Кто бы мог сказать сотруднику НИИ физических исследований, доктору наук,
академику Павлу Ивановичу Сардине, что он потеряет свою единственную в жизни
страсть?
-да он плюнул бы этому человеку в лицо и обругал его тирадою в три абзаца.
Будучи рафинированным интеллигентом. Будучи мягоньким старичком с великим
прошлым:
Как ни странно, тем самым наглецом и задирой, оказался он сам.
Вот что он осознал, стоя напротив трюмо покойной жены, просматривая свою
плешь в зеркале-
-а я уже потерял страсть к науке:
Подумать только. Раздражения он уже не ощущал около тридцати лет. Ему была
чужда зависть, даже профессионального характера. И лень, ему тоже была
неизвестна. Он чертил в темноте аж до самой старческой потери зрения. Чертил
и не только. Кванты, уравнения, теслы и все это в длиннющей формуле,
доставляли ему, по- молодости трепет, а в зрелости заменяли земную любовь.
А теперь, все порушено. Он проснулся опять, и сразу ничего не захотел.
Звонит телефон. Нудный голос про жизнь спрашивает. Никак Федор Афанасьевич
Сельд с дачи вернулся. И рассказывать про подвиги захотел:
-как дела- делишки?
-хороши, как твои студентки?
-хороши.
-ну и что с ними?
-учатся:
И это нашу рыбку не раздражало. Все вокруг бояться потерять
мужественность, вот и бегают как мальчишками за неопытностью с румянцем,
только Сардин в своем кабинете сидит и чертит:
Ах, какая прелесть это старение! Кто спортом занимается, кто по
студенточкам походит, одному Сардине лишь науку подавай.
А про премии, он вообще молчит. И про открытия не заикается. Не в них- то
дело, дело в удовольствии:
Вылезает из банки. Вокруг- Февральский мороз. Метель привычная, мерзкая да
родная. Вся та же улица. покупки и домой. А ему и кушать не надо. Поест что
под руку попадет, чтобы в животе не кололо, (ах, сколько хозяюшка говорила
про гастрит), и обратно за науку возьмется. И уж семь лет как хозяюшка
молчит, да со старой фотографии смотрит неудовлетворенно, а наука покидала
его постепенно, не как жена, страдая десять лет. И покинула, наконец.
так же, как его коллег, постепенно, покидала то зоркость, до ловкость, а
то и потенция. Покинула, не вернешь. А когда покидает наука, и жить больше
на земле не хочется.
Улица славная, бегают подростки, лает собака, воет метель. А он за
покупками.
– мне граммов триста сыру, и пожалуй, упаковочку , с
шоколадом.
Смотрят все на академика почтительно. А как иначе? Интеллигент, бедолага,
мало того что вдовец, да еще и нищий, а какой вежливый, какой тонкий!
И не ворчит он никогда как старик, и яблочко Тамаре подарит.
А она, похоже, даже начала смущаться:
Вот Тамарочка сидит, решает сложный кроссворд. Среди репок и длиннющих
топинамбуров, она кажется хрупкой и беззащитной. Зеленая кожица такая
тоненькая, что прямо будто лопается на глазах, и мясо всем покажет. Тамара
такая здоровенькая, такая молодая, что смотри, и завидуй. Зачем ей всякие
мелочи, вроде престижной работы, или, предположим, начитанность? Она
простая, и все тут. А какой может быть кабачиха?
Неужели Сардин желает ее согреть и приласкать? Нет, он не из тех стариков-
пахабников. Он по- делу пришел, за продуктами:
Вернулся, отряхнулся, и снова звонок. На сей раз в дверь.
-а как дела- делишки?
(за одну только фразу можно убить, и оправдают)
-хорошо, а как студентки твои?
-отличились сегодня. Коньяку принесли, хотят все даром получить. Я бутылку
взял, а помогать отказался. Итак умненькие, что же мне за них все решать?
Хотят учиться- пускай. Не хотят- пусть другим глазками стреляют:
-хорошо, присядь, поворкуем.
-ворковал ли ты хоть раз в жизни с девушкой?
-хороший вопрос. Я был женат, знаешь ли, лет сорок.
-ах точно. Ну и что, теперь и похороним тебя, прямо тут в банке? Хоть бы
могилку поприличней нашел:
-давай похороним. Уже пора.
-что случилось?
-я потерял свою любовь к науке:
А на втором этаже, прямо над ними, живет свекла Ирина Евгеньевна. Она как-
бы и не старая, но и не молодая. Нет, она не молодая по- возрасту, и в то же
время, не старая душой. Не болела уже лет тридцать, пьет свежие соки,
обливается водой со льдинками, а врача все- равно вызывает, для
профилактики.
У доктора тяжелый шаг, то ли от величины стопы толи от туфель, и вообще,
его всегда слышно, когда он поднимается. Он даже шагает характерно. Как- то
с акцентом он шагает:
Приходит к ней, открывает медицинскую сумку, достает конфеты , и
делиться с ней. А она ему за это бросает рублей сто двадцать в карман
халата, и банку консервов пытается вручить, под феерические сопротивления
руками:
Он слушает сердце и оно начинает биться по- юному. Как тридцать лет тому
назад, когда она носила широкополые шляпки, мечтала о Париже, и всем
объясняла как коммунизм построить прямо у себя во дворе. Она когда то, между
прочим, была мало того, что актрисой, а еще и управдомом, несмотря на
возраст! А все потому, что всех в страхе перед собой держала, и в уважении к
собственной неповторимой личности.
Виселица затянулась. Галстук мешает дышать. И запах неприятный, вареная
капуста.
-Дарагая! Ти как памоладела за последний недели две, хочишь я тебе витамин
промишу для твоя коже и красивая глаза?
-доктор, что скажете. Я в ваших руках. Покорно слушаемся. Только не говорите
мне про компрессы да про рябину в чай, слушать этого не хочу. Верю только в
эмпирическую науку!
-как хочишь, дарагая:
Он сидел и не двигался, хотя и мог, и хотел. Вот уйти бы и не волноваться,
итак здорова, но что- то тянет постоянно шагать по ее территории, не снимая
тяжелых туфель, и ужинать сардельками у нее на кухне каждый, каждый раз:
стоят стеллажи из красного дерева. Запах пыли и древности, придает этому
месту особый престиж. Мир интеллигенции потомственной, творческой, идейной.
Хотя, наверное, уже не идейной. Но муза тут присутствует: какие- то кентавры
на подоконниках, какие- то маски на стенах, огромный, сизый кот:
А кот сидит и думает- к черту это притворство. Пусть вообще тут жить
останется, эдакий торговец из цветочной палатки, тоже мне кавалер! И тем не
менее, трется о штанину, чувствует красную кожу, и кошачья душонка горит
ревностью.
Вот, вместо этого, разодрал бы ее, штанину дешевую! Или, хотя бы, написал в
туфлю. Если б хоть снял ее гость, для приличия. Гад:
Запах капусты лучше кошачьего- подумал доктор, и откусил пол сардельки с
чесноком.
-А что вы вчера делали? Ждала я вас, ждала, а вы как исчезли, не позвонив,
не попрощавшись:
-а я с дэвущкой в кино хадил.
-О времена, о нравы!
- а что тут такова?
-нет, ничего. Старая бабка больная ждала, а вы и предупредить не думали:
-так я жи звонил:
-а я и не слышала: в душе, наверно, была. Свекла посмотрела на него багровым
взглядом, и вспомнила как всех им брала на повал, даже члена ЦК одного так
смутила:
-ну и ладно. Я вам с собой вишневое варенье сделаю, вы только баночку потом
верните:
-спасиба, говорит помидор, и уходя, забывает врачебный трофей своего
визита.
А что, ему понравилось. Хорошо ведь звучит- !..
У Тамарочки весь день болит спина, голова, и даже, вроде, шея. Ноет как
безумная, хрустит и ноет. Покоя не дает. От кроссворда отвлекает. И даже
улыбаться не хочется, когда мамаши орущие на детей придут за морковкой.
-пойду в общежитие, попью целительного кумыса, подумала Тамара, и
опрокинула, нечаянно, ведро с бататами.
Лепешка Динара не то что подруга, скорее сестра! Они обе несчастны, но
радостны, обе тут без прописки и документов, обе работают, обе ненавидят
милицию, обе не ходят в поликлинику, и бояться забеременеть. Однозначно
родственные души. Только Тамара- Прибалтйика, а Динара- не понятно откуда,
смешанная, восточная кровь.
Юность бьет по мозгам, и заставляет вершить глупости. Вот Динара
рассказывает:
-пошла себе поискать. Из местных. Нашла врача. Он тут уже лет пять-
шесть. Пошли в кино. Слова не поняла. Фильм, вроде, про спортсменов. Смотрю
на него, а у него штанина кошачьими когтями ободрана, и пахнет как- то не
очень. Говорю- ты бы поопрятней был! А он мне- а я от больных только-
только, а я ему- а ты бы домой забежал, посмотрел бы на себя, ведь к женщине
идешь, не к кобыле в конюшню, а он мне- а что, я работающий человек, а я
ему- а я тоже, но тем не менее, а он мне, представляешь, что говорит?- о
времена, о нравы!
Два раза это сказал. Еще, когда гардеробщик покосился, что он ему на чай не
кинул в стаканчик. Тот посмотрел, так, ненавязчиво, но с неудовольствием, а
мой говорит снова- О времена, о нравы!
- красивый?
-ну, как тебе сказать. По крайней мере, молодой. Но грязный: и шагает как на
марше. Вот это меня и раздражает. Туфлей бы его дурацкой, по башке
постучать, ?
А Сардина- академика уж точно покинул рассудок. Он зачем то сбрил бороду, и
наладил антенну, чтобы послушать . Еще он поужинал сыто, и вымыл
туалет душистым мылом, чихая. И не все так тихо, вальяжно: но с энтузиазмом.
подумал он, и сел на сверкающий
толчок. А потом взял, положил свежекупленную тетрадь на кафель, и привязал
ниточкой карандаш к сливному рычагу.
?
Старость и бедность не только не порок, они, некоторых, даже,
облагораживают!
Вот хотела Свекла Ирина сказать про собачку, которая вообще нюх потеряла
лаять в полпервого, но не сказала. Хоть и встретила Альберта с газеткой,
хоть и пахло от него как всегда!
Альберта нельзя однозначно назвать алкоголиком- он все таки еврей. По той же
причине, его нельзя назвать грубияном, дибоширой и чернорабочим. Тем не
менее, Альберт ругается как пьяный матрос, ломиться в дверь как злобный
Отелло, и пьет как все. Его жена, посудомойка, после смены спит, а он
ломится. Хоть и знает, что она просто спит. Без посторонних. Альберт
открывает дверь ловкостью ног, и врывается в дом как морской ветер. Затем
Альберт ее вызывает к себе (беги ко мне, кобылка пе-е-егая!) и страстно
целует в сонное лицо. Чуть глаз так не выколол, от чувств глубоких. А она
даже просыпаеться от этого, целует его в ответ, и бежит все жарить. Что дома
найдет, то пожарит, и прямо в сковородке приносит Альберту, предварительно
подстелив доску на скатерть. А он с таким аппетитом ест, что и не понятно,
как он потом лихо может скакать обратно во двор.
Во дворе неизменное домино, орешки- фисташки, два друга, и желтый пес с
откусанным хвостиком. Хвост откусили в бою за помойку. А лает это несчастное
существо, как стая волков. Но тем не менее, Свекла, дама почтенная и тонкая,
ничего ему и не сказала. И про разорванный сон, на самом интересном моменте,
и про то, что в подъезде малые дети живут.
Сорок лет проглотил он как очередную обиду на власть. Съел и забыл. Даже
привкус не остался. Только что- то тяжко на душе, и спать хочется:
Некоторые люди, например, умеют мириться. Мириться, это не тоже самое, что
проглатывать. Это соглашаться с фактом, жить дальше, но оставаться в неком
душевном долгу- мол, набил бы морду, да поздно уже, но помечтать об этом
можно. Но Павел Иванович не относиться к этой категории личностей. Он и
простил, и урок усвоил, и понял что опоздал бить морду, и что ничего не
изменишь. Все это он понял одновременно. Вот что значит- проглотил. А дело
было так:
Он ставил опыты с замороженными голубями. Ну, ни он один- он, и еще некто
Инжир Сергеев, биолог. Биолога дело- непосредственно голуби, а Сардиного
дело- рассчеты по формулам и установка оптимальных температур.
Оба отличились. Дело в том, что пернатые, пролежав в специальной
морозилки в лабораторных условиях, спокойно распахнули крылья, и даже начали
активно размножаться (правда, потеряв некоторые другие инстинкты.
Пространственный, например), как только их разморозили обратно. И что вы
думаете? В Соединенных Штатах такой же эксперимент ставили, но птички отдали
свои души Владыке, и не помогли не физике, ни, тем более, биологии, сделать
еще один шаг к бессмертию. Но в Штатах шум- то поднялся, а у нас- хоть бы
три копейки кто вложил в науку. Да никто.
Подобно мушкетерам Людовика, бедолаги бегали по инстанциям, и боролись за
свои научные права. Кто дверь сразу перед плавником захлопнет, а кто Инжира
пригласит на симпозиум, обнадежит, а потом и пошлет куда подальше, к стоящим
выше по званию. Конечно, это не единственный случай проявления общественной
безнравственности, но тут дело такое, эликсир бессмертия открывался, голуби-
то взлетели, и ожили!
Все это было в шестидесятых. Сейчас, таким замораживанием-размораживанием,
никого не удивишь. Но все же, во-первых, обидно (пришлось проглотить), а
во-вторых- задуматься заставило о вечном. И он, Сардин задумался. И
проглотил обиду снова. Сел, поднял с кафеля тетрадь, сорвал карандаш с
ниточки, и расслабился. Вот оно- бытие:
Прошло три дня. Академик зачастил в уборную. Там у него мемуары писались. А
он как- то и не задумывался об этом, писал и писал. А потом снова Звонок.
за некоторые фразы можно убить человека, и даже прокурор поможет-
-как дела- делишки?
- вот, мемуары пишу:
-а ведь есть что вспомнить:
-да уж.
Они смотрели друг на друга не моргая. И ни чего не говоря. Сначала у них
слезла чешуя, а потом отвалились плавники. Они любили стареть вдвоем, не
смотря на давно потерянную симпатию друг к другу:
Тамарочка пришла как раз во время. На ней была ни то шуба, ни то клок чьих
то волос. У нее болело все, с ног до головы. От усталости. В руках она несла
желтый цветочек- своего ребеночка.
-это вам! Почти что сказала она, но вместо этого, сказала .
Сардин посмотрел на нее как на призрак. Он уже чувствовал, что душа в небо
проситься, но тут и гости, с одной стороны, и чадо. Не при нем же помирать:
А Сельдь сразу оживился. Даже постеснялся как- то медленной кончины своей,
в столь непристойном для джентльмена месте. Он поправил ворот, и привстал.
-кхм. Представте меня! Что- то жить захотелось!
-а вы что, собирались умереть, и я вам помешала?
-нет, нет, входи.
Психологично, подумал Сельдь. Человек может признаться что рефлектирует,
сомневается и часто привирает, но что он спал, или, предположим, увлеченно
читал, перед тем, как к нему зашли- он не признает никогда!
-а ты к чаю вовремя. А сколько малышу?
-да месяц ему. Маленький совсем. Он только ожелтел. Только-только:
-когда они желтеют, это самый сложный период, сказал Сельдь, и наклонился к
ребенку с любопытством. -наверное, покое не дает мамочке, орет и злиться, и
на все обижается- внимания хочет.
-а я работаю, овощи, сами знаете, так что времени на него нету.
Бедняга, подумал Сардин, одна тут, да еще и ребенок появился.
-спина у меня болит, все болит! Я вот к вам зашла, думала, что нибудь
предложите от болей:
Они долго молчали. Разговоры о болях, в этом возрасте, прекрасно заменяют
разговоры про погоду, и дают простор для воображения. Вот у Сельда чешуя
болит, а у Сардины- сердце и печень. Ну, желудок уже давно беспокоил, но он
привык к этому ощущению.
А потом молчание показало всем на барьер поколений, и на барьер классов, и
на социальное неравенство. Так что Сельдь не полез в карман за словом, и
сказал, позабыв про манеры-
-а мы тут с Ивановичем вообще помирать собирались:
-как это помирать? Удивилась девушка. Вдвоем, что ли? Прямо сейчас
собирались?
-милейшая, не слушай старого, он ив маразме:- сказал Сардин, и отправился
делать чай.
-ну как это- помирать собирались? – вскрикнула Тамара, и привстала с
младенцем на руках, как оскорбленная- я вам дам помирать! Что же это такое-
вы думаете, что сами решаете как, где и когда?
-ну, знаешь ли, воспитание: мы с Иванычем росли -атеистами. Привыкли сами
решать.
-угу- откликнулся Сардина, мы вот надеялись на высшие силы, а потом пришлось
обиду проглотить.- решили, каждый за себя. Такая вот судьба:
-хорошо, господа, это я хоть понимаю, но почему же вместе? Почему вы
встретились вдвоем помирать? Что, у вас любовь?
-моя любовь умерла тут недавно, вот я и решил друга позвать:
-а кого ты любил? Кто твоя та самая?
-наука! Гордо выкрикнул Академик из кухни, и повернулся, с подносом в свою
комнату, к гостям.
А в это время старый Сельдь смотрел по- сторонам, и не знал что сказать, и
только глазками хлопал. Потом, он решился:
-да не будем мы умирать при даме!
Кабачиха хлебнула чайку, и сразу заметила:
-а он- с коньячком:
-ой ты душенька!
Сельдь подумал- а может попробовать ее околдовать, или не стоит?
А Сардина подумал- а может оставить их наедине, или не стоит?
И тут, в немой тишине, послышались шаги с грузинским акцентом.
-вот врач идет, может, перехватим его на пару слов, спросим, что тебе,
бедненькой, со спиной делать?
-давайте! Сказала Тамара, и поцеловала малыша в лепесток.
Входит помидор.
-а я, говорит, давным давно к вам нэ захаживаль. Как пэчэн? Как
самочувствие?
-ну вот, тут у девушки болит спина.
-и голова, и шея, и все сразу- уточнила Тамара.
Посмотрел на нее доктор помидор, увидел сынишку на руках, и сразу поставил
диагноз:
-эта, так сказат, бол матэринства. Только аналгин можишь пить, больши ничего
не паможит.
-а-а:
- вот тибе и а-а.
Гости, это приятное развлечение, подумал академик, когда мыл посуду. Гости и
мемуары, могут хорошо время волочить, незаметно и гладко. От гостей-
головокружение, но и радость.
Пусть сам решает, когда мне помирать.