***
А вот и пёс ложится на постель.
Куда ему, на деревяшках — пудель.
Как будто он полмира захотел,
А просто так лежит на блюде студень,
И хочется приправы и травы…
И пудели не люди, но увы…
А всё равно так хочется приправы.
И пусть они иль мы всегда неправы.
И пусть они иль мы сейчас правы,
Что пудели не люди, но травы
Достаточно на влажном разнотравье.
В изящном масле красок — равноправье.
И вот он, пёс, уже почти анфас,
И хвост удачно вписан в палисадник.
Как будто пёс шокирует и нас,
И зелень, и природу. Это ж праздник…
Когда так много наготы, народу
Сбегается не палисадник — сад.
И пуделёк целует каждый палисадник.
Как подхалим, как аферист, намордник
Случайно, обронивший у ручья.
Воды так мало… Что ж опять ничья.
***
Когда разносит небо в порошок
И видеть остаётся, что придётся,
Тогда, конечно, неминуем шок,
А с ним и безучастье инородца.
Как бритва — остроумие дельца
И вспененная паника безделья…
А в зеркало посмотришь — нет лица.
И ненароком тянешься за зельем.
И ненароком тянешься за… эх!
Беда бедой, вода водой и……к небу!
Как порошок безвкусья — горький смех,
Как будто в шторм забрасываешь невод,
Вытягиваешь бред-безречье-хлам,
Бросаешь вновь и корчишься со сраму.
Ведь каждому воздастся по делам.
И с неба отправляют телеграмму.
***
Зачем мне эти тапочки души?
Они стары, они поднадоели…
А ты возьми другие просуши,
Чтоб и зимой трескучей душу грели.
Какая-то неясная модель -
Ни каблуков не нужно, ни шнуровки.
Не лучше ль снять и лечь одной в постель.
Вот так, вернувшись из командировки,
Разуться, и немало пустяков
Уложишь в шелковистую прохладу.
Ведь тапочки — удел холостяков.
И золушкиной туфельки не надо.
***
Я Маугли, который не в лесу,
А в страшном городе, размытом под копейку.
А где-то нарисует мне лису
Вид женщины, забытой на скамейке.
А где-то лев, не мальчик, но амбал,
Спешит, даруя доброе и злое.
Мне видится, что он меня искал.
И голод в его каждом тёплом слове,
И рык, и рёв. А вот она — змея…
Опять мне грезится верёвка…
За ниточку подёргать и, смеясь,
Себя, пустяк, застать за тренировкой.
Как много птиц, и певчих, и цветных…
И где ж еще мне раздобыть конфеты…
Я вглядываюсь в лица душ слепых,
Молчащих, хищных и полураздетых.
И каждый глаз у города в слезе,
Мороз и солнце, плётка или пряник.
Я Маугли, попавший в Колизей,
Я в каждой новой битве ранен, ранен…
Как будто вот уже и мне пора
Пробраться в толщу страшного, мирского.
Да, я ребёнок возле топора,
Верчусь и нахожу спасенье словом.
***
У одного дочь Настя, у другого — Оля,
У третьего занятость и головные боли.
Да что там они, когда в тебе вся прелесть…
Случись что — и закружилась, и завертелась.
И какой там снег и голые руки?
Надень хоть перчатки с носками, хоть брюки…
Что в чулках, что в колготках -
Всё равно тебе бегать на своих шести сотках.
Тебе платить по счетам, когда время разбрасывать камни.
Когда собирать, господь напомнит…
***
Глянь, сток в таком несносном неглиже…
И желчь в начале русла, что уже
Давно не ищешь, и не видишь, и не ждешь.
Одна во сне — глухая ночь — бредешь.
Так жажда речки как глотка воды
Рождает качку на хребтах беды.
Рождает качку и болотну топь.
А ты не лги и время не коробь.
Одна надежда, как сто грамм дождя…
И станет чем-то легче погодя.
***
И вот она — река ручной работы…
Под гравием — в отцовские каналы.
Теряюсь от путей водоворота.
А что воде? Течет куда попало…
Течет куда?.. Я в страхе замолкаю.
Колодец, то есть кладезь сухостоев.
А осенью… Венеция… С рекою
Срослась платина-жизнь и прорастает,
И подвисает в камне…
Заходишь в дом и произносишь: «Амен».
Включаешь свет…
Ты слышишь, мама? — Амен…
Ты слышишь, мама? — Нет.
***
Посмотришь, твоя гордыня, как дынный плод.
Повисшая в поднебесье, что не сорвать.
А как станет падать, навряд ли узнать наперёд.
В плечи и чресла ударит, положит ничком в кровать…
И будешь лежать там, как бронзовый, недвижим.
И сможешь ли вспомнить, что млад был и одержим…
И сможешь ли голову гордо поднять, увы…
Беды не заметишь, пока не снесёт головы.
***
О, если неосознанно войти
В родные имена, фамилии и даты…
И, кажется, лекарства не найти,
Чтоб рядом не сыскаться виноватой,
Что может не случиться? Как впервОй -
Под тем же деревом и с мыльной головой…
И с пеной на глазах и ветреной укладкой…
И что-то бормотать, не написав в тетрадку…
Напишем позже… Господи, за что?…
Сочтёмся — не сочтёмся, как в рекламе
Про Лёню Голубкова, он в пальто…
Внезапный выигрыш и полцарства маме.
Разумный проигрыш в казённое лото…
А хочется и сердцем, и стихами.
Но дорогое дорогого ждёт…
За пятаки держаться, пятаками
Себя кормить и выбиваться в люди.
И говорить, что прошлое пройдёт…
И, может быть, его уже не будет.
***
Прощай, растение в цвету,
Где нет воды, лишь солнца сглазы…
Я каждой капелькой, в поту,
Живу средь лепестков-алмазов.
Живу, и не было б потерь…
Но воздух летний - раскалённый
И стар садовый инвентарь,
И домик в прошлое влюблённый…
Ключи теряются в ночи,
И Бог даёт, найду под утро…
И вся судьба под перламутром…
Тень в рамочке… Стучи, стучи…
***
Я боюсь беды, как дурной — злой воли,
Как боятся были, когда она боль…
Короли всесильны в кесаревой роли,
Но в косарском платье — голый король.
Королём зачем? Пешкой — лишь бы пышкой.
Лишь бы юркой пташкой, в светлый яркий день.
Вот идет мужик, и рога под мышкой…
Пробежал по городу северный олень.
Где красиво падать, там удачно стлаться…
Где изящно прыгать, падать — не вставать.
Хочется пожить, чтоб еще остаться,
Хочется побыть, чтоб еще бывать.
Хочется еще — чтобы в белом платье,
Чтоб не вкривь и вкось - по доске ладья.
Боже, научи ясно улыбаться,
Чтобы сладким стал шаг, которым я…
***
Как я устала от такой погоды,
Мир рушится в расщелину, кругом — вода, песок.
Ручьи текут в минуты, реки в годы,
А мне бы к жизни выстроить мосток.
По доскам стёртым, ветхим, обгорелым
Пройти расщелину, остаться на земле.
Наверное, поможет в одеянье белом
Всевышний на небесном корабле.
Наверное, подскажет, как из страха
Рожденный шаг продолжит жизнь мою.
И снится мне огромная рубаха,
Которую сейчас себе крою.
***
Мы были веселы, как сто скворечен,
Как птичий клёкот, смех, по сути — вечен
Как птичий клёкот, смех — многоязычен
И сколько есть наречий у любви?
Мы были так сладки, как сто черешен,
Увы, любой этюд слиянья - грешен.
Броженье ягод, лопнувший кувшин
И алых губ крутящийся аршин…
Мы были так легки, как пух лебяжий…
И забывали «надо же» и «даже»
И голосом творили « Слышишь, очень…»
Простите нас, что день короче ночи
Был в этот летний час…
В час этот белокурого июня,
Когда паденье солнца в полнолунье
Шумящим облаком закончилось
И клёкот - птичий - стал похож на шёпот,
И шелест платья на горячий смех…
Мы были веселы, как сто скворечен
Как птичий клёкот, смех, по сути — вечен
Как птичий клёкот, смех - многоязычен
И сколько есть наречий у любви?
***
О том, как день становится водой,
О том, как страх братается с бедой…
О том, как тарарам — поднаторело…
О том, как жить-кружить не нам с тобой,
О том, как нашей речи - разнобой,
О господи, кому какое дело?
О том, как мы едва-едва уже,
На середине, словно — рубеже,
Почти не ищем встреч, мы их не взыщем.
О том, как раскололи на барже
Такие братские яички Фаберже,
И все ж ещё они лежат на днище.
***
«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»
В.К. Тредиаковский
Ты никогда не верил в сатану,
И я тебя разубеждать не стала…
Но выпивши, бывало, брёл к окну,
А я спала, уткнувшись в покрывало.
И видела не Бога, не тебя…
То страшное, что мучит и разводит,
Как будто бы не гробят жизнь, дробят…
И завтра, ты конечно не приходишь.
И телефон молчит, как никогда…
Да сколько тех разлук больных, звериных
Я наизусть могла запомнить. Да…
А что ещё добавится к смотринам?..
Как много пут наложишь, чтобы всласть…
Судьба, она то белая, то злая…
И сатана в тебе имеет власть…
Когда ты есть, я знаю эту страсть…
И чувство-чудище, а жаль, стозевно … лаяй.