Мама, я люблю тебя, как живую.

Я с тобой советуюсь, ты же слышишь.

Ты, не бойся, милая, что реву я.

Этот плач он в землю, всё тише, тише.

Ты прости, звоню я  тёте Гале,

Говорю, как трудно одной мне, дуре.

Раньше и другие звонки бывали.

Да кому ж в стакане  хотелось  бури.

Если уж в стакане   -  то чай да водка…

Помнишь Гелу? Возьмёт к тебе  и прокатит.

Я сама доеду,  авто — «походка»

Стала совершенней, ну,  хватит, хватит…

А стихи пишу я так же и коллажи

Делаю, жду  выставку, журналы.

А на даче я забор сменила, скажем,

Старый прослужил у нас не мало…

Много страху пало  в одни руки,

Там замок, а здесь  -  балкон, и всё же

Я сама пройду от  бабы до старухи

И уже не жду, что кто-нибудь поможет…

***

Я здесь была, я здесь жила  -  помилуй,

К чему такую смуту поднимать…

Вот здесь кровать стояла…

Это было… И ты была… И я была… Опять

Воспоминание о девочке-черешне,

О даче, о родителях ,  мечтах.

А ты любила, он бросал неспешно,

Поспешно тоже было, о кустах

Не вспомнить, как окучить.

Как деньги просчитать и как любить цветы

Ну, крестиком обшитые Наташей.

Да  ладно,  гербарии бы делать лучше.

И как варить для бедной мамы кашу,

Ведь ты варила, ты.

Уже плоха была maman, уже страдала…

Ты всё бы отдала,   — как ты рыдала  -

Здоровье, документы, прочие бумажки.

Тебе сейчас с таким ларцом – не тяжко?

Тебе уютно? Боже сохрани…

Дурной тоской испачканные дни,

Когда уже и новая машина,

И дедушка не водит, и права…

И все-таки пылятся рукава,

Когда ты в шортах, обтираешь спину,

Ну, всем подряд.

Ты и наряд диковинный любила,

Сама была дика, и книжки по шкафам.

И всё-таки ты помнишь, это было,

И есть и то, что ты представишь нам…

Забыла  о стихах, ха-ха, забудешь,

О мыльной опере, рассказах и друзьях.

И ты была и ты, конечно, будешь.

От первого лица так просто  — я.

***

Мы были, ты знаешь, у краешка бездны…

А хочешь, я вместе с тобою исчезну?

Я слышу, ты плачешь, пока не велишь…

А я рассмотрю комья чёрной земли.

Здесь камень, ограда и только две даты…

Я завтра приду, скорбных мест завсегдатай.

Я завтра приду, ты шепнешь: «Добрый вечер!»

Протянутых рук -  вне словес  — междуречье.

Не вечер меж нами, не ветер, а вечность.

А вот и пёс ложится на постель.

Куда ему, на деревяшках — пудель.

Как будто  он полмира захотел,

А просто так лежит на блюде студень,

И хочется приправы  и травы…

И пудели не люди, но увы…

А всё равно так хочется приправы.

И пусть они иль мы всегда неправы.

И пусть они   иль мы сейчас правы,

Что пудели не люди, но травы

Достаточно на влажном разнотравье.

В изящном масле красок  — равноправье.

И вот он, пёс,  уже почти анфас,

И хвост удачно вписан в палисадник.

Как будто пёс шокирует и  нас,

И зелень, и природу. Это ж праздник…

Когда так много наготы, народу

Сбегается не палисадник — сад.

И пуделёк  целует каждый палисадник.

Как подхалим, как аферист,  намордник

Случайно, обронивший у ручья.

Воды так мало… Что ж опять ничья.

***

Когда разносит небо в порошок

И видеть остаётся, что придётся,

Тогда, конечно, неминуем  шок,

А  с ним и безучастье  инородца.

Как бритва — остроумие дельца

И вспененная паника безделья…

А в зеркало  посмотришь — нет лица.

И ненароком тянешься за зельем.

И ненароком тянешься за… эх!

Беда бедой,  вода  водой и……к небу!

Как порошок безвкусья — горький смех,

Как будто в шторм забрасываешь невод,

Вытягиваешь бред-безречье-хлам,

Бросаешь вновь и корчишься со сраму.

Ведь каждому воздастся  по делам.

И с неба отправляют телеграмму.

***

Зачем мне эти тапочки  души?

Они стары, они поднадоели…

А ты возьми другие просуши,

Чтоб и зимой трескучей душу грели.

Какая-то неясная модель -

Ни каблуков не нужно, ни шнуровки.

Не лучше ль снять и лечь одной в постель.

Вот так, вернувшись из  командировки,

Разуться, и  немало  пустяков

Уложишь  в  шелковистую прохладу.

Ведь тапочки — удел холостяков.

И золушкиной туфельки не надо.

***

Я Маугли,   который не в лесу,

А в страшном городе, размытом под копейку.

А где-то нарисует  мне  лису

Вид  женщины, забытой на скамейке.

А где-то лев, не мальчик, но амбал,

Спешит, даруя доброе и злое.

Мне видится, что он меня искал.

И голод в его каждом тёплом слове,

И рык, и рёв. А вот она — змея…

Опять мне грезится верёвка…

За  ниточку подёргать  и, смеясь,

Себя, пустяк, застать за тренировкой.

Как много птиц, и певчих, и цветных…

И где ж еще мне раздобыть конфеты…

Я вглядываюсь в лица душ слепых,

Молчащих, хищных и полураздетых.

И каждый глаз у города в слезе,

Мороз и солнце, плётка или  пряник.

Я Маугли, попавший в Колизей,

Я в каждой новой битве ранен, ранен…

Как будто вот уже и мне пора
Пробраться   в толщу страшного, мирского.

Да, я ребёнок возле топора,
Верчусь  и нахожу спасенье словом.

***

У одного дочь Настя, у другого — Оля,

У третьего занятость и головные боли.

Да что там они, когда в тебе вся прелесть…

Случись что — и     закружилась, и завертелась.

И какой там снег и голые руки?

Надень хоть перчатки с носками, хоть брюки…

Что в чулках, что в колготках -

Всё равно тебе бегать  на своих шести сотках.

Тебе платить по счетам, когда время разбрасывать камни.

Когда собирать, господь напомнит…

***

Глянь, сток в таком несносном неглиже…

И желчь в начале русла, что уже

Давно не ищешь, и не видишь, и не ждешь.

Одна во сне — глухая ночь —   бредешь.

Так жажда речки как глотка воды

Рождает качку на хребтах беды.

Рождает качку и болотну топь.

А ты не лги и время не коробь.

Одна надежда, как сто грамм  дождя…

И станет чем-то легче погодя.

***
И вот она — река ручной работы…
Под гравием — в отцовские каналы.
Теряюсь от путей водоворота.
А что воде? Течет куда попало…
Течет куда?.. Я в страхе замолкаю.
Колодец, то есть  кладезь сухостоев.
А осенью… Венеция… С рекою
Срослась платина-жизнь и прорастает,
И подвисает в камне…

Заходишь в дом и произносишь: «Амен».
Включаешь свет…
Ты слышишь, мама? — Амен…
Ты слышишь, мама? — Нет.

***
Посмотришь, твоя гордыня, как дынный плод.
Повисшая в поднебесье, что не сорвать.
А как станет падать, навряд ли узнать наперёд.
В плечи и чресла ударит, положит ничком в кровать…
И будешь лежать там, как бронзовый, недвижим.
И сможешь ли вспомнить, что млад был и одержим…
И сможешь ли голову гордо поднять, увы…
Беды не заметишь, пока не снесёт головы.

***

О, если неосознанно  войти

В родные имена, фамилии и даты…

И, кажется, лекарства не найти,

Чтоб рядом не сыскаться виноватой,

Что может не случиться?  Как впервОй -

Под тем же деревом и с мыльной головой…

И с пеной на глазах  и ветреной укладкой…

И что-то бормотать, не написав в тетрадку…

Напишем позже… Господи, за что?…

Сочтёмся — не сочтёмся, как в рекламе

Про Лёню Голубкова, он в пальто…

Внезапный  выигрыш и полцарства  маме.

Разумный проигрыш в казённое лото…

А хочется и сердцем, и стихами.

Но дорогое дорогого ждёт…

За пятаки держаться,  пятаками

Себя кормить и выбиваться в люди.

И говорить, что прошлое пройдёт…

И, может быть, его уже не будет.

***

Прощай, растение в цвету,

Где нет воды, лишь солнца сглазы…

Я каждой капелькой, в поту,

Живу средь лепестков-алмазов.

Живу, и не было  б потерь…

Но воздух летний -  раскалённый

И стар садовый инвентарь,

И домик в прошлое влюблённый…

Ключи теряются в ночи,

И Бог даёт, найду под утро…

И вся судьба под перламутром…

Тень в рамочке… Стучи, стучи…

***

Я боюсь беды, как дурной — злой воли,

Как боятся были, когда она боль…

Короли всесильны в кесаревой  роли,

Но в косарском платье — голый король.

Королём зачем? Пешкой — лишь бы пышкой.

Лишь бы юркой пташкой,  в светлый яркий день.

Вот идет мужик, и рога под мышкой…

Пробежал по городу северный олень.

Где красиво падать, там удачно стлаться…

Где изящно прыгать, падать — не вставать.

Хочется пожить, чтоб еще остаться,

Хочется побыть, чтоб еще бывать.

Хочется еще — чтобы в белом платье,

Чтоб не вкривь и вкось  -  по доске ладья.

Боже, научи ясно улыбаться,

Чтобы сладким стал шаг, которым я…

***

Как я устала от такой погоды,

Мир рушится в расщелину, кругом  — вода, песок.

Ручьи текут в минуты, реки в годы,

А мне бы к жизни выстроить мосток.

По доскам стёртым, ветхим, обгорелым

Пройти расщелину, остаться на земле.

Наверное, поможет в одеянье белом

Всевышний на небесном корабле.

Наверное, подскажет, как из страха

Рожденный шаг продолжит жизнь мою.

И снится мне огромная рубаха,

Которую  сейчас себе крою.

***

Мы были веселы, как сто скворечен,

Как птичий клёкот, смех, по сути — вечен

Как птичий клёкот, смех — многоязычен

И сколько есть наречий у любви?

Мы были так сладки, как сто черешен,

Увы, любой этюд слиянья -  грешен.

Броженье ягод, лопнувший кувшин

И алых губ крутящийся аршин…

Мы были так легки, как пух лебяжий…

И забывали «надо же» и «даже»

И голосом творили  « Слышишь, очень…»

Простите нас, что день короче ночи

Был  в этот летний час…

В час этот белокурого июня,

Когда паденье солнца в полнолунье

Шумящим облаком закончилось

И клёкот -  птичий -  стал похож на шёпот,

И шелест платья на горячий смех…

Мы были веселы, как сто скворечен

Как птичий клёкот, смех, по сути — вечен

Как птичий клёкот, смех -  многоязычен

И сколько есть наречий у любви?

***

О том, как день становится  водой,

О том, как страх братается с бедой…

О том, как тарарам — поднаторело…

О том, как жить-кружить не нам с тобой,

О том, как нашей речи -  разнобой,

О господи, кому какое дело?

О том, как мы едва-едва уже,

На середине, словно — рубеже,

Почти не ищем встреч, мы их не взыщем.

О том, как  раскололи на барже

Такие  братские  яички Фаберже,

И  все ж  ещё они лежат на днище.

***

«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»

В.К. Тредиаковский

Ты никогда не верил в сатану,

И я тебя разубеждать не стала…

Но  выпивши, бывало, брёл к окну,

А я спала, уткнувшись в покрывало.

И видела не Бога, не тебя…

То страшное, что мучит и разводит,

Как будто бы не гробят жизнь, дробят…

И завтра, ты конечно не приходишь.

И телефон молчит, как никогда…

Да сколько тех разлук больных, звериных

Я наизусть могла запомнить. Да…

А что  ещё добавится  к смотринам?..

Как много пут наложишь, чтобы всласть…

Судьба, она то белая, то злая…

И сатана в тебе имеет власть…

Когда ты есть, я знаю эту страсть…

И чувство-чудище, а жаль, стозевно … лаяй.