ПРАВДА. Сказка

 

 

Жила-была Правда. Своего дома у неё не было, вот и ходила она по людям в надежде что, быть может, кто-нибудь отважится и пустит её жить к себе, ведь, известно, невесело быть одной на свете, даже если ты – Правда!

Странничала Правда без устали по земле, стучалась в дома – большие и малые, богатые и бедные – но нигде не находила себе приюта. Где-то ей попросту не открывали, потому что привыкли не открывать перед чужими свои дубовые и железные двери, а где-то Правду пускали только на порог, оглядывали её с головы до ног – худую, голую, некрасивую – и, разобравшись в чем дело, выгоняли прочь. Не отчаивалась Правда и шла к другим домам, где её, случалось, жалели и даже сажали с собой за стол. Сидела Правда рядом с хозяевами – тихая, некрасивая – и ничего не ела, сидела, не проронив ни одного слова в ответ на участливые расспросы. Переглядывались тогда между собою сердобольные люди, и жалость в их сердцах неизменно сменялась сначала неловкостью за Правду, а потом раздражением на неё. «Хоть бы оделась она, что ли…» — думали, глядя на неприлично голую Правду, люди. «А вдруг соседи зайдут – что скажут?!» — начинали затем беспокоиться они. И вовсе не злые люди доставали из сундуков свои старые одежды, те, которых не было жалко, и, страшась принять её такой, какая она есть – голой и одинокой – надевали их на Правду. Только ничего у них не получалось: в один миг сгорали одежды ярким огнём на её худом некрасивом теле, и Правда оставалась, как и была всегда, голой и неприкаянной. Вот тогда-то люди не на шутку пугались трудного её характера, а, главное, пугались своей дальнейшей жизни рядом с такой Правдой, и, в конце концов, вздыхали они виновато, да и выставляли странную гостью свою за порог.

И пришло такое время, когда отчаялась Правда гулять по свету, видя, что обошла уже все дома и что остался на её пути только один домишко, самый последний. Села Правда на пригорок и подумала, глядя на его продымленную временем крышу: «Если и здесь мне не будет приюта – уйду насовсем с земли! Может и вправду лишняя я на свете, и без меня здесь, действительно, жить лучше…»

Так Правда постучалась в окошко последнего дома. Ей открыл Человек, одинокий и грустный – и сразу узнал Правду, потому что думал о ней давно и давно искал её всюду. Испугался он от неожиданности, но нашёл в себе силы улыбнуться Правде, голой и некрасивой, а потом впустил её в свой дом. Вошла Правда, села на пол, потому что лишних стульев в доме у Человека не было, так как жил он давно один и уже на то не надеялся, что когда-нибудь кто-нибудь будет жить с ним вдвоём. Ничего не спросил Человек у Правды, как это пытались всегда сделать все остальные люди на свете, не стал он и прикрывать одеждой её худое и одинокое тело, просто принял её такой, какая она есть, потому что давно уже ждал её прихода.

И всё-таки очень страшно было его человеческому сердцу оставаться впервые один на один с голой Правдой, ведь оно знало и то, что она, в конце концов, или убьёт, или отнимет последнюю надежду навсегда, и что теперь к нему, принявшему к себе Правду, не придёт побрататься уже никто, ведь, весь свет уже успел от неё отказаться! Волосы дыбом встали на его голове, но мужественный человек не отвел взгляда от дорогой гостьи, а, наоборот, заглянул поглубже своими живыми карими в бездонные вечные глаза Правды – ведь он был последним Человеком на её земном пути!

Долго они говорили с Правдой, не проронив ни одного слова – лишь глазами – и сердце человеческое сначала чуть не разорвалось от неодолимой силы этого разговора, так что ему уже стала видна смерть, стоящая в дверном проёме, но потом оно вдруг излечилось этою же силой – и Человек заплакал. Может быть, он плакал в последний раз в своей жизни, а неуверенная доселе в себе Правда, сама поверив в то, что она – Правда, плакала в первый – кто знает! Но только после этого обоим им стало легко и спокойно.

Правда свернулась клубком в уголке на полу и заснула, а Человек, чтоб получше привыкнуть, поглядел на неё ещё немного – бедную, горькую, некрасивую – и глаза его от этого взгляда погрустнели и посветлели навеки. Разжёг он огонь в очаге и сел за стол писать Сказку о Правде, чтобы хотя бы потом, после его одинокой смерти, люди нашли и прочли эту самую правдивую сказку о голой и некрасивой Правде и чтобы узнали они или хотя бы почувствовали, какая она есть на самом деле, и, может быть, захотели отыскать её и попросить у неё прощения, если к тому времени Правда будет ещё жива, конечно.

 

 

 

 

Вольные танка (часть 2)

 

***

Моя песня,
как песня дрозда,
чьей-то радостью
или печалью
станет.

 

 

***

Мёд собран
и раскрыта
жизни тайна —
смиренно от трудов
пчела уснула.

 

 

***

Срастается
крепче с цветком
на сильном
ветру
бабочка.

 

 

***

Чёрные или белые
выигрывают
в шахматах.
В жизни выигрывают
серые.

 

 

***

Когда загнана в угол,
то громче пою,
чтоб другим
в их углах
было слышно.

 

 

***

За дар я заплачу —
всегда я знала.
Но, если б мне
назвали цену,
то не поверила бы.

 

 

***

Лет тысяча —
не меньше! —
камню у дороги…
О, если б сердцу
быть из камня!

 

 

***

Птица ночная
луну мимоходом склевала.
Вот и не спросит
никто в темноте:
«Ты что, плачешь?!»

 

 

***

Тишина.
Да такая,
что слышно,
как время
вздыхает.

 

 

***

Душа забыла
радость. Но поёт
вместо неё
от радости
стихотворенье.

 

 

***

Не встать
за лето иссушенным
травам.
А как душа?
Поднимется ли снова?

 

 

***

Не верит
в тёплый день
в морозы птица.
Сегодня в беды
я свои не верю.

 

 

***

Коснётся
карандаш бумаги —
и между ними
возникнет
третье.

 

 

***

Снег выпал
этим утром.
Прохладны
пряди волос
на ощупь.

 

 

***

Неузнаваемо
мир изменился,
пока душа моя
куда-то
отлучалась.

 

 

***

Быстро роса
исчезает
на солнце.
Быстро уходит
безмерное счастье.

 

 

***

Молчишь.
А, ведь, единым словом
ты мог
и свой бы мир
преобразить.

 

 

***

Там, где сердце
живёт,
никакая беда
не способна
пустить корни.

 

 

***

Я не сказала бы:
прощай,
коль не уверена
была бы в новой
встрече.

 

 

***

Тот до света
дорос,
кто сумел
прорасти
в страданье.

 

 

***

Песне иссякнуть
надо суметь
не позволить.
Кончится песня —
кончится жизнь.

 

 

***

Голуби возятся
на карнизе.
Перышко
мимо меня
пролетело.

 

 

***

Случайно бабочка
на руку села.
Случайно ль
по щеке
ползёт слеза?

 

 

***

Душа, не зная
слова «нет»,
о счастье будет
до конца
томиться.

 

 

***

Только ранимому
сердцу известно,
откуда
растёт
сила.

 

 

***

На заснеженной ветке
застыв,
птица в уме
повторяет
песню.

 

 

***

От стихов
разбегаются
волны в душе,
как круги по воде
от весомого камня.

 

 

***

Дрозд уселся
на мокрую ветку —
пролился
дождь серебряный
в землю.

 

 

***

Всё в наших силах:
оскорбить
любовь
иль сделать её
песней.

 

 

***

Дыханье ветра на щеке.
Я вздрогнула:
вот так же
твоё дыхание
меня касалось.

 

 

***

Последним воздухом
дышать легко.
Последней
легко дышать
и жить любовью.

 

 

***

Снился всю ночь.
Утром проснулась,
край одеяла
к сердцу прижав,
точно руку.

 

 

***

Дрозд, хоть и поздно,
но всё же запел
этим утром,
в сердце тревогу
тотчас усмирив.

 

 

***

Ослепло солнце,
поглядев
на собственное
в море
отраженье.

 

 

***

Бабочка,
день лишь прожив,
о себе больше, чем я
за всю жизнь мою,
знает.

 

 

***

Чайку качает волна.
Слепнут глаза
от бликов.
Водоросли у мостков
пахнут йодом.

 

 

***

Мы по лезвию бритвы
стремимся идти,
но следов
больше по сторонам
оставляем.

 

 

***

Мир рождается вновь,
когда в сердце немом
просыпается
чудом
дар речи!

 

 

***

Закрылся веер,
но перед глазами
еще живёт
узора
трепет.

 

 

***

Вечности
смело коснусь
и поглажу её по загривку,
если удастся
мне песня.

 

 

 

____________

Вольные танка

seasons-wallpapers

 

***

Отечеству какому присягнуть
луне, дороге,
ветру, птице?
Поэту где бы не родиться –
лишь бы на роковой Земле.

 

 

***

Сжимается жизнь
до привычных
маршрутов,
но раздвигаются
горизонты.

 

 

***

Всё потеряв,
лишенная надежды,
я сломанным пером
пишу стихи
о счастье.

 

 

***

Белый лист
похож на завтра,
которое хорошо тем,
что оно ещё
не наступило.

 

 

***

Есть у меня
пять строчек
этой танка.
Всё остальное –
приснилось.

 

 

***

Остыли чётки,
в дрожь вогнали,
коснувшись пальцев.
Кто их согреет,
кроме меня?

 

 

***

Свет есть во тьме,
и тьма во свете.
Черно в глазах,
если смотреть
в полдень на солнце.

 

 

***

Останешься –
могут присниться
сны нам, что снятся
ночью морозной
парочке голубей.

 

 

***

Ты подхватывал
на руки,
долго кружил.
До сих пор
голова кружится.

 

 

***

Прижмись тесней,
ведь остывают
объятия
быстрее
на ветру.

 

 

***

Вселенная чтит
центробежную силу.
Мы мига лишь ждём,
чтобы друг к другу
прижаться теснее.

 

 

***

У тебя на губах
мое имя
сбывается.
Я сбываюсь
в объятьях твоих.

 

 

***

Слетела танка
с кончика пера,
как капля,
с острого листа
после дождя.

 

 

***

В глубоких сумерках
поют дрозды.
А дождь шуршит,
скрываясь в темноте,
скользя по веткам.

 

 

***

Вниз головой
висит паук,
любуется, как я
с земли свисаю
вниз головой.

 

 

***

Веки прикрою – и вижу
внутренним взором
каплю росы
в чаше цветка
на той стороне земли.

 

 

***

Вот и тело
в тепле согрелось.
Это почти равносильно
тому, как если б согрелась
душа.

 

 

***

Кузнечик
на тропку слетел
погреться
перед заходом
солнца.

 

 

***

Является поздно
осеннее солнце
и рано уходит
на длинных ходулях
вечерних теней.

 

 

***

Птицы поют,
словно не замечая,
как наползает
снежная туча
на край небес.

 

 

***

И один
в поле воин,
когда бой идет
между небесным
и земным.

 

 

***

Покорно, как птица,
в ночи засыпаю,
чтоб завтра,
как должно,
прославить рассвет.

 

 

***

Изумрудная мушка
под лампою грелась.
Я писала. В окно,
словно нищий,
заглядывал дождь.

 

 

***

Все слушали его,
но смолк сверчок:
со всеми вместе
теперь он слушает
что шепчет дождь.

 

 

***

Яркие дни
собираю на нитку:
будет что
перебирать в темноте,
словно чётки.

 

 

* * *

Везде вода –
и снова дождь.
Плыву с зонтом
так осторожно,
будто со свечкой.

 

 

***

По нитке
дождя
песня дрозда
взбирается
до небес.

 

 

***

Будет дождь –
с легкостью
выдам слезу
за небесную
влагу.

 

 

***

В небо взглянув,
на облака засмотрелась,
танка, рожденную
только что,
напрочь забыв.

 

 

***

Вместо работы
травинкой жучка погоняю.
В прятки играю
со временем,
словно с огнём.

 

 

***

Семя на зонтике
ветер унес,
чтобы посеять
вместо земли
на небе.

 

 

***

Для тех, кто запнётся
над бездной,
месяца лодка
весь вечер
в небе висит.

 

 

***

Мягко ступая,
как кошка,
снег этой ночью,
взойдя на крыльцо,
лег у двери.

 

 

***

Жмутся друг к другу в гнезде
беззащитные тельца.
Время одно лишь
из них
вылепит птиц.

 

 

***

Каплей воды,
ушедшей в песок,
день проскользнул
под шуршанье сверчка
в Вечность.

 

 

***

Истина –
спящий дракон:
кто разбудит,
тот и получит удар
первым.

 

 

***

Рука в руке,
влюблённые застыли,
любуясь
как бабочки кружатся
в брачном танце.

 

 

***

Оставаясь одна,
всё о бусинке думаю,
что найти не смогла,
когда прошлой зимой
рассыпались чётки.

 

 

***

Вот и зима
отступила,
в тумане
верной тропы
не найдя.

 

 

***

Щепка за щепкой
птицы жилища
возводят.
Слово за словом
я возвожу себя.

 

 

 

 

ЦВЕТЫ ОТКРОВЕНИЯ. Сказка

Fantasy_Flower_Stock_display_White

 

Это было давно. Земля была еще совсем молодая и молодыми были люди, жившие на ней. Всё, что бы не случалось на Земле, происходило в первый раз. И не было предела человеку в его радости и не было предела ему в горе, к которому тогда ещё никто не умел и не успел привыкнуть.

Однажды на эту юную, познающую саму себя Землю, в один из её веселых искренних праздников спустился с небес Ангел. Это было тоже в первый раз. И люди очень удивились его странным сверкающим одеждам, неизменно прекрасному лику, а, главное, — нездешнему взгляду, от которого становилось так тревожно и так больно в груди, будто ты вдруг понимал, что потерял навсегда нечто бóльшее, более всего в жизни любимое и будто найти это уже нет никакой надежды. Но Земля была еще молодой, а праздник таким веселым, что люди сумели выдержать этот взгляд и не поддались его нездешнему очарованию. Они засмеялись и, схватившись за руки, закружились в бешеном хороводе, искренно, по-молодому радуясь жизни, а тихий белый Ангел остался один среди разноцветной толпы – и только одежды его колыхались от ветра, усыпая молодую Землю седыми серебряными звездами.

«Неужели мне не удастся их остановить?! – подумал Ангел, и печали в его глазах не стало больше, хотя и не стало меньше. – Неужели я не смогу никого из них заставить полюбить Нездешнее, а потом взять и открыть полюбившему его Вечную Тайну?!»
Но люди, мчащиеся мимо, были все на одно лицо, и среди них отыскать того, кто бы смог полюбить Нездешнее было не под силу даже нежному Ангелу, в первый раз спустившемуся на молодую, не знающую саму себя Землю. И тогда Ангел закрыл свои глубокие печальные очи и… превратился вдруг в веселого лукавого Волшебника с горящим взглядом и хитрыми, приученными к ловким фокусам руками, чьи радужные одежды разлетелись в воздухе, и с них посыпались на молодую наивную Землю уже не холодные серебряные звёзды, а тёплое жёлтое золото.

И люди ахнули и остановились. Они еще никогда не видели ничего подобного, ведь Волшебник с магнетическим взглядом стал творить невообразимое: только одним взмахом руки он превращал день в ночь, цветы в бабочек, Луну в Солнце – и наоборот. В считанные секунды он усыпал Землю настоящим золотом и превратил воду в реках в виноградный сок, а потом и сам на глазах у всех превратился из красивого старика в еще более красивого юношу, стройного, смуглого с горящим взглядом, так что люди не смогли уже устоять перед чарами его лукавых глаз и назвали фокусы Волшебника чудесами! Наконец, Ангел, скрывшись под видом Волшебника, стал продавать людям за все то же устилавшее Землю золото Семена Счастья и Семена Несчастья, зная, что большинство, конечно, купит первые, но надеясь, что кто-нибудь, может быть, все-таки купит вторые, ибо только узнав в полной мере Несчастье, считал Ангел, можно полюбить Нездешнее и увидеть свет его Вечной Тайны.

И, вправду, люди покупали лишь Семена Счастья, и скоро у ловкого Волшебника не осталось ни одного счастливого зёрнышка. Да и покупателей больше не находилось, ведь Семян Счастья было поровну на всех. Как вдруг к Волшебнику подошел один грустный, непохожий на остальных веселых людей Мальчик и попросил продать ему, как и всем, Семян Счастья.

— У меня не осталось ни зёрнышка, — растерянно ответил ему Волшебник, роясь в карманах и удивляясь, так как и Семян Счастья, и Семян Несчастья непременно должно было хватить поровну на всех людей, живущих на молодой тогда еще Земле.
— Видно, кто-то схитрил и взял твою долю Счастья, Мальчик, — сказал ему Волшебник. – Почему же ты не поспешил за ней, как все люди?
— Я сочинял стихи, — ответил Мальчик, — и мне казалось, что все остальное – ничто перед этим.
— Вот как?! – обрадовался Волшебник. – Тогда тебе не нужно Счастья! — сказал он ему, улыбаясь. И, продав Мальчику, единственному из всех людей Семян Несчастья, растворился в воздухе, как будто его никогда и не было…

 

Прошло двадцать лет. Из Семян Счастья на всей уже немного повзрослевшей, но все еще молодой Земле выросли бесчисленные Сады Жизни. В них были Деревья Встреч и Деревья Разлук, Цветы Любви и Цветы Печали, Трава Юности и Трава Старости – и люди с удовольствием гуляли по этим садам, ели порой сладкие, а порой горькие плоды, взращенные в них, и ни на что не жаловались. Они следили за прекрасно обставленной Кем-то Неизвестным, но, безусловно, Всемогущим, сменой времен года и менялись сами, подчиняясь все той же великой Воле, устроившей Мир по такому и только такому, никем из живых не разгаданному Закону.

А из Семян Несчастья вырос только один колючий Куст Неудовлетворенности. Он был очень верен своему хозяину: долго не цвел, все требовал воды, не давая ему покоя, и в награду больно и до крови колол руки посадившему его. Это было невыносимо – и порой казалось, что Куст Неудовлетворенности не способен цвести вообще.
Но однажды утром, когда Земля повзрослела еще чуть-чуть, теперь уже не Мальчик, а взрослый, ищущий не Вечного Счастья, а Мгновенной Истины Человек, увидел, как на колючках распустился самый первый на свете нежно-белый Цветок Откровения. В его вымытой небесной росой чашечке было Зеркало, заглянув в которое, он вдруг встретил внезапный взгляд – то ли свой собственный, то ли того самого Ангела, а то ли взгляд Кого-то еще, Бóльшего, говоривший о самом главном, о Бесконечном Воскрешении, в котором и была разгадка Тайны Нездешнего!
И вот тут безболезненно ушли в Вечность бесплодные ночи и дни, сошли с рук, как будто растаяли, свежие царапины, а силы вновь вернулись к Человеку нерастраченными, как и прежде…

 

С тех пор на старой уже, много перевидавшей, страшно усталой, но так и не познавшей саму себя Земле, Цветов Откровения выросло немало. Но и теперь тому, кто увидит их хоть раз, Счастья больше не нужно и больше ничего уж на свете ему не нужно, кроме все новых и новых белейших цветов, очень долго и по-прежнему только из Семян Несчастья растущих.

 

 

 

 

ИНОЕ ОБРЕТАЯ ЗРЕНЬЕ. Стихи

30240_original

 

 

***

Все говорят, что время лепит нас,
а разве мы не лепим время?
Почти наощупь, кто во что горазд,
корпим мы над своим твореньем.

Сминая то, что нас готово смять,
иное обретая зренье,
непрочь всё заново, порой, начать,
в безвременье мы лепим время.

 

 

 

ДОЖДЬ

Дождь – вода,
но он много умеет:
терпеливо стучаться в закрытые двери
и выматывать нервы со знанием дела,
и почти останавливать время.

Позолоту и грязь он смывает бесследно,
и оплакать ушедших никто так
не сможет.
Но не всякий огонь –
поручусь своим сердцем –
хоть вода он, зальет собой
дождь.

 

 

 

СТИХИ

Так камни в горной речке скачут,
наталкиваясь друг на друга,
и стонут так, и горько плачут,
раскалываясь вдрызг,

а те, что выживут,
ложатся
на дно безумной дикой речки,
да так, что их потом не сдвинуть,
ни водам,
ни векам.

 

 

 

НИЩИЙ

Он стоит с шапкой в руке
каждый день
на одном и том же месте,
словно распятый Христос,
не умея сам сойти
со своего креста.

 

 

 

***

Ночь в июне короче взмаха ресниц –
и целуются зори одна с другой!
Попытаемся – хочешь? – не помня лиц,
друг о друге поплакать и мы с тобой.

Не стесняясь той, что глядит в окно –
у нее стойкий иммунитет против слез! –
будем плакать, что третьего не дано
и не будет, хоть тресни, дано – и всё!

И сойдемся хоть в этом на миг с тобой,
словно зори в июне, не помня лиц,
и не спутаем впредь ни с какой другой
эту ночь, что короче взмаха ресниц.

 

 

 

***

Зрачки в зрачки – увидишь бесконечность
и станешь равной всем богам!
Но взгляд не выдержан – и вечность
нам вновь не по зубам.

Ну, что ж, давай пытаться снова:
держись, а я-то устою!..
Но бездны карие так новы,
что слепну я, хоть и смотрю.

 

 

 

***

В начале любви,
еще в самом начале,
с тобой мы шептались
на ветхом причале;
и ветер с лагуны
крал странные речи
и их уводил
за собою далече,

туда, где готовились
новые смерчи,
туда, где грядущие
зрели тайфуны –
и было так радостно
в душах в тот вечер,
как будто никто
из умерших не умер.

 

 

 

***

Горячился вчера, всё доказывал
правомерность своих ощущений.
Это яблоко кверху подбрасывал
и ловил, правда, без упущений.

Бросил в вазу, ушёл в огорчении,
в рукава проскользнул как попало.
Было яблоко как преступление,
ну, я тоже его есть не стала…

А сегодня оно как подсвечено,
словно шар земной, в руки вплывает –
и по этому шару доверчивый
муравьишка прозрачный гуляет.

 

 

 

ПЕСНЯ ТРУБАДУРА

В старом замке с витражным окном
одинокое Время живет,
в старом замке и ночью, и днём
одинокое Время поёт,
обходя со свечою углы,
одинокую песню свою,
что тверды эти стены и злы,
и покоя ему не дают.

В старом замке с витражным окном,
где покой не похож на покой,
бродит Время готическим сном,
одинокое и со свечой…
И убитая силой Любовь
воскресает в убийцах самих –
и инфанты влюбляются вновь
в юных мачех печальных своих.

 

 

 

***

Соприкоснулись
не нарочно руки,
о собственном
заботясь до сих пор, —
и снова бьются
бабочки в желудке,
и звёзды
со дна глаз
глядят в упор!

И тьмы аудиторий,
сонмы публик
уже готовы
пристально
внимать,
как мы с тобой
наш неразменный
рублик
опять
пытаться будем
разменять.

 

 

 

***

А закат близит общий закат,
нестерпимо акация пахнет,
на ресницах лукавых дрожат
отражений нездешние пятна.

Мир в охапку друг в друге обняв,
торжествуем победу над тленьем,
снова формулу не записав
алхимического превращенья.

 

 

 

***

Кормлю с руки, как голубя иль зверя,
сама кормлюсь.
С твоею сущностью в нездешней сфере
вот-вот сольюсь.

А за окном несыто шевелится
и град, и мир.
Но не осталось манны ни крупицы,
и пуст потир…

 

 

 

***

Было лето
и в небо отрыты двери.
Землянику из миски
стащила Мэри.

И сверчок упражнялся
весь день на скрипке…
Мэри ноты листала
пальчиком липким…

Всё проходит,
и в небе закрылись двери.
Земляники уж нет.
Нет и Мэри.

 

 

 

БУДДИЙСКАЯ ПЕСНЯ

Мы с тобою две бусинки
на чётках у вечности,
две соседние бусинки,
отполированные
её прикосновениями.

Она будет петь мантры,
раскачиваясь из стороны в сторону,
но мы всюду окажемся рядом –

две бусинки,
до зеркального блеска
отполированные
Великим Буддой
по имени
Вечность.

 

 

 

***

Я, как вода, на небо возвращусь,
а с неба – вниз, в свою стихию,
где в воды позапрошлые вольюсь,
родные чуть и чуть чужие.

Мне, как воде, в тугой круговорот
вписавшись, никуда нет хода:
бурлить мне или течь из года в год
согласно с временами года.

Мне просто вечно быть и, как воде,
стеклянной быть и быть горячей,
живой и мёртвой, здесь или нигде,
сродни судьбе слепой и зрячей.

 

 

 

 

КУДА СКРЫВАЕТСЯ ЛЮБОВЬ. Стихи

 

 

 

***

Всюду есть дно, коль размыслить:
у моря, у океана
и, к сожаленью, у жизни,
у неба, наверное, тоже
дно неизменно найдется,
если копнуть хорошенько…

Дна не имеет любовь.

 

 

 

***

Куда мне деваться от запаха солнца
на коже и на волосах,
он будит всю ночь, проникая до донца
в меня, застревает во снах.

И в память внедрясь, где бессильны молитвы,
поправок он делает ряд —
и вновь мы бредем, как по лезвию бритвы,
по кромке воды на закат.

 

 

 

***

Зачем ты думаешь о завтра и вчера —
их не бывает,
тем более их не бывает у влюблённых,
не тебе ли это знать?

Как не бывает ничего уже для них,
кроме самих их и того, что стало общим –
а общим им становится весь мир –
наверно, ты и это знаешь!

Но этот мир никем не населен,
и в этом суть и смысл вопроса:
для влюблённых
не существует больше никого –
ни тех, ни этих, ни других, ни третьих лишних —

они одни, сегодня и сейчас,
пасут стада, возделывают ниву
и виноградник божий сторожат,
скрываясь в нём от зноя
то и дело.

 

 

 

***

Начав тебя читать,
так увлеклась я,
что весь вечер
тебя читаю,
потерявшись
в тебе для мира насовсем,
забыв о том,
что думала весь день сегодня
как будет вечер
с книжкой посидеть…

 

 

 

***

Наверно, пусто одному
сидеть на кухне в сумерках:
не греет чай и не пьянит вино,
и только Богу одному известно
о чем задумывается глядящий
в со скоростью сознанья
темнеющий квадрат окна.

Снаружи так же кружат листья,
теперь незримые, но неизменно
бывшие рыжими лишь час назад,
и только Богу одному известно,
куда ты повернешь в скитаньях
по переходам меж мирами,
растущими по численности
каждый миг.

И мне.

 

 

 

***

Куда скрывается любовь?
В нахмуренные брови,
опущенные веки и потухший взор,
в морщинку возле губ и в руки,
вновь ставшие руками,
совсем недолго крыльями побыв…

И ты сидишь ко мне спиной,
ссутулясь,
упрямо ковыряя носком ботинка
песок,
и я смотрю
на твои руки, плечи, спину,
на русый завиток отросших за лето волос,
что трогательно так
топорщится по-детски на затылке,
и начинаю понимать как и откуда,
побыв в изгнанье, возвращается любовь.

 

 

 

***

Ты напоказ касаешься небрежно —
тебе видней.
Непроговариваемая нежность
в сто раз сильней.

Молчать и дуться будем, разругавшись,
мы долгим днем.
А наши тени к вечеру обнявшись,
уснут вдвоем…

 

 

 

***

У тебя в глазах небо, и небо твое
затянулось слегка облаками печали.
Но сентябрь — только первый звонок,
прежде чем разыграется зимнее шоу,
и в запасе второй еще, третий у нас,
так что все утрястись
или, как говорят, устаканиться может.
А пока встань на цыпочки
и дотянуться попробуй
до веревочной лестницы,
как паутина, свисающей с неба,
помаши мне рукой, улыбнись
и скажи, что во всем благодарен
деликатно сводящему нас
в мир грядущей печали
сентябрю, пощадившему вновь
наши чувства гонцу.

 

 

 

***

Касались руки рук, а губы губ,
луна касалась солнца,
земли — небо,
и свиток судеб
развился, как невод,
в искус вводя
художницу-судьбу.

Она иных записывала, нам
все место на потом приберегая…
Но кончились чернила, оставляя
невписанными наши имена.

 

 

 

***

Зачем друг друга мучить снами:
пусть пляшет ветер между нами,
свободный вечный звездный ветер,
которым дышат Бог и дети.

Пусть он обрывки лишь доносит
того, что скажем или спросим.
И пусть нам чудится, что знаем,
когда найдем, где потеряем.

 

 

 

***

Я вернусь:
лучом победным,
плеском моря,
криком чаек,
бабочками
в брачном вальсе
и цветами
сквозь асфальт,
вечной страстью
лягушачьей,
колокольчиками ветра
и под ложечкой
томленьем
при прочтении
стихов…

Ты меня возненавидишь
на одно биенье
сердца,
чтоб с последущим
биеньем
полюбить
уже
навек.

 

 

 

 

В КРУГЕ ОТ ЛАМПЫ. Стихи

 

***

Я перебираю слова.
Подбрасываю их в воздух.
Возвращающиеся принимаю,
выстраиваю в цепочки,
чтобы потом,
когда все они –
одно за другим – отзвучат,
прозвучал космос.

 

 

***

Лежу крестом.
Развёрсты сферы.
Пульсирует в ладонях свет.
Я прах, я крест,
я снова первый
еще не Бог,
но – человек.

 

 

***

Ты позволишь запутаться,
и увидеть дно отчаянья,
не подойдешь, не утрешь
не единой слезы –
Ты терпеливый,
Ты ждешь до последнего:
и подхватываешь над самой
пропастью,
убеждая, что ее не было.

 

 

***

Ничего иногда не бывает ничем.
Например, ничего между нами.
Это ничего больше, чем всё –
переполненное до краёв,
неподъемное, как наши собственные «я»
или как всего лишь одна слеза
с русых ресниц ангела,
к грешным нам
Ангелом-Хранителем
приставленного.

 

 

ЗАКОНОМЕРНОЕ

Каждый уйдет в тот мир,
который ему приснится,
который он успеет
построить в своей душе.

У некоторых этот мир
получится одноэтажным.
Но если другие пойдут
считать этажи в своем мире,
их будет всё больше и больше –
ведь каждый построит мир
в пределах своей свободы.

На кого обижаться?

 

 

***

Это просто — стать птицей:
открываешь окно и летишь!
Только не забывай сделать вид,
что не замечаешь на себе
удивленные взгляды –
иначе упадешь.

 

 

***

Будет дождь, ещё не уставший идти со вчера,
и, возможно, ты сядешь читать мои стихи,
и покажется снова тебе, что они про тебя и меня,
хоть и было у нас с тобой всё не так.

И ты снова подумаешь: «А вдруг не про нас?!»
И закуришь. И станешь глядеть в окно,
за которым дождь нарисует водой по стеклу
карту поисков, вовсе запутывая тебя.

 

 

***

В круге от лампы
совершаются круги
иные:
круг времени,
круг размышлений,
круг надежд.

И Зодиаком
опоясанное небо
круги описывает
надо мной…

И, вот, сижу,
кругом окружена
кругами,
и повторяю:
Eppur’ si muove!*

 

 

_____________________

*«А всё-таки она вертится!» (ит.)

 

 

 

ЗОЛОТОЙ БУДДА. Сказка

 

В одном городе был храм, а в храме стоял Будда. Он был весь из чистого золота, и потому прозвали его Золотым Буддой. Каждое утро в еще нежном, будто позолоченном ранним солнцем воздухе, толпы людей осаждали двери маленького храма, где он обитал – и так продолжалось до самого позднего вечера, когда небо в проемах храмовых стен становилось черным, а кожа людей, озаренных светильниками, бронзовела точь-в-точь как тело Золотого Будды, существа единственно невозмутимого в  этом несмолкаемом море людей, цветов и ароматов.

Люди просили у Будды обо всем: от бытовых мелочей до ниспослания дождя в засуху, от насущного хлеба до потворства в постижении Тайного Тайных – и он слушал всех с одинаковым вниманием, не отличая одного от другого, ведь он был Золотым Буддой, а, значит, Совершенным.

И, вот, наверное, именно из-за этого однажды ночью в храм, где он стоял, пробрались разбойники. Все разом они ахнули, увидев Будду, такого же невозмутимого, как и днем, глядящего внутрь себя. И, уж верно, они ахнули не от того, что перед ними был сам Будда, а от того, что он был весь – от изящной головы до красивых женственных ног – из чистого золота! Обрадовались разбойники и украли Золотого Будду из маленького храма.

Наутро весь город потерял покой. Женщины плакали, по одиночке и группами, жалея Будду и самих себя, безвозвратно потерявших то единственное существо, к кому они могли обратиться со своею врожденной женской печалью. Дети плакали тоже, потому что плакали их матери, а старики качали головами и ругали новое время, уверяя всех и каждого, что уж в их-то бытность молодыми такого б не случилось никогда. Только мужчины были довольно сдержанны. Они собирались вместе, читали вслух газеты, узнавая из них все новые и новые подробности столь наглого и невиданного до последних дней преступления. Так в первый раз за всю историю существования древнего города в храм в этот день не пошел никто. А зачем, если там уже не было того, кому можно было молиться – прекрасного, ослепляющего неземным светом невозмутимого в своем спокойствии Золотого Будды?!

Хотя, нет, один старик по давней своей привычке все же приплелся через весь город в храм и, усевшись напротив того места, где вчера лишь стоял Будда, стал перед ним молиться так, как молился изо дня в день вот уже много – и не сосчитать сколько! – лет своей почти бесконечной жизни. То ли он не знал новостей, то ли совсем слепым был древний старик, но молился он так, словно перед его радостным взором стоял все тот же изящный, сверкающий огненным светом неподвластный времени спокойный вечный Будда!

Здесь на него и наткнулись мальчишки, прибежавшие поглазеть на место совершения кражи.

— Ха-ха-ха! – засмеялись они, увидав усердного старика. – Кому ты молишься, дедушка, ведь Будды уже нет: его украли разбойники прошлой ночью! – и, переглянувшись между собой, мальчишки опять залились своим звонким, как колокольчики, смехом.

— Как украли?! – удивился старик и, открыв глаза, посмотрел туда, где раньше стоял Будда. – Да нет же: вот он здесь на месте – совершенный, сияющий, солнцеликий! О, Будда! – радостно воззвал он, улыбаясь, и, забыв про мальчишек, стал молиться опять!

— Сумасшедший! – закричали со смехом дети и гурьбой посыпались по ступенькам храма вниз, в город, спеша поделиться своим открытием с другими.

«Действительно, сумасшедший… — подумали люди. Да и как тут не сойти с ума, ведь, такая потеря!». Они сочувствовали старику, продолжая горячо переживать случившееся, сами не забывая, впрочем, о своих повседневных делах и заботах.

 

Так и шли дни. В храм, кроме одного единственного старика, никто не заходил, а в газетах писали уже про совсем другие вещи, среди которых, к сожалению, как повелось в последнее время, было много сообщений об ограблениях, но это были уже совсем другие, новые ограбления, никак с украденным Золотым Буддой не связанные…

И вдруг весь город опять потрясло небывалое событие! Золотой Будда нашелся!Оказалось, что разбойников долго искали, а потом, арестовав, все-таки посадили в тюрьму. И вскоре Золотого Будду вернули обратно в маленький храм, утвержденный на самом высоком месте древнего города.

Радостные, как никогда, люди снова устремились туда, чтобы увидеть своими глазами спасенного, сияющего спокойствием великого Золотого Будду и предложить ему в дар всяческие приношения, а также самих себя и свои заветные мольбы. Женщины плакали от счастья, обретя вновь того, кому они как единственному из всех сущих могли доверить все тайные, глубоко засевшие в грудь печали. Мужчины гордились, что правосудие восторжествовало. И только древний старик, который не покидал храма, а, значит, и самого Будду в горькое время его отсутствия, был равнодушен к всеобщему веселью.

— Почему ты не смеешься? – спрашивали его люди. – Разве ты не рад, что Золотой Будда опять с нами?

— Я рад, —  отвечал старик, — но разве он и не был здесь всегда?

— Нет, — улыбались люди, пряча глаза, полные торжества и снисходительного сочувствия к старому человеку, — его украли, потому что он сделан из чистого золота, а теперь снова вернули в храм… — терпеливо объясняли они ему.

— А-а-а… — так же спокойно отвечал старик, а потом замолкал и думал, что ничего плохого, в общем-то, не произойдет, если бедные усталые от повседневности люди немного порадуются, и что если даже они посчитают его сумасшедшим, а себя – правыми. Ведь, они же не знают, что украсть можно не все, то есть почти все, кроме того, что живет в самой душе, и что если кому-то захочется сохранить что-то или, может быть, даже кого-то для себя навсегда, то вовсе не надо ему возводить для этого зáмков и навешивать  на них замкóв, ему надо просто спрятать кого-то или что-то поглубже в свою верную душу и тогда спрятанное вечно пребудет с ним, даже когда все вокруг пройдет безвозвратно.