила меня спать раньше обычного, и сама улеглась со мной. Мама тоже очень расстроилась.

А папе хоть бы хны! Он что-то там бурчал себе поднос всё время и повторял, как ни в чем не бывало: «Да всё нормально, всё нормально, так бывает…» И рыскал чего-то себе в интернете.

Мне даже говорить ему ничего не хотелось, и маме тоже.

Так мы вдвоём с мамой и уснули, совсем расстроенные.
И мне снился балет, и, как мы защищали Машу от крыс, и как Светлана Александровна кричала из-за кулис: «В такт музыке! В такт музыке!»

А потом я вдруг проснулась и даже подскочила.

В дверях стоял папа, на кухне горел свет.

Папа вновь громко сказал:
— Она родила.
— Кто? Кто родил?! — спросила мама, ничего не понимая.

Глупая мама, а я сразу всё поняла!

Я соскочила с кровати, метнулась в гостиную, где на столе жила Шурша в клетке. И вот, вот же они маленькие колбаски, меньше пальчика, голенькие малыши попискивают.

Подошла мама.
— Да где, где же они?
— Вон, вон мамочка, под салфеткой.
— Да, — протянул папа, — нападала на Мышиного короля, — вот, он тебе и привет прислал.
— Какой, какой привет, от кого? — смотрела я удивлённо на папу и маму.

Но папа только посмеивался, а мама обняла меня крепко и поцеловала.
— От того, радость моя, кто король и мышей и хомячков. Он у них один. Идём, идём спать, смотри ночь за окном какая красивая, звёздная!

Я ещё услышала, как папа объяснил маме:
— Дай, думаю, покормлю её разок, напоследок. Мы же за ней так ухаживали, и тут заметил их, представляешь?!

Папа с мамой ещё о чем-то говорили, но я уже едва слышала их… потому что Шурша моя теперь кушала у меня прямо с руки, и была ручная, и помогала справиться с овсяной кашей. А я гладила её по пушистой серой шёрстке и улыбалась…

Александр Леонтьев. Вкусный снег (рассказ)

— Папа, папа, — смотри! — показала я на рыженькую собачку, которая подпрыгнула, кувыркнулась на снегу, прыгнула на своего чёрного дружка, а он увернулся и отскочил от неё. Потом они обнялись, сцепились, и с весёлым визгом скатились со снежной горки, которую намело за ночь.
— Щенки. Снега никогда не видели. Это, наверно, их первый снег в жизни. Такая радость и чудо!
— Да? А мой? А мой, какой снег в жизни?!
— Твой?
Папа поднял мне шарф выше к носу.
— Твой, малышка, уже восьмой.
— И первый в этом году, да?
— Да, в этом году — первый. Первое чудо…

Снег был чудо! Я высунула язык и несколько снежинок попали на него, и я их слизнула, и было вкусно, ням-ням-ням.

Я села на санки, устроилась поудобней, а папа, как побежит быстро-быстро!
— Но, лошадка! Но, лошадка!
Папа смеялся, а я бросила в него снежок, потом ещё один, а потом он, как затормозит, и я полетела в снег…

На горке собралось много ребят. Её уже хорошо раскатали, и я поднялась наверх, с другой стороны, где снег был рыхлый.
Папа стоял далеко внизу и махал мне рукой.
Слева, под нами сверкало на солнце замёрзшее море, а санная дорожка уносила в парк, где росли разлапистые ели, и все проносились между ними, или бухались прямо в них.
Здесь были ребята из нашего класса: Лёвка, Вова, и Юрик, и другие из параллельного.
Они катались сами, без родителей, и важничали. Только Лёвка не задавался.
Мне стало вдруг весело, я зачем-то ткнула Юрика вбок, когда он садился на санки, — они выскользнули из-под него, и он понёсся вниз с криком, а вскоре уже стоял внизу рядом с папой и показал мне кулак.
Папа похлопал его по плечу и что-то сказал, а Юрик кивнул и бегом стал взбираться на горку.

Потом прыгнул на санки Вова, они у него без спинки; он лёг на них грудью, оттолкнулся и понёсся вниз, ловко управляя руками, и укатил очень далеко, — за ели.

А Лёва пропустил меня вперёд.

— Ты же первый раз, — сказал он. — А мы уже накатались. Отталкивайся левой ногой сильней.
— Хорошо, — сказала я, и почему-то вдруг разволновалась.
Я уже каталась здесь в прошлую зиму, но тогда мы съезжали вдвоём с папой, а теперь я была одна, и очень волновалась.

— Я поеду за тобой, не бойся.
— Угу, — кивнула я.
А у самой щёки горели, и волосы выбились из-под шапочки, они у меня непослушные, всегда выбиваются локонами.
— Эй, ну скоро, там! — стали напирать ребята, которые стояли за Лёвкой, я обернулась на их голоса, поскользнулась, неловко плюхнулась в санки и понеслась, не разбирая пути.
Всё вокруг замелькало в сиреневом ветре, слёзы из глаз брызнули, перехватило дыхание. Быстро приближался папа, а потом вдруг я зацепилось за смёрзшийся снег ногой, и санки резко нырнули влево, и понеслись по склону к морю.
Сквозь снег кое-где пробивались веточки, я хваталась за них, но всё равно неслась на санках к обрыву.
— Тормози, тормози! — Кричал позади Лёвка.
Я заметила, как папа без шапки бежал вдоль берега.
— Прыгай в сторону, брось санки! Бросай!! — кричал Лёвка.

Всё случилось так быстро, что я ничего не поняла: когда я должна была прыгнуть на море, как с трамплина, мне удалось перевернуться, и теперь я висела на краю, уцепившись за мерзлые ветки, а они выскальзывали.
Папа кричал снизу, а Лёвка был прямо передо мной и протягивал мне руку.
— Соня, держись, хватайся!

Лёвка спас меня, и теперь он мой герой! Пусть все знают об этом! Пусть Мыльный Пузырь хихикает, и Вика, всё равно. Пусть говорят, что было невысоко, и папа словил бы меня, и всё такое. Пусть, что хотят, болтают.
Папа меня ещё долго потом тискал и обнимал, и целовал, как никогда прежде. Хотя он, вообще-то, очень сдержанный и строгий, мой папа. Он и Лёвку даже обнял.
Домой мы возвращались все вместе. Мы с Лёвкой шли, держась за руки, а Юрка с Вовкой шагали за нами, тихо переговариваясь.
Мне было приятно и даже щекотно в груди, ну, там, справа от сердца.
Да, я была такая веселая, и папа был веселый, и бросал шапку в небо.
Я рассказывала, что совсем не боюсь высоты, и могу залезть даже на самое высокое дерево. Это меня научила моя подружка, Ирка, её ещё Маугли зовут.
Да, а Лёвка наоборот помалкивал; глаза у него были синие-синие, даже ярче, чем всегда, а щёки совсем бледные.
Да, он помалкивал, и, кажется, почти не слушал меня.
Только один раз тихо сказал, я едва расслышала: «А я очень высоты боюсь. У меня до сих пор голова кружится».
И тогда я заметила, что он идёт как-то странно, посередине тротуара, и всё время смотрит перед собой. Папа тоже заметил, а потом подмигнул мне, и свистнул громко и ярко щенкам, которые до сих пор игрались в снегу.
Они всё ещё носились счастливые, радуясь первому снегу.
Я тоже высунула язык и сказала: «Ням-ням». Повернулась к Вове и Юрчику, махнула им, чтобы они нас догоняли, и крепче сжала Лёвкину руку, — я тоже была так счастлива.

Александр Леонтьев. Джинджер (рассказ)

С детского сада не люблю стихи. Придёшь домой, а там дядя Коля, папин друг. А мама давай меня демонстрировать:
— Ну-ка Лёвочка, прочти нам про лукоморье. Ой, он у нас такой талантливый.
И тащит скользкую табуретку, чтоб меня на неё взгромоздить. А я вырываюсь и в шкаф прячусь. У нас такой большой, раздвижной шкаф на всю стену, вот. Зароюсь я там в мамину одежду и выходить не хочу.
А они толкутся возле двери, уговаривают.
— Ну, Лёвочка, ну, пожалуйста.

И папа туда же бу-бу-бу, — а ещё друг называется.

Если дядя Коля приходил надолго, им удавалось выманить меня, если нет — я мог улизнуть.
Уж сколько им говорил, что это девчонкам нравится, когда их, как куклы, напоказ выставляют. А они опять за своё! Потом, правда, отстали. Зато в школе — что ни день, то учи новый стих, — нет моих сил просто.
Я маме так и сказал во втором классе:
— Информатика, природа там — это ещё туда-сюда, а стихи — нет уж, хватит, надоели до чёртиков!
Правда, потом всё наладилось. В той школе, где я раньше учился, папа разрешал не учить стихи. Он разрешал вообще уроки пропускать, делал из меня «свободного человека», «ребёнка индиго».
А в новой — мне тоже повезло, в классе у нас целая куча знаек. Постоянно руки тянут, а стишки для них это самое то, вызубрил, «бу-бу-бу» — и «отлично», ещё раз пробубукал, — и вновь «отлично»! Сидят потом, хвасты, дневники друг другу показывают.
Но мне же того и надо: можно в игру новую погонять, музыку послушать, или чего ещё.
Правда, сегодня был явно не мой день! Да, я вам скажу, натерпелся я, это уж точно.

Сегодня к нам пришла новая учительница, Нина Ивановна. С этого всё и началось.
Сначала пол-урока Лидия Павловна, наша преподавательница по литературе, рассказывала про Крылова, басни и всё такое. А потом заявилась она, Нина Ивановна. Её привёл дядя Петя, наш директор, по кличке «череп», лысый и жёлтый.
Да, а Нина Ивановна, она совсем не тётя ещё, а как старшеклассница, говорит:
— Дорогие ребята, скоро Новый год, и нам нужно отобрать чтецов для выступления на новогоднем концерте.
Ну, говорит она, а я пригнулся, на всякий случай, и пиримигиваюсь с Юркой; языки друг другу показываем; рожу умалишённого строим: дурачимся, в общем, но без нагления, — так, только чтоб скучно не было.
А Лидия Павловна уселась на последнюю парту и чего-то себе улыбается, прямо заслушалась.
Мы её любим, очень. Она хорошая. Пусть и не помнит иногда, о чём рассказывает. Зато у неё на уроке можно всегда читать стихи по желанию, вот что главное!
Да, пока новая учительница рассказывала про «декламацию», стали мы с Юркой смотреть друг на друга: это такая игра, кто первый моргнёт, — тот и проиграл. Я в неё почти всегда выигрываю. Папа говорит, что у меня цвет глаз подходящий, да и характер тоже, крепкий и неуступчивый, я даже у него иногда выигрываю.
— А теперь ребята приступим к чтению, давайте, кто хочет? — спросила Нина Ивановна.
Она раскраснелась, вся такая красивенькая, и пахла, как конфета.
Да, и говорила она весело так, задорно, как аниматор.
Смотрю, наши знайки, все как один, руки тянут. Хотят на сцену залезть, чтоб их все видели!

Ну, пока мы с Юркой дурачимся, вдруг Васька Лысай, как крикнет с места:
— Кукушкин, Кукушкин читает лучше всех, вызовите Кукушкина!
Это он со мной решил поквитаться за то, что снежком его умыл, когда он обозвал меня «кукишом».

— Кукушкин? — завертелась на месте Нина Ивановна, — пожалуйста, идите к доске!
— Зачем?! — спросил я, прикидываясь, думаю, — а вдруг пронесёт.
А она глядит на меня, будто я божий коров какой-то. Кажется, вот сейчас, погладит и Чупа-Чупс даст.
А передо мной, будто зелёная дверь в зубном кабинете, даже подташнивать стало, честное слово.
— Может не на-адо? — протянул я неуверенно.
Но тут вдруг Лидия Павловна встряла: «Что значит не надо?»
Хотела показать, что она главная.
— Ты же можешь ведь, да, Лёва?
Я даже не посмотрел в её сторону.
А Юрка накрыл голову книжкой, мол, приехали, от смеха давится.

В общем, вышел я к доске, маячит всё перед глазами.
Нина Ивановна сунула мне какую-то книжку, буквы пляшут.
— С-славная осень, — начал я, отчего-то вдруг заикаясь, — и остановился.
— Продолжай, продолжай, очень хорошо! — подбодрила она.
— С-славная осень, з-здоровый, ядрёный, — затянул я, вновь заикаясь.
Меня будто перемкнуло.
Даже Сонечка Лаврова глаза опустила, так неловко ей было за меня, и Вовка с Юркой погрустнели, только Лысай довольно на стул откинулся.
«Ну, ничего, пусть готовится», — мелькнула добрая мысль.
С утра намело сугробов, найдётся и для него подходящий, чтобы сунуть его разок туда, вместе с ушами-локаторами.

— Да нет же, не так! — выхватила книгу Нина Ивановна и сама прочитала первый куплет красиво, на распев.
И в третий раз у меня ничего не вышло.
— Заело! — хрюкнул Лысай.
И все грохнули.
Я готов был провалиться сквозь землю, честное слово.
— Лёва, да что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?
Поднялась из-за парты Лидия Павловна и подошла к нам. Она мне сочувствовала, и мне её стало даже немного жалко.

Все притихли и ждали, что дальше будет.
Тишина была такая, что слышно было, как муха жужжала на подоконнике.
Я ещё удивился, откуда она тут в декабре?
И тут вдруг из-за пазухи у меня звонко вырвалось: «Мяу!»

Лидия Павловна вздрогнула и спросила:
— Лёва, что за странные звуки ты издаёшь?
А мои Юрка с Вовкой смотрю, уже пищат от смеха, — да и другие тоже.
— Нет, — говорю, — это он.
— Кто он?
— Мой друг, Джинджер.
— Какой ещё Джинджер?
— Ну, мой кот говорящий!
Лицо у неё стало, как зелёная сливка, хорошо зазвенел звонок с урока.
Я стал объяснять ещё, что кот игрушечный, ну, что я закачал игру на смартфон и всё такое. Но, куда там! Она слушать ничего не хотела, — так разобиделась. Её уже было не остановить: так и записала у меня в дневнике: «Принёс в школу кота, который мяукал, сорвал урок!» Да уж, повезло, нечего сказать.

Зато Джинджер теперь всегда со мной! Я много игр закачиваю на смартфон. Закачиваю, потом удаляю, да. Но Джинжер всегда со мной, — ведь он меня так выручил!

Александр Леонтьев. Неразлучники (рассказ)

Ночью он проснулся от какого-то беспокойства и долго лежал, прислушиваясь к незнакомым звуками и шорохам.

«Почему так, — дождь слышно, а снег — нет, но во сне уже знаешь, что выпал снег…Дождь слышно: шум разбивающихся капель, шелест листвы под дождем, барабанная дробь по карнизу. Но, почему ты знаешь, что идёт снег, удивительно?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

Утром деревья стояли в снегу и ветви тихо сияли в дымном морозном воздухе, как на японских гравюрах, которые показывал ему отец.

В полдень они писали контрольную работу по алгебре.

Все старались, пыхтели, соседка по парте, Светка Глобова даже ногти себе кусала, так нервничала.

За окном падал снег мягкий, пушистый, теплый…

Лёва долго смотрел на чистый лист бумаги, раздумывая над условием задания, а потом его внимание привлек черный кот, который медленно крался по снегу, останавливаясь и нервно виляя хвостом.

Лёва привстал и заметил у бордюра зелёного попугая, невесть откуда там взявшегося, который, припадая на крыло, пытался взлететь.

Неожиданно в сером воздухе над котом пронеслись вороны, но тот распластался ещё сильнее на снегу и пополз дальше.

— Зоя Ивановна я сейчас! — вскочил Лёвка и выбежал из класса.

Учительница даже не успела ничего сказать, так и застыла от изумления.

В два прыжка он слетел по лестнице, пронесся по тротуару, схватил за шкирку толстого школьного кота Маркиза и отбросил его подальше.

Кот недовольно мяукнул, но, ловко извернувшись в воздухе, приземлился на все четыре лапы, отряхнулся, и теперь вновь был рядом, облизываясь и воя от горечи и обиды, что у него отняли добычу.

Для острастки Лёва шикнул на него, но кот крутился и выл рядом, надеясь получить лакомство.

Взяв попугая на руки, Лёва почувствовал, как громко, испуганно стучит его сердечко.

Удивительно, но вороны и его стали атаковать, каркали, пикировали на него.

«Вот оно птичье братство!» — подумал он.

А Маркиз теперь выглядывал с надеждой из-за красного пожарного щита.

Лёва спрятал попугая за пазуху и заметил, что весь класс прильнул к окну, наблюдая за ними.

 

— Зачем ты принёс в класс птицу? — возмутилась Зоя Ивановна. — А вдруг она больна.

— Да, уж  грипп не дремлет, гы-гы, — поддакнул Васька Лысай.

— Вынесите сейчас же птицу на улицу, а то…

Лёвка чувствовал, как вздрагивает у него за пазухой попугайчик.

— А то что?!

— Зодчев! Вы опять за свое!

 

Дома бабушка с ним даже не поздоровалась. Видно, классная уже успела позвонить и наболтать всякого, она теперь больше доверяла ей, а не маме.

А тем временем попугай, насторожено озираясь, обживался у Лёвы в комнате.

Сперва он оскальзывался на паркете, а потом, когда согрелся, уже пытался стоять, хотя одно крыло у него было перебито, и он иногда заваливался на паркет и лежал, тускло взирая перед собой.

Попугай был большой, почти весь зеленый, только грудь и шея у него были розовые; клюв был ярко-красный, толстый и загнутый книзу.

— Интересно, что с ним случилось? — спрашивал себя Лёвка и не находил ответа.

 

После обеда Соня принесла деревянную клетку. Отец её когда-то держал канареек, но давно продал их, из-за мамы: у неё на птичий пух была аллергия. Клетка бесхозная валялась в подвале, и вот, наконец, пригодилась!

Соня сказала, что таких попугаев называют неразлучниками, так как они очень привязаны друг к другу, и часто при гибели одной птицы, другая вскоре умирает от тоски, а родина неразлучников Африка.

Они еще долго ухаживали за Гошей, как они назвали попугая, решив почему-то, что это мальчик, и подливали ему воды, и дали еще пшена, но он почти ничего не ел, и не пил, и не давал себя гладить.

— Видно, тоскует, — сказала Соня.

— Да, наверное, но ничего, мы его поднимем, выживет!

И это «мы» было для Сони лучшим подарком, и она готова была ухаживать за Гошей хоть до скончания света: и пусть он щипает её своим клювом, ей было все равно, — главное, что они все были вместе.

 

А потом пришла весна.

Еще в апреле на улицах лежал ноздреватый снег; дворники в оранжевых накидках долбили лёд целыми днями, но лёд настолько въелся в асфальт и землю, что люди уже смирились с этим, думая, что так будет всегда.

Но однажды подул с моря ветер, и за несколько дней снег растаял, а следом растаял и лед: растопило солнце, давая дорогу новой жизни.

Весна была ранняя, уже в мае они ходили на пляж и загорали, а иногда даже купались.

Отцветала сирень, и по ночам в комнату наплывал сладостный пряный, дурманящий запах.

 

Но вскоре весны уже не было.

И был рассвет, и они сидели на берегу, взявшись за руки, а море плескалось о берег, обдавая их блеском и шумом.

И в голове у него все время играла странная музыка, когда он смотрел на Соню; море пахло йодом, а Соня — цветами.

За спиной шелестели дикие маслины с клейкими стрельчатыми листочками; ветер тихо перебирал ветви и шептал о чём-то далеком; рокот моря, — тёплый, огромный, добрый — качал их в своей колыбели.

Соня пела балладу, глядя на море, а потом что-то говорила ему, улыбаясь, и легкие холодные пальцы гладили его по затылку. Так, как снег. И это был сон, или явь, или что-то другое, что-то другое…

Александр Леонтьев. Звёздочка (рассказ)

Каждое утро, когда я просыпаюсь, я вижу, как в темном окне светится звёздочка, прямо слева, возле маминого клоуна, в синем комбинезоне и золотистом колпаке.

Сейчас зима, и вставать совсем не хочется. Я слышу, как шаркает в гостиной своими большими тапками папа, как гремит на кухне посудой мама, и закутываюсь сильнее в одеяло. Мне тепло и хочется ещё полежать, вспоминая мою любимую страну Гагарию.

Звёздочка мигает сквозь синеющее окно, а клоун улыбается мне своими красными, раскрашенными губами.

 

— Ты, мой клоун, — говорит мне мама. — Раньше был папа, а теперь ты.

— Нет! — восклицаю я. — Я не клоун — я балерина.

 

Я слышала, как вчера Светлана Александровна говорила маме: «Понимаете, у неё слабая «выворотность», и ещё она слишком стесняется. В зале у неё всё получается, а когда начинается репетиция, она сразу тушуется, прям не знаю, что делать».

 

Мама вздыхает и говорит: «Ну, может, со временем она разовьётся».

— Может, посмотрим, — говорит Светлана Александровна и пожимает плечами.

 

Обидно мне всё это слышать, честное слово. Ведь я так стараюсь.

И хотя я начала заниматься балетом прошлой осенью, когда пошла в первый класс, я уже многих «обскакала», как говорит папа. Кто-то перестал ходить, кто-то так и ходит в младшую группу. А я уже в средней, и у средней планки стою. Но других берут в спектакли, а меня — нет. Это потому, что я сильно волнуюсь, хотя у меня и растяжка лучше, и спина, и шея, и фигура — балетные.

Так сказала тётя Наташа, папина знакомая, а её дочка уже кончила балетную школу и уже танцует в театре. Я тоже так хочу.

 

Недавно я должна была играть гусеницу. Нас там несколько: и Вика, и Марина и я. Ходишь под зелёным покрывалом с головой гусеницы по сцене, только ноги видны и всё. Но меня так и не взяли на роль. Почему, не знаю. Взяли Вику Родзянскую. А Вика — ленивая, и двигается никак, но её взяли. А она совсем не старается, ей всё равно.

 

Она мне так и сказала:

— Мне всё равно. Я не хочу сюда ходить. Я рисовать люблю больше.

 

Я тоже рисовать люблю. Но балет мне даже снится. И папа говорит, что я даже во сне поднимаю ноги, как в танце.

Папа даже беспокоится очень. И просит маму узнать, нормально ли это.

 

Когда меня не взяли на гусеницу, я очень расстроилась. А папа заметил это и сказал, чтобы я меньше старалась. Когда он мне говорит такое, у меня даже слезы из глаз, и я кричу ему: «Как, как я добьюсь чего-то, если я не буду стараться!?»

А он говорит:

— Твоё всегда легко и всегда будет с тобой, и от него на сердце тепло.

 

Боже! Папа такой глупый, он так меня раздражает. И маму тоже, когда говорит такое. Мне даже хочется шлёпнуть его по попе, честно! Ну, как он не понимает, что мне это надо. Я каждый день вижу себя на сцене «лебедем», да.

Когда я посмотрела в Интернете «Лебединое озеро» с Майей Плисецкой — потом не могла уснуть, так сильно мне понравилось, разнервничалась и наелась шоколаду, этих Киндеров, ну, вы знаете. Мне нельзя, но я их как-то припрятала, вот и бегала, ела тайком, — у меня ещё так ацетон поднялся, что врачи ночью приезжали, укол делали.

Папа ещё ругался, очень. И кричал, что это всё от балета, и не верил, когда я призналась, что много шоколада съела в тот вечер.

 

Да, «Лебединое озеро» мне часто видится. И как я танцую, кружусь, делаю фуэте, и подпрыгиваю, и лечу над сценой в огнях звёздочек…

 

Когда мне папа говорит такое, ну, про это «легко», мне обидно, ну, как он не понимает, что я очень хочу на сцену.

— Я ему так и говорю: «Я хочу».

А он только пожимает плечами.

И мне его даже укусить хочется. И я гоняюсь за ним, и хватаю за руку, или запрыгиваю на колени, обнимаю, кусаю его за щёку или за шею, так легонько, не по-настоящему. Хочу, чтобы он знал, что для меня это важно.

Но он только отбрыкивается и шутит, падает на пол с дивана. А я запрыгиваю сверху и мутузю его, потому что папа моя любимая игрушка.

 

Да, папа, моя любимая игрушка…

 

Мы играем с ним в куклы, ни с кем я так не играю.

 

Вот, кажется, идёт мама, сейчас начнёт будить меня, а я притворюсь, что ещё сплю.

 

Звездочка мигает на небе, а окно уже не синее, а голубое. И всё больше света в окне. И ещё сорока трещит на дереве, вот, тоже мне — трещотка ещё.

 

— Котя, Котенька, — вставай моя хорошая, поднимайся. Вставай, а то опоздаешь, у тебя первый урок математика.

 

Мама отдёргивает шторы, звёздочка моя едва-едва светится. Но она ещё рядом со мной, и всегда будет, наверное. И в моей Гагарии тоже. Да, там тоже она будет со мной.

 

— Мама, я не хочу идти в школу, — говорю я вдруг.

И мама удивленно смотрит на меня.

— Как не хочешь? У тебя же контрольная по математике.

Лучше бы она этого не говорила.

— И еще труд, и физкультура, и пение. Какую кашу тебе приготовить: жёлтую или овсянку?

— Жёлтую.

— Ой, кукурузная, кажется, закончилась.

 

Я поднимаюсь и вижу, что звёздочка моя почти растаяла, вот — ещё раз вздохнула — и её уже нет.

 

— Быстрее, доченька, а то опоздаешь…

 

Как не хочется идти в школу… Правда, там есть подружки, и еще Лёва, новенький, в этом году только к нам перевёлся.

Он так странно ведёт себя, не дерётся, не носится в классе, как другие на перемене, а сидит, играет на телефоне, и смотрит так странно, глаза у него синие, большие, нарисовать хочется, обязательно нарисую. Да, и ещё он немного смешной, и фамилия у него смешная — Кукушкин. Над ним все подхихикивают, — а я нет!

 

Все мальчишки — дурилы — орут, что самая красивая в классе Лорка Ницевич, хотя, что в ней особенного?! Ну, носится вместе с мальчишками и ещё может треснуть книжкой по голове. Да, все орут, а Лёвка молчит, своими делами занимается.

А ещё сегодня урок физкультуры. А я бегаю быстрее всех, даже мальчишек! Пусть эта Лорка посмотрит. Правда, меня она не задирает. Да, но пусть посмотрит.

 

Ну, вот, опять эта овсянка, со стручками. А я от них давлюсь, и глотаю кашу быстро, зажмуриваясь, до слёз…

Звёздочки моей уже нет, только розовый свет в окно, много света, и ещё коты орут, и баба Валя, соседка, уже кормит их, и зовёт своего любимого: «Беня! Беня!»

А я зажмуриваюсь и вижу много звёзд вокруг, и большой зал полон публики…прыжок — и я полетела.

 

Опять пришла мама, сейчас торопить будет. Зима. Выходить не хочется.

 

***

 

На математике я что-то пишу, наверное, правильно.

 

Лёву посадили на последнюю парту, прямо за мной. Он совсем не старается, сразу видно. А у нас все стараются, хвастаются оценками, и я тоже.

 

Вот и физкультура, смотрю, все собрались вокруг Лорки — шушукаются. Чего, спрашивается?  А, ну их.

Переодевшись в спортивный костюм, я начинаю разминаться и делаю фуэте, так просто, от нечего делать, вовсе не воображаю, честно.

А эти шушукальщицы затихли, смотрят на меня. Пусть смотрят, не жалко.

И вдруг слышу голос за спиной: «Ты — настоящая звёздочка!»

Оборачиваюсь, Лёвка стоит, улыбается, даже бросил переодеваться.

 

Как здорово! Я так счастлива! Зима — лучшее время года! А гусеницу пусть Вика играет — мне всё равно! И пусть говорят, что Лорка самая-самая… На сердце ведь так тепло и легко. Да, очень! Но папе я не скажу об этом. Нечего! А то зазнается ещё.

Привет, мир!

ВАЖНО:

Заявки на публикацию своих произведений в журнале «Новая Литература» направляйте по адресу NewLit@NewLit.ru (тема: «От автора»), вложив в письмо ссылку на свое произведение, опубликованное на NOVLIT.ru.

Обратите внимание: журнал «Новая Литература» не принимает к публикации произведения с других сайтов, кроме http://novlit.ru/.