Сергей Корнилов

Миша Ромашин работал водителем на ассенизаторской машине. Вернувшись, домой из рядов вооруженных сил, он сдал на права. Водителем он был хорошим, к тому же человек Миша – исполнительный, обязательный, и слов на ветер никогда не бросал.

Из армии в родной город он вернулся с тяжелым сердцем. Да, именно, с тяжелым сердцем и камнем на душе. Почти перед самым дембелем, Лариса, его девушка и почти уже без пяти минут Мишина невеста, написала в часть неожиданное и вероломное письмо. Писала она, что встретила, наконец, настоящего мужчину, что этот мужчина гораздо старше ее, что он один понял ее и принял такой, как она есть и т.д. Еще писала, что их с Мишей роман – заблуждение, глупость и что теперь все это в прошлом. Так и написала. Ну, еще что-то о том, что не хочет ломать Мише жизнь, что скоро выйдет замуж за своего избранника, просила не судить ее строго и пожелала удачи.

- Плюнь на нее, – советовали Мише приятели-однополчане, – Другую найдешь…

Так-то оно так, конечно, да как тут сразу плюнешь. Любовь ведь и все такое.

Кто-то из дембелей советовал по приезде первым делом набить им обоим морды. Ну, в смысле, Лариске и ее хахалю. А заодно и ее подружкам за то, что принимали участие в этом грязном деле. Миша, однако, никого не хотел бить. Зачем? Что это изменит? Да и вообще, по характеру он был, тих и смирен, в драки никогда особенно не лез. Больше всегда молчал и слушал, и иногда казалось непонятно, что за каша варится у него в голове. Но бить он в любом случае никого не стал бы, глупо это.

Тем не менее, она, эта предательница, видимо, давно уже живет с незнакомцем. Исполняет все его прихоти, конечно же, с удовольствием, даже собирается узаконить эту свою добровольную кабалу, бросив к ногам постороннего субъекта их с Мишей прежнюю любовь, клятвы в верности, которые казались когда-то нерушимыми. Мысль об этом горела в Мишиной груди жгучим пламенем и не давала дышать.

 

На родной вокзал Миша прибыл в четыре утра. Был ноябрь, погода стояла гадкая, холод, грязь и мокрый снег. Автобусы, как всегда ходили плохо.  

После многочисленных сбивчивых вопросов и ответов, мать тогда все-все рассказала, что знала о Ларисе. Сказала, что этот теперешний Ларисин жених старше ее почти вдвое, что он при деньгах и вдовец. Посоветовала не ходить к ней и не выяснять отношений. Миша хладнокровно ответил, что не собирается.

А потом, спустя какое-то время он получил права, устроился водителем и начал неплохо даже зарабатывать. Бывало, конечно, калымил в частном секторе, там ведь, в основном, сортиры во дворах. Мишины дружки занимались, кто чем, кто и вовсе ничем, так, болтались без всякого дела, слонялись толпой, хохотали, как шакалы, и лопали пиво. А Миша работал. Потом жизнь вошла в свое привычное русло, однако сердечные Мишины раны все никак не могли зарубцеваться.

 

В продуктовом магазине, где Лариса работала кассиршей, с утра было безлюдно. Ни одного покупателя. Продавщицы разных возрастов сгрудились за прилавком и листали там глянцевый журнал. Когда снаружи затарахтел мотор, одна из продавщиц выглянула в окно и весело крикнула:

- Ларис, твой бывший прикатил. Свататься, наверно, приехал. На говновозке…

Продавщицы захохотали, а Лариса досадливо поморщилась, сидя у себя за кассой. И, действительно, спустя минуту, в магазин вразвалку, громыхая тяжелыми рабочими чоботами, вошел Миша. Стараясь не смотреть в сторону Ларисы, он с нарочито презрительным видом прошел к противоположной кассе, где пробил пачку сигарет «Дукат» и два пакетика кофе. Как нарочно, это был единственный магазин по пути, а так Миша ни за что бы, ни зашел. Вышел он оттуда с тяжелейшим чувством. Продавщицы, тем не менее, нашли во внезапном Мишином появлении что-то очень забавное. Чувствуя это, Миша злился. Но, с другой стороны, что ж злиться-то. Каждый вечер за Ларисой приезжает на иномарке шикарный пижон средних лет, а тут, понимаете ли, Миша.… Ну, какое может быть сравнение.

А Лариса, конечно же, лишний раз убедилась в том, что выбор она сделала правильный. У ее избранника надежный бизнес, собственная строительная фирма, большая квартира в центре, полная всякого добра. Словом, человек он вполне состоявшийся, естественно, серьезный, внимательный, и к тому же, очень хочет ребенка. А еще он очень умный и начитанный и говорил Ларисе, что каждая женщина имеет право на счастливую жизнь, а он в состоянии ей такую жизнь дать, т.е. обеспечить ее полностью. Так и сказал. И еще что-то говорил такое умное из Бальзака. Что-то типа того, будто любовь, если она не имеет возможности нежиться на шелковых простынях, умирает что ли. Лариске никто и никогда не говорил таких вещей.… А Миша, он просто ей совсем не пара. Он сам это должен понимать. Ну, как бы они стали жить втроем  с его матерью в двухкомнатной «хрущевке»? Нет уж, извините.… Да еще водит теперь Миша эту свою вонючую машину. Позорище… 

Потом они с Мишей встречались еще несколько раз, так, мельком. Не здоровались.

Нового жениха, которого звали Дмитрий, Ларисины родители, как говорится, уважали. Он купил им великолепный большой холодильник, привозил иногда качественные продукты, от которых они отвыкли. Они вообще жили всегда бедно. Дочь их была поздним ребенком. Отец Ларисы – инвалид второй группы, в прошлом, сотрудник вагонного депо, – получал скромную пенсию, мать – тоже что-то получала, работая кондуктором. Между родителями царило то особое взаимопонимание, которое встречается у супругов, тихо и тайно от соседей пьющих. Никогда у них в квартире, правда, не было никакого разгула, оба просто тихо спивались. Недуг свой они от дочери старательно скрывали. Правда, тщетно.

Скудная обстановка в их квартире, атмосфера мрачного покоя, мертвая тишина, занавешенные окна и стойкий спертый воздух в родительской комнате – все это медленно отравляло Ларисе существование и вызывало неистребимое желание навсегда покинуть отчий дом. И тогда появился Дмитрий. Она, правда, и сама толком не понимала, любит ли его, но потом решила, что это не главное. Главное, что он навсегда заберет ее из постылого родительского гнезда. Уже по одной этой причине Лариса была ему благодарна. О Мише она как-то меньше всего думала. Да и что там могло быть серьезного, так, детские шалости. Все-таки она, испытывая угрызения совести, написала ему письмо в часть, советуя забыть о ней навсегда, и письмо получилось торопливым, почти небрежным, но она, правда, ничего такого не заметила. Мысли ее занимало совсем другое. Ее собственная будущая жизнь.

Свадьба была назначена на середину марта. В том, что свадьба состоится, ни у кого, понятное дело, не возникало никаких сомнений, все было давно решено и обговорено, как полагается. Ларисины родители были, казалось, довольны происходящим во всех отношениях. К тому же, хлопоты обещал взять на себя будущий зять. Он был снисходительно, свысока почтителен с тестем и тещей, и, в общем, почти не скрывал, что слегка презирает их. Это был мужчина средних лет, среднего роста, среднего же телосложения, и неопределенного цвета глазами. У него были крупные зубы со щербиной, на левом безымянном пальце – печатка.  Миша видел его однажды, и Дмитрий ему не понравился.

 

Потом пришел март и наполнил улицы запахом мокрой собачьей шерсти. Март бессовестно обнажил из-под талого месива груды мусора и птичьего помета, март орал, как безумный, вороньими голосами на черных оголенных ветках. Ноги торопливых прохожих вязли на тротуарах, а машины сигналили и забрасывали пешеходов коричневатой крупчатой грязью. Во дворах беспокойно шныряли кошки. Обыкновенный март, и дышал он будничностью и суетой.

В середине месяца Дмитрий и Лариса официально расписались. Свадебное застолье проходило в уютном кафе, принадлежащем родному брату Дмитрия. Кафе располагалось в микрорайоне, где у Дмитрия была квартира.

Приглашенных было немного. В основном, друзья жениха, брат жениха, близкие родственники жениха, и родители невесты. Ну, и кое-кто из подруг.

В тот день Миша Ромашин оказался совсем недалеко от кафе, на машине. Трудно сказать, случайно или не случайно он там оказался, но, подъехал он к самому кафе. В сгущающихся уже сумерках Миша стоял под окнами со стороны двора и долго, без всякого выражения созерцал свадьбу сквозь бесцветные прозрачные занавески. Внутри, на розоватой стене висело огромное зеркало, в котором отражался вход в закопченную кухню. В зале, за длинным столом сидели гости. Жених в светло-сером костюме развалился на стуле, благодушно улыбаясь и глядя в пространство. Плешивая голова Ларисиного отца упорно клонилась к столу. Невеста и вся молодежь, и не только молодежь, танцевали, и танцевали, судя по всему, давно, так как кое-кто уже, выйдя из круга, в изнеможении полулег на стул. Невеста в легком белом платье стояла спиной к окну, и когда музыку выключили, она вдруг обернулась и взглянула прямо в окно, в темноту. Миша замер на месте, уставившись на ее раскрасневшееся лицо с маленькой родинкой над верхней губой, золотистые волосы, забранные в сложную высокую прическу. Лариса была утомлена и довольна. Она улыбалась, и лишь на миг улыбка вдруг померкла. Лариса как будто вспомнила о чем-то, пристально глядя в темноту черными расширившимися глазами. Музыка снова грохнула, и невеста, опомнившись, отвернулась и отошла от окна. И стала вновь весела. Трудно описать, что чувствовал Миша, томясь под окном. Ему хотелось крикнуть что-нибудь, мучительно захотелось что-то сломать, разбить вдребезги. Но он просто топтался на месте, не обращая внимания на промокшую левую ступню. Когда он случайно заметил приоткрытую форточку в другом окне кафе, он как-то нехорошо, мстительно усмехнулся. Дикий план созрел у него в голове молниеносно. Миша рванулся к машине, приладил длинный грязный шланг. Шланг вполне доставал до окна, и Миша, встав на цыпочки, осторожно просунул второй его конец прямо в форточку. Окно располагалось как раз над гостями. Гадкий, тяжелый шланг ткнулся в девственно чистую крахмальную занавеску и навис над свадебным столом. И тогда Миша молча, с остервенелой улыбкой влез в кабину и нажал на кнопку. И продолжал сидеть там до тех пор, пока громадный бак не опустошился полностью. Свадебное торжество было осквернено и обесчещено самым возмутительным образом. Залитые зловонной жижей гости, сообразив, наконец, в чем дело, выбегали один за другим на улицу, что-то кричали и матерились. Кто-то вытащил Мишу из кабины. Мишу побили. Побили, а потом вызвали милицию.

Затем был суд, и на суде Миша со смущенной улыбкой признался, что, дескать, и сам не понимает, что тогда на него нашло. Он вполне простодушно ответил, что, и вины-то за собой никакой не признает. Миша получил за хулиганство два года исправительной колонии общего режима. Отбыв положенный срок, он вернулся домой. Он почти не изменился. Пребывание в колонии не оставило на нем своего страшного отпечатка, Миша не был уголовником в общепринятом смысле. Он так и прожил холостяком. На разные щекотливые вопросы посторонних людей о женитьбе Миша только махал рукой и говорил, что, мол, веры в женскую добродетель у него нет никакой, и что не стоит и спрашивать о всякой ерунде, что это все как-то очень даже неприятно ему и вообще.

Работал Миша водителем грузовика в строительной фирме, хозяином которой был, теперь уже бывший Ларисин муж, Дмитрий. Они развелись, и Лариса уехала в столицу, где вышла замуж за крупного бизнесмена. Иногда, при встрече в фирме, начальник и подчиненный обменивались смущенными взглядами и быстро отворачивались, так как начальник ощущал вину, а Миша – неловкость. Но и это, в конце концов, было забыто, время постепенно стерло все обиды, и они привыкли, а потом даже привязались друг к другу, насколько это возможно в отношениях между начальником и подчиненным. Миша – классный водитель, к тому же, заядлый рыбак, как и Дмитрий. Они, два холостяка, часто ездили вдвоем на рыбалку, вспоминали, сидя с удочками, вероломную Ларису, говоря о ней уже без всяких чувств, обыденно, с презрением…                      

            

                 

 

         Сергей Корнилов

   

Кукла

Семья Рябцевых проживала втроем в тесной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Собственно, Рябцевых было двое – Марина и Виктор, муж с женой. Третьей была восьмидесятилетняя хозяйка квартиры, мать Марины. Еще у старушки была старшая дочь, Галина Ивановна Шелестова, шестидесяти лет, которая жила отдельно, вдвоем с взрослым сыном, Сергеем.

Марине Ивановне Рябцевой было, сорок восемь лет, Виктору Рябцеву тоже где-то около того. Детей у них не было.  

Сама Маргарита Константиновна, хозяйка квартиры, всю жизнь проработала на железной дороге, путейщицей. Там она, понятное дело, здоровье поизносила, однако, пережила мужа, тоже бывшего железнодорожника. Она была в свои восемьдесят с небольшим лет, в здравом уме. Передвигалась, правда, уже с трудом и была почти совсем глухая. Телевизор она смотрела в наушниках, нельзя было без них обойтись, потому что громкий звук мешал Рябцевым, и они ядовито поругивали старушку. Однако старшая дочь, часто приходившая к матери, решила, что не только громкий звук телевизора раздражает Рябцевых, и не бабушкина глухота, которая была, возможно, наоборот, весьма кстати для них, а то, что Маргарита Константиновна до сих пор еще жива, более-менее здорова, и умирать, судя по всему, не собиралась. Да ведь что можно еще подумать, видя, как старуха в одиночку убирает квартиру, сама тащится в магазин, на рынок и, мало того, еще и стирает иногда неопрятное белье своей сорокавосьмилетней дочери. Понятное дело, хотят быстрее в гроб вогнать. Так считала Галина Ивановна, человек импульсивный и прямой. Когда она появлялась у матери, то устраивала Рябцевым разнос, ругала и стыдила сестру. Виктор в такие моменты прятался в своей маленькой, тесно заставленной мебелью комнате, которая никогда не проветривалась, и где всегда стоял спертый воздух. И там, в комнате, он с жадностью прислушивался к каждому слову. Он все боялся, что теща подпишет квартиру старшей дочери. Старуха, правда, давно решила оставить все младшей. У той ведь нет ничего своего. Виктора собственные родители не жаловали, и, бывало, даже не пускали  на порог. Он, конечно, очень обижался, негодовал, но боялся, особенно отца. Родители у него были кулугуры, из тех, которые выбрасывают стакан или тарелку после чужого человека.

 

Старшая дочь Галина, глядя на старухино житье-бытье, злилась на Рябцевых из-за матери, но понимала, что увещания и ругань бесполезны. Младшую сестру она всегда считала человеком черствым, совершенно не способным ни на какие чувства, и вообще непонятно в кого она такая уродилась. С раннего детства Марина отличалась жадностью. Она жалела для сестры все вплоть до заколки. С годами эта жадность стала просто непостижимой.  Училась Марина всегда плохо, с большой натяжкой окончила школу и ПТУ, а писать вообще до сих пор толком не научилась, была неряшлива, сварлива. А посмотреть на нее, ведь совершеннейший минотавр – приземистая, жирная, с прилизанными, черными сальными волосами на приплюснутом черепе без лба, и маленькими злобными глазками.  Просто фурия какая-то. Нет, все-таки раньше она такой не была. Полнеть она начала после долгого приема гормональных средств, которыми ее пичкали в детстве. У Марины было серьезное нервное заболевание, проявляющееся внешне в периодических, громких и насильственных похрюкиваниях, как будто она собирается харкнуть. Виктор не спал с ней в одной постели, брезговал, и каждый раз выпроваживал ее ночевать в комнату матери. Для Марины это, впрочем, было в порядке вещей. Она подчинялась мужу беспрекословно, молилась на него, как на бога, он был первым и единственным ее мужчиной, ради него она была готова на многое, а без него, наверное, умерла бы. Поэтому она стала его рабой, выполняла малейшую его прихоть, боялась, уважала и т.д.

Сам Виктор Рябцев – низкорослый, коренастый, смуглый, толстогубый мужчина, с круглой плешивой головой. Говорил он быстро, тараторил, заикался, а его неопределенного цвета быстрые внимательные глазки бегло и насмешливо взглядывали на собеседника. Жену свою он не ставил ни во что. Приходя с работы, домой, он вынимал из сумки мороженую курицу, только что купленную, Марина ее размораживала, готовила, и Виктор съедал ее всю, ни кусочка не оставив жене. Иногда он до поздней ночи играл в автоматы в игровом салоне. Денег он жене почти не давал, и тратил все на себя. Марина, однако, ухитрялась что-то экономить, откладывая деньги из своей пенсии по инвалидности. Сама она вообще мало ела.   

 

Рябцевы всячески противились посещениям Галины Ивановны. Например, когда она звонила матери, они намеренно не брали трубку. Им было неприятно, когда она приходит.

Однажды, когда Рябцевых не было дома, Галина Ивановна, человек, вобщем-то веселый, любивший пошутить, вошла к ним в комнату и шутки ради водрузила на комод маленькую, смешную фигурку дворника с комически-свирепым лицом. У Галины Ивановны  было хорошее настроение, и она просто хотела немного рассмешить Рябцевых, ничего более. Однако, вечером, после того, как фигурку обнаружили, Виктор голосом, полным обиды, жаловался жене:

- Вот, разорили наше гнездо. Я ведь к матери-то в комнату не вхожу, а они че хотят, то и воротят. Это она специально, твоя сестренка. Вот, мол, вам образина, полюбуйтесь на себя… Она это не случайно все. Смотри, Мариш, как бы чего не вышло…

Марина молчала и похрюкивала.

- Да хватит ты! – неожиданно закричал на нее Виктор, – Сидишь тут, хрюкаешь, как боров. Не могу больше видеть твою рожу! Пшла отсюда!.. – Виктор никогда не кричал на нее, никто этого не слышал, а только злобно шипел или молча тыкал кулаком в ее жирную спину. В этот раз он вдруг закричал. Марина сидела, свесив руки, и тупо смотрела на него.

- Что пялишься, – злобно тараторил Виктор, выпучив глаза, – Отродье… Пшла на кухню, я сказал…

- Ну-ну, – огрызнулась Марина, – Не ори… – и вышла из комнаты. На кухне она, ворча,  посмотрела в окно, открыла холодильник и достала оттуда пакет молока. Чутко прислушиваясь к тому, что делается в соседней комнате, она взрезала кончик пакета, вылила молоко в объемистый бокал и выпила все до дна.  

На кухню вошла Галина Ивановна. Увидев сестру, Марина поджала губы и выпалила:

- Зачем в нашу комнату лезешь! Забирай своего гнома…

- Да ладно, – смеясь, ответила Галина Ивановна, – Я ведь пошутила.

- Пошутила! – Марина вышла из кухни, хлопнув дверью.

 

После того, как Галина Ивановна ушла к себе домой, Марина снова вернулась на кухню. Она просидела там весь вечер одна. Муж не желал ее видеть, а в комнату к матери ей идти не хотелось. Марина злилась на сестру, на мать. На Виктора она зла не держала. Ей было только очень тоскливо из-за того, что он ее не любит. Обидно было до слез, что он выгнал ее из комнаты, но такой уж он. Нет, ей и в голову не приходило его ненавидеть, наоборот, она испытывала, пожалуй, противоположные чувства. Она, как преданная собака, любила его еще сильнее после каждого очередного толчка. Это походило на какой-то даже мазохизм, но что ей до того. У нее был ее мужчина, а это главное. В юности молодые люди шарахались от нее, как от чумы, насмехались. В конце концов, Марина настолько к этому привыкла, что ей стало все равно. Старшая сестра, тем не менее, пользовалась спросом. У Галины всегда было множество поклонников и в школе, и в институте. У Марины никого не было. Она вышла за Виктора почти в сорок лет. Тогда она и подумать не могла, что он женился на ней из-за квартиры. Это потом стало ясно. Он сам однажды ей сказал об этом. Ну, что, дескать, она уродина и все такое, а он, Виктор, себя уважает и, понятное дело, не женился бы на ней ни за что, если бы не жилье. Так прямо и сказал. Ей, конечно, было обидно, но она и это проглотила.

 

Виктор Рябцев в последнее время не пил. Закодировался. Раньше в канавах валялся, потом понял, что это не для него. Нет, у него были другие планы. По характеру он был труслив и завистлив, злопамятен, и хоть и имел сильную склонность к пьянству, стойко держался который год. Вообще, истинно завистливые люди редко спиваются по-настоящему. Их всегда жжет изнутри какой-то неугасимый огонь, и даже вино не в силах этот огонь затушить. Таков был Виктор. Ему, с детства обделенному родительской лаской, вечно понукаемому, подавляемому и презираемому отцом, всегда казалось, что настоящее счастье – жить одному. В детстве, когда у маленького Вити было продолжительное расстройство кишечника, и он страдал частыми поносами, родители даже запрещали ему отправлять нужду, чтобы то и дело не мыть за ним горшок. Это как-то повлияло, и Виктор вырос педантом. В его характере с годами появилась некоторая сухость и сдержанность. Он с юности лелеял мечту о собственной квартире, но прожил бок о бок с родителями до сорока лет холостяком.

Была у него на протяжении нескольких лет какая-то бабенка, но это все так, не то. Когда он работал на рынке рубщиком мяса, он познакомился там с Мариной. Она торговала овощами, от хозяев. Тогда она еще не была такой безобразной. Сразу ее, раскусив, Виктор решил, что теперь у него появился плохонький, но шанс отделиться от родителей. Неважно, хотя бы и в тесную комнатушку по соседству с престарелой матерью жены. Главное, появилась надежда на собственное жилье. Виктор понял, что после смерти Маргариты Константиновны, он мог бы стать полновластным хозяином и квартиры и всего их жалкого имущества. Марина, само собой разумеется, сразу же его пропишет. Мысль об этом согревала Виктора приятным, покойным теплом.

Свадебку сыграли скромную, никаких излишеств. Была родня с обеих сторон, мать Виктора. Только отец не соизволил прийти.

 

Галина Ивановна Шелестова – человек вспыльчивый, но отходчивый. Если у них с сестрой возникали ссоры, то она же первая шла на примирение. Однажды, на Дне рождения матери, она спросила у Марины, сохранилась ли у нее старая кукла, которую той подарили когда-то в детстве. Кукла эта за ненадобностью уже много лет валялась в кладовке, покрытая толстым слоем пыли, и была теперь никому не нужна. Сначала никто не мог вспомнить, где находится кукла, только потом Маргарита Константиновна вспомнила. Зачем старшей дочери она вдруг понадобилась, было непонятно. Скорее всего, Галина просто припомнила, как в детстве они часто ссорились из-за куклы до слез, до тумаков. Ей захотелось взглянуть на ту большую, когда-то красивую и дорогую по тем временам куклу. Куклу извлекли из темного, пыльного чулана, и вот, после многолетнего заточения она снова взглянула на мир своими блекло-голубыми глазками. Это, впрочем, была уже совсем не та нарядная, великолепная кукла-девочка в ярком платье. Ее когда-то пышные золотистые волосы теперь спутались в один сплошной жесткий пучок, платьице обветшало, краска облезла, и пухлое кукольное личико приобрело теперь мертвенный, зеленоватый оттенок. Но шестидесятилетняя Галина Ивановна, увидев куклу, вдруг умилилась.

- Помнишь? – сказала она, обернувшись к сестре, и поправила очки на носу.   

Марина молча смотрела на куклу. Она, конечно, помнила, но ей было, вобщем-то, все равно.  

- Надо бы ее отмыть, причесать, – продолжала Галина, разглаживая свалявшиеся кукольные волосы.

- Да зачем она тебе? – спросила ее Маргарита Константиновна, улыбаясь, – Это ведь барахло.

- Ну, так, память. Я с собой ее возьму. Посажу дома на чебурашку, пусть сидит.

- Беда с тобой. Выброси ее лучше, – сказала старуха грубовато, но было видно, что она чем-то даже довольна.

Галина Ивановна, потеребив куклу, запихнула ее к себе в пакет.

- Полож на место, – сказала вдруг Марина без всякого выражения. Она стояла, облокотившись о косяк, и грызла ногти.

- Что? – переспросила Галина.

- Говорю, полож на место и не трогай. Не твоя кукла, – монотонно проговорила Марина, косясь на крошечную замочную скважину своей комнаты.

- Да зачем она тебе, Марин? – удивилась Галина.

- Надо. Мне ее подарили.

- Да она, сколько лет валяется, – Галина Ивановна начала уже сердиться, щеки ее побагровели, – Смотри, во что она уже превратилась! Хуже тряпки!

Она схватила пакет и вытащила оттуда куклу за волосы.

- Видишь! Зачем она тебе…

- Я сказала – надо, значит – надо… – невозмутимо ответила Марина, – Моя кукла, захочу, выкину, захочу – нет…

Галина некоторое время смотрела на сестру в недоумении, а потом вдруг беззвучно рассмеялась. Раздражение у нее, тем не менее, не исчезло.

- Марин, ты взбесилась что ли? – сказала она.

- Ты сама сбесилась…

Старуха Маргарита Константиновна встревожено переводила глаза то на старшую, то на младшую дочь. Она попыталась, было вмешаться в разговор, но ее не слышали.

Перепалка продолжалась достаточно долго. Сестры переругивались на повышенных тонах, особенно старшая. Дошло до того, что обе начали обвинять друг друга во всяких неблаговидных поступках, совершенных в детстве и прочее. Затем ссора перешла на новый этап. Стоя друг против друга в коротенькой полутемной прихожей, женщины дошли, видимо, до самой крайней степени раздражения. Марина, выбрав момент, неожиданно для старшей сестры схватилась пятерней за голову куклы и дернула ее на себя. Галина не выпускала куклу из рук. Завязалась даже небольшая потасовка.

- Ах, ты так… – приглушенно вскрикивала раскрасневшаяся Галина Ивановна, отталкивая сестру и то, и дело, поправляя очки.  

Марина молча, со злым лицом и выставленной нижней челюстью тянула куклу на себя.

Маргарита Константиновна стояла чуть поодаль и скорбно упрекала младшую дочь. 

-… Вы оба со своим Витенькой, как два паука… – говорила Галина Ивановна громко, в гневе, – Как две гадюки… Вас ведь все ненавидят…

- Твой сыночек еще хуже…и отец у него дурак…

- А твой Витенька вообще идиот, ясно? Зашла как-то к вам в берлогу, а Витенька стоит перед телевизором со спущенными штанами…

- Не ври…

В какой-то момент кукольная голова вдруг с треском оторвалась и осталась в руках у изумленной Марины.

- Вот, видишь, вот… – прошипела она.

- Ладно, Марин, хватит, – вдруг спокойно и устало произнесла Галина Ивановна, – Успокойся, подавись ты своей куклой…

- Еще «подавись», – пробубнила Марина, вырвав из рук у сестры оставшуюся часть куклы.

- Ну, ладно тебе, – говорила старшая сестра, – Давай не будем. Мы обе неправы. Ее бы на помойку лучше выбросить, эту куклу, а мы вон… Мы ведь взрослые люди, а?

Марина молчала, прижав куклу к своей жирной груди. Ее черные с проседью, прилизанные волосы облепили низкий потный лоб, спадали за воротник халата. Она вся  как-то обмякла, облокотившись о стену. Ей тоже вспомнилось детство, новенькая кукла, подаренная родителями, одинокая ненавистная юность.

- На, возьми, – сказала Марина вдруг дрогнувшим голосом, протягивая сестре куклу, – Возьми, если надо…

Галина Ивановна с удивлением посмотрела на нее.

- Ты чего, Марин?

- Ничего. Возьми куклу. Мне не надо. Ничего мне не надо, ясно?..

Старшая сестра переглянулась с матерью. Марина быстро ушла на кухню, и там, сев за стол и уронив голову на руки, разрыдалась. Старуха Маргарита Константиновна вернулась к себе в комнату. Встав перед иконкой Николая Чудотворца, она горячо зашептала, будто благодарила святого за только что свершившееся чудо в виде плачущей Марины.      

Галина Ивановна на кухне успокаивала сестру. Она даже погладила ее по волосам.

- Ну-ну-ну, – приговаривала она, – Не надо, не надо, чего уж там…

- Думаешь, мне хорошо, – всхлипывала Марина, – Я вот пойду и удавлюсь от такой жизни…Я и жить-то не хочу…

- Ну, вот выдумала, – бормотала растерянная Галина Ивановна. Она хотела еще что-то сказать, но не нашла слов, и вместо этого, наклонилась и обняла сестру.

 

Куклу с оторванной головой убрали обратно в кладовку.

Вечером пришел Сергей, сын Галины Ивановны. Это был невысокий тридцатипятилетний мужчина с приятными чертами лица, небритый, с усталыми, красноватыми глазами, в черной куртке на синтипоне. Сергей пришел поздравить бабушку, он всегда приходил ее поздравлять. Сергей работал, исправно платил алименты и учился заочно.

Виктор Сергея побаивался. Побаивался, недолюбливал и презирал. Побаивался, потому что Сергей обладал какой-то неприятной для Виктора проницательностью, был не сдержан на язык и говорил ему обидные вещи. А презирал за то, что Сергей «не умеет жить». Сергей однажды вступился за свою тетку Марину, и они с Виктором поскандалили. И он тогда сказал Виктору, что такие, как он, Виктор, в тридцатых годах строчили на соседей доносы в НКВД. Виктор никак не мог забыть эти обидные слова. Он даже не вышел из комнаты за праздничный стол, чтобы не встречаться с Сергеем. Сергей, однако, быстро, с жадностью поел на кухне, выпил рюмки две-три водки, попрощался и ушел.

Праздничный ужин прошел в молчании, Галина Ивановна ушла домой, и настал унылый, однообразный вечер, как всегда у Рябцевых. Старуха уснула рано. В комнате Виктор распекал Марину.

- Да что ты какая, вообще. Как тюфяк… Сестренка твоя, змея та еще.… Нет, с ней не так надо. Ее надо как следует, по-хорошему поддеть… Ладно, ложись сегодня здесь, к матери не ходи… – Виктор милостиво и благодушно пожал плечо жены.

 

Марине не спалось. Ей хотелось плакать, она все думала о своей жизни и обо всех счастливых девочках, которых она когда-либо встречала в детстве и юности. Все они, эти красивые, веселые девочки, всегда казались ей недосягаемыми. Марина думала, что они все до одной и теперь, спустя много лет, счастливы, и беспечны, как прежде. Иначе ведь и быть не могло.

После того, как Виктор захрапел, Марина, в бесформенной, сшитой саваном ночной сорочке, встала с кровати, нашарила в ящике комода иголку и нитки, и тихо вышла в прихожую. Включив там свет, она открыла фанерную дверцу маленькой самодельной кладовки в углу, и достала куклу. Потом она долго сидела на кухне, пытаясь пришить кукле голову. Наконец это ей удалось, но кукольная голова уже не держалась прямо, как раньше, а повисла и моталась теперь из стороны в сторону.

Марина сняла в прихожей с вешалки свой старый-престарый малиновый шарф, туго обмотала им тряпичную шейку куклы и, повернув ее во все стороны, осталась довольна результатом. Пользуясь тем, что все спят, Марина поднесла куклу к зеркалу и спросила у нее: «Ну что, нравится шарф? – и сама же ответила за куклу, имитируя тонкий детский голосок, – Спасибо, это очень хороший, чудный шарфик…»

В комнате Виктор что-то пробурчал во сне, потом еще. Марина словно опомнилась, засуетилась, быстренько впихнула куклу обратно в чулан и юркнула в комнату. Сейчас Виктор начнет кашлять, проснется, увидит, что жены рядом нет, и что-нибудь спросит. А ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. Марина вошла в комнату, посмотрела на  спящее, мясистое лицо мужа, и любовно погладила его плешивую голову. Потом осторожно, стараясь не разбудить его, влезла на кровать и укрыла одеялом свое тучное, рыхлое тело.  

 

 

 

Сергей Корнилов          

       

 

 

           

 

   

 

    

 

     

 

     

 

 

       

 

 

  

 

  

              

 

 

         

 

                

 

 

 

 

 

 

 

Кукла

Семья Рябцевых проживала втроем в тесной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Собственно, Рябцевых было двое – Марина и Виктор, муж с женой. Третьей была восьмидесятилетняя хозяйка квартиры, мать Марины. Еще у старушки была старшая дочь, Галина Ивановна Шелестова, шестидесяти лет, которая жила отдельно, вдвоем с взрослым сыном, Сергеем.

Марине Ивановне Рябцевой было, сорок восемь лет, Виктору Рябцеву тоже где-то около того. Детей у них не было.  

Сама Маргарита Константиновна, хозяйка квартиры, всю жизнь проработала на железной дороге, путейщицей. Там она, понятное дело, здоровье поизносила, однако, пережила мужа, тоже бывшего железнодорожника. Она была в свои восемьдесят с небольшим лет, в здравом уме. Передвигалась, правда, уже с трудом и была почти совсем глухая. Телевизор она смотрела в наушниках, нельзя было без них обойтись, потому что громкий звук мешал Рябцевым, и они ядовито поругивали старушку. Однако старшая дочь, часто приходившая к матери, решила, что не только громкий звук телевизора раздражает Рябцевых, и не бабушкина глухота, которая была, возможно, наоборот, весьма кстати для них, а то, что Маргарита Константиновна до сих пор еще жива, более-менее здорова, и умирать, судя по всему, не собиралась. Да ведь что можно еще подумать, видя, как старуха в одиночку убирает квартиру, сама тащится в магазин, на рынок и, мало того, еще и стирает иногда неопрятное белье своей сорокавосьмилетней дочери. Понятное дело, хотят быстрее в гроб вогнать. Так считала Галина Ивановна, человек импульсивный и прямой. Когда она появлялась у матери, то устраивала Рябцевым разнос, ругала и стыдила сестру. Виктор в такие моменты прятался в своей маленькой, тесно заставленной мебелью комнате, которая никогда не проветривалась, и где всегда стоял спертый воздух. И там, в комнате, он с жадностью прислушивался к каждому слову. Он все боялся, что теща подпишет квартиру старшей дочери. Старуха, правда, давно решила оставить все младшей. У той ведь нет ничего своего. Виктора собственные родители не жаловали, и, бывало, даже не пускали  на порог. Он, конечно, очень обижался, негодовал, но боялся, особенно отца. Родители у него были кулугуры, из тех, которые выбрасывают стакан или тарелку после чужого человека.

 

Старшая дочь Галина, глядя на старухино житье-бытье, злилась на Рябцевых из-за матери, но понимала, что увещания и ругань бесполезны. Младшую сестру она всегда считала человеком черствым, совершенно не способным ни на какие чувства, и вообще непонятно в кого она такая уродилась. С раннего детства Марина отличалась жадностью. Она жалела для сестры все вплоть до заколки. С годами эта жадность стала просто непостижимой.  Училась Марина всегда плохо, с большой натяжкой окончила школу и ПТУ, а писать вообще до сих пор толком не научилась, была неряшлива, сварлива. А посмотреть на нее, ведь совершеннейший минотавр – приземистая, жирная, с прилизанными, черными сальными волосами на приплюснутом черепе без лба, и маленькими злобными глазками.  Просто фурия какая-то. Нет, все-таки раньше она такой не была. Полнеть она начала после долгого приема гормональных средств, которыми ее пичкали в детстве. У Марины было серьезное нервное заболевание, проявляющееся внешне в периодических, громких и насильственных похрюкиваниях, как будто она собирается харкнуть. Виктор не спал с ней в одной постели, брезговал, и каждый раз выпроваживал ее ночевать в комнату матери. Для Марины это, впрочем, было в порядке вещей. Она подчинялась мужу беспрекословно, молилась на него, как на бога, он был первым и единственным ее мужчиной, ради него она была готова на многое, а без него, наверное, умерла бы. Поэтому она стала его рабой, выполняла малейшую его прихоть, боялась, уважала и т.д.

Сам Виктор Рябцев – низкорослый, коренастый, смуглый, толстогубый мужчина, с круглой плешивой головой. Говорил он быстро, тараторил, заикался, а его неопределенного цвета быстрые внимательные глазки бегло и насмешливо взглядывали на собеседника. Жену свою он не ставил ни во что. Приходя с работы, домой, он вынимал из сумки мороженую курицу, только что купленную, Марина ее размораживала, готовила, и Виктор съедал ее всю, ни кусочка не оставив жене. Иногда он до поздней ночи играл в автоматы в игровом салоне. Денег он жене почти не давал, и тратил все на себя. Марина, однако, ухитрялась что-то экономить, откладывая деньги из своей пенсии по инвалидности. Сама она вообще мало ела.   

 

Рябцевы всячески противились посещениям Галины Ивановны. Например, когда она звонила матери, они намеренно не брали трубку. Им было неприятно, когда она приходит.

Однажды, когда Рябцевых не было дома, Галина Ивановна, человек, вобщем-то веселый, любивший пошутить, вошла к ним в комнату и шутки ради водрузила на комод маленькую, смешную фигурку дворника с комически-свирепым лицом. У Галины Ивановны  было хорошее настроение, и она просто хотела немного рассмешить Рябцевых, ничего более. Однако, вечером, после того, как фигурку обнаружили, Виктор голосом, полным обиды, жаловался жене:

- Вот, разорили наше гнездо. Я ведь к матери-то в комнату не вхожу, а они че хотят, то и воротят. Это она специально, твоя сестренка. Вот, мол, вам образина, полюбуйтесь на себя… Она это не случайно все. Смотри, Мариш, как бы чего не вышло…

Марина молчала и похрюкивала.

- Да хватит ты! – неожиданно закричал на нее Виктор, – Сидишь тут, хрюкаешь, как боров. Не могу больше видеть твою рожу! Пшла отсюда!.. – Виктор никогда не кричал на нее, никто этого не слышал, а только злобно шипел или молча тыкал кулаком в ее жирную спину. В этот раз он вдруг закричал. Марина сидела, свесив руки, и тупо смотрела на него.

- Что пялишься, – злобно тараторил Виктор, выпучив глаза, – Отродье… Пшла на кухню, я сказал…

- Ну-ну, – огрызнулась Марина, – Не ори… – и вышла из комнаты. На кухне она, ворча,  посмотрела в окно, открыла холодильник и достала оттуда пакет молока. Чутко прислушиваясь к тому, что делается в соседней комнате, она взрезала кончик пакета, вылила молоко в объемистый бокал и выпила все до дна.  

На кухню вошла Галина Ивановна. Увидев сестру, Марина поджала губы и выпалила:

- Зачем в нашу комнату лезешь! Забирай своего гнома…

- Да ладно, – смеясь, ответила Галина Ивановна, – Я ведь пошутила.

- Пошутила! – Марина вышла из кухни, хлопнув дверью.

 

После того, как Галина Ивановна ушла к себе домой, Марина снова вернулась на кухню. Она просидела там весь вечер одна. Муж не желал ее видеть, а в комнату к матери ей идти не хотелось. Марина злилась на сестру, на мать. На Виктора она зла не держала. Ей было только очень тоскливо из-за того, что он ее не любит. Обидно было до слез, что он выгнал ее из комнаты, но такой уж он. Нет, ей и в голову не приходило его ненавидеть, наоборот, она испытывала, пожалуй, противоположные чувства. Она, как преданная собака, любила его еще сильнее после каждого очередного толчка. Это походило на какой-то даже мазохизм, но что ей до того. У нее был ее мужчина, а это главное. В юности молодые люди шарахались от нее, как от чумы, насмехались. В конце концов, Марина настолько к этому привыкла, что ей стало все равно. Старшая сестра, тем не менее, пользовалась спросом. У Галины всегда было множество поклонников и в школе, и в институте. У Марины никого не было. Она вышла за Виктора почти в сорок лет. Тогда она и подумать не могла, что он женился на ней из-за квартиры. Это потом стало ясно. Он сам однажды ей сказал об этом. Ну, что, дескать, она уродина и все такое, а он, Виктор, себя уважает и, понятное дело, не женился бы на ней ни за что, если бы не жилье. Так прямо и сказал. Ей, конечно, было обидно, но она и это проглотила.

 

Виктор Рябцев в последнее время не пил. Закодировался. Раньше в канавах валялся, потом понял, что это не для него. Нет, у него были другие планы. По характеру он был труслив и завистлив, злопамятен, и хоть и имел сильную склонность к пьянству, стойко держался который год. Вообще, истинно завистливые люди редко спиваются по-настоящему. Их всегда жжет изнутри какой-то неугасимый огонь, и даже вино не в силах этот огонь затушить. Таков был Виктор. Ему, с детства обделенному родительской лаской, вечно понукаемому, подавляемому и презираемому отцом, всегда казалось, что настоящее счастье – жить одному. В детстве, когда у маленького Вити было продолжительное расстройство кишечника, и он страдал частыми поносами, родители даже запрещали ему отправлять нужду, чтобы то и дело не мыть за ним горшок. Это как-то повлияло, и Виктор вырос педантом. В его характере с годами появилась некоторая сухость и сдержанность. Он с юности лелеял мечту о собственной квартире, но прожил бок о бок с родителями до сорока лет холостяком.

Была у него на протяжении нескольких лет какая-то бабенка, но это все так, не то. Когда он работал на рынке рубщиком мяса, он познакомился там с Мариной. Она торговала овощами, от хозяев. Тогда она еще не была такой безобразной. Сразу ее, раскусив, Виктор решил, что теперь у него появился плохонький, но шанс отделиться от родителей. Неважно, хотя бы и в тесную комнатушку по соседству с престарелой матерью жены. Главное, появилась надежда на собственное жилье. Виктор понял, что после смерти Маргариты Константиновны, он мог бы стать полновластным хозяином и квартиры и всего их жалкого имущества. Марина, само собой разумеется, сразу же его пропишет. Мысль об этом согревала Виктора приятным, покойным теплом.

Свадебку сыграли скромную, никаких излишеств. Была родня с обеих сторон, мать Виктора. Только отец не соизволил прийти.

 

Галина Ивановна Шелестова – человек вспыльчивый, но отходчивый. Если у них с сестрой возникали ссоры, то она же первая шла на примирение. Однажды, на Дне рождения матери, она спросила у Марины, сохранилась ли у нее старая кукла, которую той подарили когда-то в детстве. Кукла эта за ненадобностью уже много лет валялась в кладовке, покрытая толстым слоем пыли, и была теперь никому не нужна. Сначала никто не мог вспомнить, где находится кукла, только потом Маргарита Константиновна вспомнила. Зачем старшей дочери она вдруг понадобилась, было непонятно. Скорее всего, Галина просто припомнила, как в детстве они часто ссорились из-за куклы до слез, до тумаков. Ей захотелось взглянуть на ту большую, когда-то красивую и дорогую по тем временам куклу. Куклу извлекли из темного, пыльного чулана, и вот, после многолетнего заточения она снова взглянула на мир своими блекло-голубыми глазками. Это, впрочем, была уже совсем не та нарядная, великолепная кукла-девочка в ярком платье. Ее когда-то пышные золотистые волосы теперь спутались в один сплошной жесткий пучок, платьице обветшало, краска облезла, и пухлое кукольное личико приобрело теперь мертвенный, зеленоватый оттенок. Но шестидесятилетняя Галина Ивановна, увидев куклу, вдруг умилилась.

- Помнишь? – сказала она, обернувшись к сестре, и поправила очки на носу.   

Марина молча смотрела на куклу. Она, конечно, помнила, но ей было, вобщем-то, все равно.  

- Надо бы ее отмыть, причесать, – продолжала Галина, разглаживая свалявшиеся кукольные волосы.

- Да зачем она тебе? – спросила ее Маргарита Константиновна, улыбаясь, – Это ведь барахло.

- Ну, так, память. Я с собой ее возьму. Посажу дома на чебурашку, пусть сидит.

- Беда с тобой. Выброси ее лучше, – сказала старуха грубовато, но было видно, что она чем-то даже довольна.

Галина Ивановна, потеребив куклу, запихнула ее к себе в пакет.

- Полож на место, – сказала вдруг Марина без всякого выражения. Она стояла, облокотившись о косяк, и грызла ногти.

- Что? – переспросила Галина.

- Говорю, полож на место и не трогай. Не твоя кукла, – монотонно проговорила Марина, косясь на крошечную замочную скважину своей комнаты.

- Да зачем она тебе, Марин? – удивилась Галина.

- Надо. Мне ее подарили.

- Да она, сколько лет валяется, – Галина Ивановна начала уже сердиться, щеки ее побагровели, – Смотри, во что она уже превратилась! Хуже тряпки!

Она схватила пакет и вытащила оттуда куклу за волосы.

- Видишь! Зачем она тебе…

- Я сказала – надо, значит – надо… – невозмутимо ответила Марина, – Моя кукла, захочу, выкину, захочу – нет…

Галина некоторое время смотрела на сестру в недоумении, а потом вдруг беззвучно рассмеялась. Раздражение у нее, тем не менее, не исчезло.

- Марин, ты взбесилась что ли? – сказала она.

- Ты сама сбесилась…

Старуха Маргарита Константиновна встревожено переводила глаза то на старшую, то на младшую дочь. Она попыталась, было вмешаться в разговор, но ее не слышали.

Перепалка продолжалась достаточно долго. Сестры переругивались на повышенных тонах, особенно старшая. Дошло до того, что обе начали обвинять друг друга во всяких неблаговидных поступках, совершенных в детстве и прочее. Затем ссора перешла на новый этап. Стоя друг против друга в коротенькой полутемной прихожей, женщины дошли, видимо, до самой крайней степени раздражения. Марина, выбрав момент, неожиданно для старшей сестры схватилась пятерней за голову куклы и дернула ее на себя. Галина не выпускала куклу из рук. Завязалась даже небольшая потасовка.

- Ах, ты так… – приглушенно вскрикивала раскрасневшаяся Галина Ивановна, отталкивая сестру и то, и дело, поправляя очки.  

Марина молча, со злым лицом и выставленной нижней челюстью тянула куклу на себя.

Маргарита Константиновна стояла чуть поодаль и скорбно упрекала младшую дочь. 

-… Вы оба со своим Витенькой, как два паука… – говорила Галина Ивановна громко, в гневе, – Как две гадюки… Вас ведь все ненавидят…

- Твой сыночек еще хуже…и отец у него дурак…

- А твой Витенька вообще идиот, ясно? Зашла как-то к вам в берлогу, а Витенька стоит перед телевизором со спущенными штанами…

- Не ври…

В какой-то момент кукольная голова вдруг с треском оторвалась и осталась в руках у изумленной Марины.

- Вот, видишь, вот… – прошипела она.

- Ладно, Марин, хватит, – вдруг спокойно и устало произнесла Галина Ивановна, – Успокойся, подавись ты своей куклой…

- Еще «подавись», – пробубнила Марина, вырвав из рук у сестры оставшуюся часть куклы.

- Ну, ладно тебе, – говорила старшая сестра, – Давай не будем. Мы обе неправы. Ее бы на помойку лучше выбросить, эту куклу, а мы вон… Мы ведь взрослые люди, а?

Марина молчала, прижав куклу к своей жирной груди. Ее черные с проседью, прилизанные волосы облепили низкий потный лоб, спадали за воротник халата. Она вся  как-то обмякла, облокотившись о стену. Ей тоже вспомнилось детство, новенькая кукла, подаренная родителями, одинокая ненавистная юность.

- На, возьми, – сказала Марина вдруг дрогнувшим голосом, протягивая сестре куклу, – Возьми, если надо…

Галина Ивановна с удивлением посмотрела на нее.

- Ты чего, Марин?

- Ничего. Возьми куклу. Мне не надо. Ничего мне не надо, ясно?..

Старшая сестра переглянулась с матерью. Марина быстро ушла на кухню, и там, сев за стол и уронив голову на руки, разрыдалась. Старуха Маргарита Константиновна вернулась к себе в комнату. Встав перед иконкой Николая Чудотворца, она горячо зашептала, будто благодарила святого за только что свершившееся чудо в виде плачущей Марины.      

Галина Ивановна на кухне успокаивала сестру. Она даже погладила ее по волосам.

- Ну-ну-ну, – приговаривала она, – Не надо, не надо, чего уж там…

- Думаешь, мне хорошо, – всхлипывала Марина, – Я вот пойду и удавлюсь от такой жизни…Я и жить-то не хочу…

- Ну, вот выдумала, – бормотала растерянная Галина Ивановна. Она хотела еще что-то сказать, но не нашла слов, и вместо этого, наклонилась и обняла сестру.

 

Куклу с оторванной головой убрали обратно в кладовку.

Вечером пришел Сергей, сын Галины Ивановны. Это был невысокий тридцатипятилетний мужчина с приятными чертами лица, небритый, с усталыми, красноватыми глазами, в черной куртке на синтипоне. Сергей пришел поздравить бабушку, он всегда приходил ее поздравлять. Сергей работал, исправно платил алименты и учился заочно.

Виктор Сергея побаивался. Побаивался, недолюбливал и презирал. Побаивался, потому что Сергей обладал какой-то неприятной для Виктора проницательностью, был не сдержан на язык и говорил ему обидные вещи. А презирал за то, что Сергей «не умеет жить». Сергей однажды вступился за свою тетку Марину, и они с Виктором поскандалили. И он тогда сказал Виктору, что такие, как он, Виктор, в тридцатых годах строчили на соседей доносы в НКВД. Виктор никак не мог забыть эти обидные слова. Он даже не вышел из комнаты за праздничный стол, чтобы не встречаться с Сергеем. Сергей, однако, быстро, с жадностью поел на кухне, выпил рюмки две-три водки, попрощался и ушел.

Праздничный ужин прошел в молчании, Галина Ивановна ушла домой, и настал унылый, однообразный вечер, как всегда у Рябцевых. Старуха уснула рано. В комнате Виктор распекал Марину.

- Да что ты какая, вообще. Как тюфяк… Сестренка твоя, змея та еще.… Нет, с ней не так надо. Ее надо как следует, по-хорошему поддеть… Ладно, ложись сегодня здесь, к матери не ходи… – Виктор милостиво и благодушно пожал плечо жены.

 

Марине не спалось. Ей хотелось плакать, она все думала о своей жизни и обо всех счастливых девочках, которых она когда-либо встречала в детстве и юности. Все они, эти красивые, веселые девочки, всегда казались ей недосягаемыми. Марина думала, что они все до одной и теперь, спустя много лет, счастливы, и беспечны, как прежде. Иначе ведь и быть не могло.

После того, как Виктор захрапел, Марина, в бесформенной, сшитой саваном ночной сорочке, встала с кровати, нашарила в ящике комода иголку и нитки, и тихо вышла в прихожую. Включив там свет, она открыла фанерную дверцу маленькой самодельной кладовки в углу, и достала куклу. Потом она долго сидела на кухне, пытаясь пришить кукле голову. Наконец это ей удалось, но кукольная голова уже не держалась прямо, как раньше, а повисла и моталась теперь из стороны в сторону.

Марина сняла в прихожей с вешалки свой старый-престарый малиновый шарф, туго обмотала им тряпичную шейку куклы и, повернув ее во все стороны, осталась довольна результатом. Пользуясь тем, что все спят, Марина поднесла куклу к зеркалу и спросила у нее: «Ну что, нравится шарф? – и сама же ответила за куклу, имитируя тонкий детский голосок, – Спасибо, это очень хороший, чудный шарфик…»

В комнате Виктор что-то пробурчал во сне, потом еще. Марина словно опомнилась, засуетилась, быстренько впихнула куклу обратно в чулан и юркнула в комнату. Сейчас Виктор начнет кашлять, проснется, увидит, что жены рядом нет, и что-нибудь спросит. А ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. Марина вошла в комнату, посмотрела на  спящее, мясистое лицо мужа, и любовно погладила его плешивую голову. Потом осторожно, стараясь не разбудить его, влезла на кровать и укрыла одеялом свое тучное, рыхлое тело.  

 

 

 

Сергей Корнилов          

       

 

 

           

 

   

 

    

 

     

 

     

 

 

       

 

 

  

 

  

              

 

 

         

 

                

 

 

 

 

 

 

Кукла

Семья Рябцевых проживала втроем в тесной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Собственно, Рябцевых было двое – Марина и Виктор, муж с женой. Третьей была восьмидесятилетняя хозяйка квартиры, мать Марины. Еще у старушки была старшая дочь, Галина Ивановна Шелестова, шестидесяти лет, которая жила отдельно, вдвоем с взрослым сыном, Сергеем.

Марине Ивановне Рябцевой было, сорок восемь лет, Виктору Рябцеву тоже где-то около того. Детей у них не было.  

Сама Маргарита Константиновна, хозяйка квартиры, всю жизнь проработала на железной дороге, путейщицей. Там она, понятное дело, здоровье поизносила, однако, пережила мужа, тоже бывшего железнодорожника. Она была в свои восемьдесят с небольшим лет, в здравом уме. Передвигалась, правда, уже с трудом и была почти совсем глухая. Телевизор она смотрела в наушниках, нельзя было без них обойтись, потому что громкий звук мешал Рябцевым, и они ядовито поругивали старушку. Однако старшая дочь, часто приходившая к матери, решила, что не только громкий звук телевизора раздражает Рябцевых, и не бабушкина глухота, которая была, возможно, наоборот, весьма кстати для них, а то, что Маргарита Константиновна до сих пор еще жива, более-менее здорова, и умирать, судя по всему, не собиралась. Да ведь что можно еще подумать, видя, как старуха в одиночку убирает квартиру, сама тащится в магазин, на рынок и, мало того, еще и стирает иногда неопрятное белье своей сорокавосьмилетней дочери. Понятное дело, хотят быстрее в гроб вогнать. Так считала Галина Ивановна, человек импульсивный и прямой. Когда она появлялась у матери, то устраивала Рябцевым разнос, ругала и стыдила сестру. Виктор в такие моменты прятался в своей маленькой, тесно заставленной мебелью комнате, которая никогда не проветривалась, и где всегда стоял спертый воздух. И там, в комнате, он с жадностью прислушивался к каждому слову. Он все боялся, что теща подпишет квартиру старшей дочери. Старуха, правда, давно решила оставить все младшей. У той ведь нет ничего своего. Виктора собственные родители не жаловали, и, бывало, даже не пускали  на порог. Он, конечно, очень обижался, негодовал, но боялся, особенно отца. Родители у него были кулугуры, из тех, которые выбрасывают стакан или тарелку после чужого человека.

 

Старшая дочь Галина, глядя на старухино житье-бытье, злилась на Рябцевых из-за матери, но понимала, что увещания и ругань бесполезны. Младшую сестру она всегда считала человеком черствым, совершенно не способным ни на какие чувства, и вообще непонятно в кого она такая уродилась. С раннего детства Марина отличалась жадностью. Она жалела для сестры все вплоть до заколки. С годами эта жадность стала просто непостижимой.  Училась Марина всегда плохо, с большой натяжкой окончила школу и ПТУ, а писать вообще до сих пор толком не научилась, была неряшлива, сварлива. А посмотреть на нее, ведь совершеннейший минотавр – приземистая, жирная, с прилизанными, черными сальными волосами на приплюснутом черепе без лба, и маленькими злобными глазками.  Просто фурия какая-то. Нет, все-таки раньше она такой не была. Полнеть она начала после долгого приема гормональных средств, которыми ее пичкали в детстве. У Марины было серьезное нервное заболевание, проявляющееся внешне в периодических, громких и насильственных похрюкиваниях, как будто она собирается харкнуть. Виктор не спал с ней в одной постели, брезговал, и каждый раз выпроваживал ее ночевать в комнату матери. Для Марины это, впрочем, было в порядке вещей. Она подчинялась мужу беспрекословно, молилась на него, как на бога, он был первым и единственным ее мужчиной, ради него она была готова на многое, а без него, наверное, умерла бы. Поэтому она стала его рабой, выполняла малейшую его прихоть, боялась, уважала и т.д.

Сам Виктор Рябцев – низкорослый, коренастый, смуглый, толстогубый мужчина, с круглой плешивой головой. Говорил он быстро, тараторил, заикался, а его неопределенного цвета быстрые внимательные глазки бегло и насмешливо взглядывали на собеседника. Жену свою он не ставил ни во что. Приходя с работы, домой, он вынимал из сумки мороженую курицу, только что купленную, Марина ее размораживала, готовила, и Виктор съедал ее всю, ни кусочка не оставив жене. Иногда он до поздней ночи играл в автоматы в игровом салоне. Денег он жене почти не давал, и тратил все на себя. Марина, однако, ухитрялась что-то экономить, откладывая деньги из своей пенсии по инвалидности. Сама она вообще мало ела.   

 

Рябцевы всячески противились посещениям Галины Ивановны. Например, когда она звонила матери, они намеренно не брали трубку. Им было неприятно, когда она приходит.

Однажды, когда Рябцевых не было дома, Галина Ивановна, человек, вобщем-то веселый, любивший пошутить, вошла к ним в комнату и шутки ради водрузила на комод маленькую, смешную фигурку дворника с комически-свирепым лицом. У Галины Ивановны  было хорошее настроение, и она просто хотела немного рассмешить Рябцевых, ничего более. Однако, вечером, после того, как фигурку обнаружили, Виктор голосом, полным обиды, жаловался жене:

- Вот, разорили наше гнездо. Я ведь к матери-то в комнату не вхожу, а они че хотят, то и воротят. Это она специально, твоя сестренка. Вот, мол, вам образина, полюбуйтесь на себя… Она это не случайно все. Смотри, Мариш, как бы чего не вышло…

Марина молчала и похрюкивала.

- Да хватит ты! – неожиданно закричал на нее Виктор, – Сидишь тут, хрюкаешь, как боров. Не могу больше видеть твою рожу! Пшла отсюда!.. – Виктор никогда не кричал на нее, никто этого не слышал, а только злобно шипел или молча тыкал кулаком в ее жирную спину. В этот раз он вдруг закричал. Марина сидела, свесив руки, и тупо смотрела на него.

- Что пялишься, – злобно тараторил Виктор, выпучив глаза, – Отродье… Пшла на кухню, я сказал…

- Ну-ну, – огрызнулась Марина, – Не ори… – и вышла из комнаты. На кухне она, ворча,  посмотрела в окно, открыла холодильник и достала оттуда пакет молока. Чутко прислушиваясь к тому, что делается в соседней комнате, она взрезала кончик пакета, вылила молоко в объемистый бокал и выпила все до дна.  

На кухню вошла Галина Ивановна. Увидев сестру, Марина поджала губы и выпалила:

- Зачем в нашу комнату лезешь! Забирай своего гнома…

- Да ладно, – смеясь, ответила Галина Ивановна, – Я ведь пошутила.

- Пошутила! – Марина вышла из кухни, хлопнув дверью.

 

После того, как Галина Ивановна ушла к себе домой, Марина снова вернулась на кухню. Она просидела там весь вечер одна. Муж не желал ее видеть, а в комнату к матери ей идти не хотелось. Марина злилась на сестру, на мать. На Виктора она зла не держала. Ей было только очень тоскливо из-за того, что он ее не любит. Обидно было до слез, что он выгнал ее из комнаты, но такой уж он. Нет, ей и в голову не приходило его ненавидеть, наоборот, она испытывала, пожалуй, противоположные чувства. Она, как преданная собака, любила его еще сильнее после каждого очередного толчка. Это походило на какой-то даже мазохизм, но что ей до того. У нее был ее мужчина, а это главное. В юности молодые люди шарахались от нее, как от чумы, насмехались. В конце концов, Марина настолько к этому привыкла, что ей стало все равно. Старшая сестра, тем не менее, пользовалась спросом. У Галины всегда было множество поклонников и в школе, и в институте. У Марины никого не было. Она вышла за Виктора почти в сорок лет. Тогда она и подумать не могла, что он женился на ней из-за квартиры. Это потом стало ясно. Он сам однажды ей сказал об этом. Ну, что, дескать, она уродина и все такое, а он, Виктор, себя уважает и, понятное дело, не женился бы на ней ни за что, если бы не жилье. Так прямо и сказал. Ей, конечно, было обидно, но она и это проглотила.

 

Виктор Рябцев в последнее время не пил. Закодировался. Раньше в канавах валялся, потом понял, что это не для него. Нет, у него были другие планы. По характеру он был труслив и завистлив, злопамятен, и хоть и имел сильную склонность к пьянству, стойко держался который год. Вообще, истинно завистливые люди редко спиваются по-настоящему. Их всегда жжет изнутри какой-то неугасимый огонь, и даже вино не в силах этот огонь затушить. Таков был Виктор. Ему, с детства обделенному родительской лаской, вечно понукаемому, подавляемому и презираемому отцом, всегда казалось, что настоящее счастье – жить одному. В детстве, когда у маленького Вити было продолжительное расстройство кишечника, и он страдал частыми поносами, родители даже запрещали ему отправлять нужду, чтобы то и дело не мыть за ним горшок. Это как-то повлияло, и Виктор вырос педантом. В его характере с годами появилась некоторая сухость и сдержанность. Он с юности лелеял мечту о собственной квартире, но прожил бок о бок с родителями до сорока лет холостяком.

Была у него на протяжении нескольких лет какая-то бабенка, но это все так, не то. Когда он работал на рынке рубщиком мяса, он познакомился там с Мариной. Она торговала овощами, от хозяев. Тогда она еще не была такой безобразной. Сразу ее, раскусив, Виктор решил, что теперь у него появился плохонький, но шанс отделиться от родителей. Неважно, хотя бы и в тесную комнатушку по соседству с престарелой матерью жены. Главное, появилась надежда на собственное жилье. Виктор понял, что после смерти Маргариты Константиновны, он мог бы стать полновластным хозяином и квартиры и всего их жалкого имущества. Марина, само собой разумеется, сразу же его пропишет. Мысль об этом согревала Виктора приятным, покойным теплом.

Свадебку сыграли скромную, никаких излишеств. Была родня с обеих сторон, мать Виктора. Только отец не соизволил прийти.

 

Галина Ивановна Шелестова – человек вспыльчивый, но отходчивый. Если у них с сестрой возникали ссоры, то она же первая шла на примирение. Однажды, на Дне рождения матери, она спросила у Марины, сохранилась ли у нее старая кукла, которую той подарили когда-то в детстве. Кукла эта за ненадобностью уже много лет валялась в кладовке, покрытая толстым слоем пыли, и была теперь никому не нужна. Сначала никто не мог вспомнить, где находится кукла, только потом Маргарита Константиновна вспомнила. Зачем старшей дочери она вдруг понадобилась, было непонятно. Скорее всего, Галина просто припомнила, как в детстве они часто ссорились из-за куклы до слез, до тумаков. Ей захотелось взглянуть на ту большую, когда-то красивую и дорогую по тем временам куклу. Куклу извлекли из темного, пыльного чулана, и вот, после многолетнего заточения она снова взглянула на мир своими блекло-голубыми глазками. Это, впрочем, была уже совсем не та нарядная, великолепная кукла-девочка в ярком платье. Ее когда-то пышные золотистые волосы теперь спутались в один сплошной жесткий пучок, платьице обветшало, краска облезла, и пухлое кукольное личико приобрело теперь мертвенный, зеленоватый оттенок. Но шестидесятилетняя Галина Ивановна, увидев куклу, вдруг умилилась.

- Помнишь? – сказала она, обернувшись к сестре, и поправила очки на носу.   

Марина молча смотрела на куклу. Она, конечно, помнила, но ей было, вобщем-то, все равно.  

- Надо бы ее отмыть, причесать, – продолжала Галина, разглаживая свалявшиеся кукольные волосы.

- Да зачем она тебе? – спросила ее Маргарита Константиновна, улыбаясь, – Это ведь барахло.

- Ну, так, память. Я с собой ее возьму. Посажу дома на чебурашку, пусть сидит.

- Беда с тобой. Выброси ее лучше, – сказала старуха грубовато, но было видно, что она чем-то даже довольна.

Галина Ивановна, потеребив куклу, запихнула ее к себе в пакет.

- Полож на место, – сказала вдруг Марина без всякого выражения. Она стояла, облокотившись о косяк, и грызла ногти.

- Что? – переспросила Галина.

- Говорю, полож на место и не трогай. Не твоя кукла, – монотонно проговорила Марина, косясь на крошечную замочную скважину своей комнаты.

- Да зачем она тебе, Марин? – удивилась Галина.

- Надо. Мне ее подарили.

- Да она, сколько лет валяется, – Галина Ивановна начала уже сердиться, щеки ее побагровели, – Смотри, во что она уже превратилась! Хуже тряпки!

Она схватила пакет и вытащила оттуда куклу за волосы.

- Видишь! Зачем она тебе…

- Я сказала – надо, значит – надо… – невозмутимо ответила Марина, – Моя кукла, захочу, выкину, захочу – нет…

Галина некоторое время смотрела на сестру в недоумении, а потом вдруг беззвучно рассмеялась. Раздражение у нее, тем не менее, не исчезло.

- Марин, ты взбесилась что ли? – сказала она.

- Ты сама сбесилась…

Старуха Маргарита Константиновна встревожено переводила глаза то на старшую, то на младшую дочь. Она попыталась, было вмешаться в разговор, но ее не слышали.

Перепалка продолжалась достаточно долго. Сестры переругивались на повышенных тонах, особенно старшая. Дошло до того, что обе начали обвинять друг друга во всяких неблаговидных поступках, совершенных в детстве и прочее. Затем ссора перешла на новый этап. Стоя друг против друга в коротенькой полутемной прихожей, женщины дошли, видимо, до самой крайней степени раздражения. Марина, выбрав момент, неожиданно для старшей сестры схватилась пятерней за голову куклы и дернула ее на себя. Галина не выпускала куклу из рук. Завязалась даже небольшая потасовка.

- Ах, ты так… – приглушенно вскрикивала раскрасневшаяся Галина Ивановна, отталкивая сестру и то, и дело, поправляя очки.  

Марина молча, со злым лицом и выставленной нижней челюстью тянула куклу на себя.

Маргарита Константиновна стояла чуть поодаль и скорбно упрекала младшую дочь. 

-… Вы оба со своим Витенькой, как два паука… – говорила Галина Ивановна громко, в гневе, – Как две гадюки… Вас ведь все ненавидят…

- Твой сыночек еще хуже…и отец у него дурак…

- А твой Витенька вообще идиот, ясно? Зашла как-то к вам в берлогу, а Витенька стоит перед телевизором со спущенными штанами…

- Не ври…

В какой-то момент кукольная голова вдруг с треском оторвалась и осталась в руках у изумленной Марины.

- Вот, видишь, вот… – прошипела она.

- Ладно, Марин, хватит, – вдруг спокойно и устало произнесла Галина Ивановна, – Успокойся, подавись ты своей куклой…

- Еще «подавись», – пробубнила Марина, вырвав из рук у сестры оставшуюся часть куклы.

- Ну, ладно тебе, – говорила старшая сестра, – Давай не будем. Мы обе неправы. Ее бы на помойку лучше выбросить, эту куклу, а мы вон… Мы ведь взрослые люди, а?

Марина молчала, прижав куклу к своей жирной груди. Ее черные с проседью, прилизанные волосы облепили низкий потный лоб, спадали за воротник халата. Она вся  как-то обмякла, облокотившись о стену. Ей тоже вспомнилось детство, новенькая кукла, подаренная родителями, одинокая ненавистная юность.

- На, возьми, – сказала Марина вдруг дрогнувшим голосом, протягивая сестре куклу, – Возьми, если надо…

Галина Ивановна с удивлением посмотрела на нее.

- Ты чего, Марин?

- Ничего. Возьми куклу. Мне не надо. Ничего мне не надо, ясно?..

Старшая сестра переглянулась с матерью. Марина быстро ушла на кухню, и там, сев за стол и уронив голову на руки, разрыдалась. Старуха Маргарита Константиновна вернулась к себе в комнату. Встав перед иконкой Николая Чудотворца, она горячо зашептала, будто благодарила святого за только что свершившееся чудо в виде плачущей Марины.      

Галина Ивановна на кухне успокаивала сестру. Она даже погладила ее по волосам.

- Ну-ну-ну, – приговаривала она, – Не надо, не надо, чего уж там…

- Думаешь, мне хорошо, – всхлипывала Марина, – Я вот пойду и удавлюсь от такой жизни…Я и жить-то не хочу…

- Ну, вот выдумала, – бормотала растерянная Галина Ивановна. Она хотела еще что-то сказать, но не нашла слов, и вместо этого, наклонилась и обняла сестру.

 

Куклу с оторванной головой убрали обратно в кладовку.

Вечером пришел Сергей, сын Галины Ивановны. Это был невысокий тридцатипятилетний мужчина с приятными чертами лица, небритый, с усталыми, красноватыми глазами, в черной куртке на синтипоне. Сергей пришел поздравить бабушку, он всегда приходил ее поздравлять. Сергей работал, исправно платил алименты и учился заочно.

Виктор Сергея побаивался. Побаивался, недолюбливал и презирал. Побаивался, потому что Сергей обладал какой-то неприятной для Виктора проницательностью, был не сдержан на язык и говорил ему обидные вещи. А презирал за то, что Сергей «не умеет жить». Сергей однажды вступился за свою тетку Марину, и они с Виктором поскандалили. И он тогда сказал Виктору, что такие, как он, Виктор, в тридцатых годах строчили на соседей доносы в НКВД. Виктор никак не мог забыть эти обидные слова. Он даже не вышел из комнаты за праздничный стол, чтобы не встречаться с Сергеем. Сергей, однако, быстро, с жадностью поел на кухне, выпил рюмки две-три водки, попрощался и ушел.

Праздничный ужин прошел в молчании, Галина Ивановна ушла домой, и настал унылый, однообразный вечер, как всегда у Рябцевых. Старуха уснула рано. В комнате Виктор распекал Марину.

- Да что ты какая, вообще. Как тюфяк… Сестренка твоя, змея та еще.… Нет, с ней не так надо. Ее надо как следует, по-хорошему поддеть… Ладно, ложись сегодня здесь, к матери не ходи… – Виктор милостиво и благодушно пожал плечо жены.

 

Марине не спалось. Ей хотелось плакать, она все думала о своей жизни и обо всех счастливых девочках, которых она когда-либо встречала в детстве и юности. Все они, эти красивые, веселые девочки, всегда казались ей недосягаемыми. Марина думала, что они все до одной и теперь, спустя много лет, счастливы, и беспечны, как прежде. Иначе ведь и быть не могло.

После того, как Виктор захрапел, Марина, в бесформенной, сшитой саваном ночной сорочке, встала с кровати, нашарила в ящике комода иголку и нитки, и тихо вышла в прихожую. Включив там свет, она открыла фанерную дверцу маленькой самодельной кладовки в углу, и достала куклу. Потом она долго сидела на кухне, пытаясь пришить кукле голову. Наконец это ей удалось, но кукольная голова уже не держалась прямо, как раньше, а повисла и моталась теперь из стороны в сторону.

Марина сняла в прихожей с вешалки свой старый-престарый малиновый шарф, туго обмотала им тряпичную шейку куклы и, повернув ее во все стороны, осталась довольна результатом. Пользуясь тем, что все спят, Марина поднесла куклу к зеркалу и спросила у нее: «Ну что, нравится шарф? – и сама же ответила за куклу, имитируя тонкий детский голосок, – Спасибо, это очень хороший, чудный шарфик…»

В комнате Виктор что-то пробурчал во сне, потом еще. Марина словно опомнилась, засуетилась, быстренько впихнула куклу обратно в чулан и юркнула в комнату. Сейчас Виктор начнет кашлять, проснется, увидит, что жены рядом нет, и что-нибудь спросит. А ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. Марина вошла в комнату, посмотрела на  спящее, мясистое лицо мужа, и любовно погладила его плешивую голову. Потом осторожно, стараясь не разбудить его, влезла на кровать и укрыла одеялом свое тучное, рыхлое тело.  

 

 

 

Сергей Корнилов          

       

 

 

           

 

   

 

    

 

     

 

     

 

 

       

 

 

  

 

  

              

 

 

         

 

                

 

 

 

 

 

 

Кукла

Семья Рябцевых проживала втроем в тесной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Собственно, Рябцевых было двое – Марина и Виктор, муж с женой. Третьей была восьмидесятилетняя хозяйка квартиры, мать Марины. Еще у старушки была старшая дочь, Галина Ивановна Шелестова, шестидесяти лет, которая жила отдельно, вдвоем с взрослым сыном, Сергеем.

Марине Ивановне Рябцевой было, сорок восемь лет, Виктору Рябцеву тоже где-то около того. Детей у них не было.  

Сама Маргарита Константиновна, хозяйка квартиры, всю жизнь проработала на железной дороге, путейщицей. Там она, понятное дело, здоровье поизносила, однако, пережила мужа, тоже бывшего железнодорожника. Она была в свои восемьдесят с небольшим лет, в здравом уме. Передвигалась, правда, уже с трудом и была почти совсем глухая. Телевизор она смотрела в наушниках, нельзя было без них обойтись, потому что громкий звук мешал Рябцевым, и они ядовито поругивали старушку. Однако старшая дочь, часто приходившая к матери, решила, что не только громкий звук телевизора раздражает Рябцевых, и не бабушкина глухота, которая была, возможно, наоборот, весьма кстати для них, а то, что Маргарита Константиновна до сих пор еще жива, более-менее здорова, и умирать, судя по всему, не собиралась. Да ведь что можно еще подумать, видя, как старуха в одиночку убирает квартиру, сама тащится в магазин, на рынок и, мало того, еще и стирает иногда неопрятное белье своей сорокавосьмилетней дочери. Понятное дело, хотят быстрее в гроб вогнать. Так считала Галина Ивановна, человек импульсивный и прямой. Когда она появлялась у матери, то устраивала Рябцевым разнос, ругала и стыдила сестру. Виктор в такие моменты прятался в своей маленькой, тесно заставленной мебелью комнате, которая никогда не проветривалась, и где всегда стоял спертый воздух. И там, в комнате, он с жадностью прислушивался к каждому слову. Он все боялся, что теща подпишет квартиру старшей дочери. Старуха, правда, давно решила оставить все младшей. У той ведь нет ничего своего. Виктора собственные родители не жаловали, и, бывало, даже не пускали  на порог. Он, конечно, очень обижался, негодовал, но боялся, особенно отца. Родители у него были кулугуры, из тех, которые выбрасывают стакан или тарелку после чужого человека.

 

Старшая дочь Галина, глядя на старухино житье-бытье, злилась на Рябцевых из-за матери, но понимала, что увещания и ругань бесполезны. Младшую сестру она всегда считала человеком черствым, совершенно не способным ни на какие чувства, и вообще непонятно в кого она такая уродилась. С раннего детства Марина отличалась жадностью. Она жалела для сестры все вплоть до заколки. С годами эта жадность стала просто непостижимой.  Училась Марина всегда плохо, с большой натяжкой окончила школу и ПТУ, а писать вообще до сих пор толком не научилась, была неряшлива, сварлива. А посмотреть на нее, ведь совершеннейший минотавр – приземистая, жирная, с прилизанными, черными сальными волосами на приплюснутом черепе без лба, и маленькими злобными глазками.  Просто фурия какая-то. Нет, все-таки раньше она такой не была. Полнеть она начала после долгого приема гормональных средств, которыми ее пичкали в детстве. У Марины было серьезное нервное заболевание, проявляющееся внешне в периодических, громких и насильственных похрюкиваниях, как будто она собирается харкнуть. Виктор не спал с ней в одной постели, брезговал, и каждый раз выпроваживал ее ночевать в комнату матери. Для Марины это, впрочем, было в порядке вещей. Она подчинялась мужу беспрекословно, молилась на него, как на бога, он был первым и единственным ее мужчиной, ради него она была готова на многое, а без него, наверное, умерла бы. Поэтому она стала его рабой, выполняла малейшую его прихоть, боялась, уважала и т.д.

Сам Виктор Рябцев – низкорослый, коренастый, смуглый, толстогубый мужчина, с круглой плешивой головой. Говорил он быстро, тараторил, заикался, а его неопределенного цвета быстрые внимательные глазки бегло и насмешливо взглядывали на собеседника. Жену свою он не ставил ни во что. Приходя с работы, домой, он вынимал из сумки мороженую курицу, только что купленную, Марина ее размораживала, готовила, и Виктор съедал ее всю, ни кусочка не оставив жене. Иногда он до поздней ночи играл в автоматы в игровом салоне. Денег он жене почти не давал, и тратил все на себя. Марина, однако, ухитрялась что-то экономить, откладывая деньги из своей пенсии по инвалидности. Сама она вообще мало ела.   

 

Рябцевы всячески противились посещениям Галины Ивановны. Например, когда она звонила матери, они намеренно не брали трубку. Им было неприятно, когда она приходит.

Однажды, когда Рябцевых не было дома, Галина Ивановна, человек, вобщем-то веселый, любивший пошутить, вошла к ним в комнату и шутки ради водрузила на комод маленькую, смешную фигурку дворника с комически-свирепым лицом. У Галины Ивановны  было хорошее настроение, и она просто хотела немного рассмешить Рябцевых, ничего более. Однако, вечером, после того, как фигурку обнаружили, Виктор голосом, полным обиды, жаловался жене:

- Вот, разорили наше гнездо. Я ведь к матери-то в комнату не вхожу, а они че хотят, то и воротят. Это она специально, твоя сестренка. Вот, мол, вам образина, полюбуйтесь на себя… Она это не случайно все. Смотри, Мариш, как бы чего не вышло…

Марина молчала и похрюкивала.

- Да хватит ты! – неожиданно закричал на нее Виктор, – Сидишь тут, хрюкаешь, как боров. Не могу больше видеть твою рожу! Пшла отсюда!.. – Виктор никогда не кричал на нее, никто этого не слышал, а только злобно шипел или молча тыкал кулаком в ее жирную спину. В этот раз он вдруг закричал. Марина сидела, свесив руки, и тупо смотрела на него.

- Что пялишься, – злобно тараторил Виктор, выпучив глаза, – Отродье… Пшла на кухню, я сказал…

- Ну-ну, – огрызнулась Марина, – Не ори… – и вышла из комнаты. На кухне она, ворча,  посмотрела в окно, открыла холодильник и достала оттуда пакет молока. Чутко прислушиваясь к тому, что делается в соседней комнате, она взрезала кончик пакета, вылила молоко в объемистый бокал и выпила все до дна.  

На кухню вошла Галина Ивановна. Увидев сестру, Марина поджала губы и выпалила:

- Зачем в нашу комнату лезешь! Забирай своего гнома…

- Да ладно, – смеясь, ответила Галина Ивановна, – Я ведь пошутила.

- Пошутила! – Марина вышла из кухни, хлопнув дверью.

 

После того, как Галина Ивановна ушла к себе домой, Марина снова вернулась на кухню. Она просидела там весь вечер одна. Муж не желал ее видеть, а в комнату к матери ей идти не хотелось. Марина злилась на сестру, на мать. На Виктора она зла не держала. Ей было только очень тоскливо из-за того, что он ее не любит. Обидно было до слез, что он выгнал ее из комнаты, но такой уж он. Нет, ей и в голову не приходило его ненавидеть, наоборот, она испытывала, пожалуй, противоположные чувства. Она, как преданная собака, любила его еще сильнее после каждого очередного толчка. Это походило на какой-то даже мазохизм, но что ей до того. У нее был ее мужчина, а это главное. В юности молодые люди шарахались от нее, как от чумы, насмехались. В конце концов, Марина настолько к этому привыкла, что ей стало все равно. Старшая сестра, тем не менее, пользовалась спросом. У Галины всегда было множество поклонников и в школе, и в институте. У Марины никого не было. Она вышла за Виктора почти в сорок лет. Тогда она и подумать не могла, что он женился на ней из-за квартиры. Это потом стало ясно. Он сам однажды ей сказал об этом. Ну, что, дескать, она уродина и все такое, а он, Виктор, себя уважает и, понятное дело, не женился бы на ней ни за что, если бы не жилье. Так прямо и сказал. Ей, конечно, было обидно, но она и это проглотила.

 

Виктор Рябцев в последнее время не пил. Закодировался. Раньше в канавах валялся, потом понял, что это не для него. Нет, у него были другие планы. По характеру он был труслив и завистлив, злопамятен, и хоть и имел сильную склонность к пьянству, стойко держался который год. Вообще, истинно завистливые люди редко спиваются по-настоящему. Их всегда жжет изнутри какой-то неугасимый огонь, и даже вино не в силах этот огонь затушить. Таков был Виктор. Ему, с детства обделенному родительской лаской, вечно понукаемому, подавляемому и презираемому отцом, всегда казалось, что настоящее счастье – жить одному. В детстве, когда у маленького Вити было продолжительное расстройство кишечника, и он страдал частыми поносами, родители даже запрещали ему отправлять нужду, чтобы то и дело не мыть за ним горшок. Это как-то повлияло, и Виктор вырос педантом. В его характере с годами появилась некоторая сухость и сдержанность. Он с юности лелеял мечту о собственной квартире, но прожил бок о бок с родителями до сорока лет холостяком.

Была у него на протяжении нескольких лет какая-то бабенка, но это все так, не то. Когда он работал на рынке рубщиком мяса, он познакомился там с Мариной. Она торговала овощами, от хозяев. Тогда она еще не была такой безобразной. Сразу ее, раскусив, Виктор решил, что теперь у него появился плохонький, но шанс отделиться от родителей. Неважно, хотя бы и в тесную комнатушку по соседству с престарелой матерью жены. Главное, появилась надежда на собственное жилье. Виктор понял, что после смерти Маргариты Константиновны, он мог бы стать полновластным хозяином и квартиры и всего их жалкого имущества. Марина, само собой разумеется, сразу же его пропишет. Мысль об этом согревала Виктора приятным, покойным теплом.

Свадебку сыграли скромную, никаких излишеств. Была родня с обеих сторон, мать Виктора. Только отец не соизволил прийти.

 

Галина Ивановна Шелестова – человек вспыльчивый, но отходчивый. Если у них с сестрой возникали ссоры, то она же первая шла на примирение. Однажды, на Дне рождения матери, она спросила у Марины, сохранилась ли у нее старая кукла, которую той подарили когда-то в детстве. Кукла эта за ненадобностью уже много лет валялась в кладовке, покрытая толстым слоем пыли, и была теперь никому не нужна. Сначала никто не мог вспомнить, где находится кукла, только потом Маргарита Константиновна вспомнила. Зачем старшей дочери она вдруг понадобилась, было непонятно. Скорее всего, Галина просто припомнила, как в детстве они часто ссорились из-за куклы до слез, до тумаков. Ей захотелось взглянуть на ту большую, когда-то красивую и дорогую по тем временам куклу. Куклу извлекли из темного, пыльного чулана, и вот, после многолетнего заточения она снова взглянула на мир своими блекло-голубыми глазками. Это, впрочем, была уже совсем не та нарядная, великолепная кукла-девочка в ярком платье. Ее когда-то пышные золотистые волосы теперь спутались в один сплошной жесткий пучок, платьице обветшало, краска облезла, и пухлое кукольное личико приобрело теперь мертвенный, зеленоватый оттенок. Но шестидесятилетняя Галина Ивановна, увидев куклу, вдруг умилилась.

- Помнишь? – сказала она, обернувшись к сестре, и поправила очки на носу.   

Марина молча смотрела на куклу. Она, конечно, помнила, но ей было, вобщем-то, все равно.  

- Надо бы ее отмыть, причесать, – продолжала Галина, разглаживая свалявшиеся кукольные волосы.

- Да зачем она тебе? – спросила ее Маргарита Константиновна, улыбаясь, – Это ведь барахло.

- Ну, так, память. Я с собой ее возьму. Посажу дома на чебурашку, пусть сидит.

- Беда с тобой. Выброси ее лучше, – сказала старуха грубовато, но было видно, что она чем-то даже довольна.

Галина Ивановна, потеребив куклу, запихнула ее к себе в пакет.

- Полож на место, – сказала вдруг Марина без всякого выражения. Она стояла, облокотившись о косяк, и грызла ногти.

- Что? – переспросила Галина.

- Говорю, полож на место и не трогай. Не твоя кукла, – монотонно проговорила Марина, косясь на крошечную замочную скважину своей комнаты.

- Да зачем она тебе, Марин? – удивилась Галина.

- Надо. Мне ее подарили.

- Да она, сколько лет валяется, – Галина Ивановна начала уже сердиться, щеки ее побагровели, – Смотри, во что она уже превратилась! Хуже тряпки!

Она схватила пакет и вытащила оттуда куклу за волосы.

- Видишь! Зачем она тебе…

- Я сказала – надо, значит – надо… – невозмутимо ответила Марина, – Моя кукла, захочу, выкину, захочу – нет…

Галина некоторое время смотрела на сестру в недоумении, а потом вдруг беззвучно рассмеялась. Раздражение у нее, тем не менее, не исчезло.

- Марин, ты взбесилась что ли? – сказала она.

- Ты сама сбесилась…

Старуха Маргарита Константиновна встревожено переводила глаза то на старшую, то на младшую дочь. Она попыталась, было вмешаться в разговор, но ее не слышали.

Перепалка продолжалась достаточно долго. Сестры переругивались на повышенных тонах, особенно старшая. Дошло до того, что обе начали обвинять друг друга во всяких неблаговидных поступках, совершенных в детстве и прочее. Затем ссора перешла на новый этап. Стоя друг против друга в коротенькой полутемной прихожей, женщины дошли, видимо, до самой крайней степени раздражения. Марина, выбрав момент, неожиданно для старшей сестры схватилась пятерней за голову куклы и дернула ее на себя. Галина не выпускала куклу из рук. Завязалась даже небольшая потасовка.

- Ах, ты так… – приглушенно вскрикивала раскрасневшаяся Галина Ивановна, отталкивая сестру и то, и дело, поправляя очки.  

Марина молча, со злым лицом и выставленной нижней челюстью тянула куклу на себя.

Маргарита Константиновна стояла чуть поодаль и скорбно упрекала младшую дочь. 

-… Вы оба со своим Витенькой, как два паука… – говорила Галина Ивановна громко, в гневе, – Как две гадюки… Вас ведь все ненавидят…

- Твой сыночек еще хуже…и отец у него дурак…

- А твой Витенька вообще идиот, ясно? Зашла как-то к вам в берлогу, а Витенька стоит перед телевизором со спущенными штанами…

- Не ври…

В какой-то момент кукольная голова вдруг с треском оторвалась и осталась в руках у изумленной Марины.

- Вот, видишь, вот… – прошипела она.

- Ладно, Марин, хватит, – вдруг спокойно и устало произнесла Галина Ивановна, – Успокойся, подавись ты своей куклой…

- Еще «подавись», – пробубнила Марина, вырвав из рук у сестры оставшуюся часть куклы.

- Ну, ладно тебе, – говорила старшая сестра, – Давай не будем. Мы обе неправы. Ее бы на помойку лучше выбросить, эту куклу, а мы вон… Мы ведь взрослые люди, а?

Марина молчала, прижав куклу к своей жирной груди. Ее черные с проседью, прилизанные волосы облепили низкий потный лоб, спадали за воротник халата. Она вся  как-то обмякла, облокотившись о стену. Ей тоже вспомнилось детство, новенькая кукла, подаренная родителями, одинокая ненавистная юность.

- На, возьми, – сказала Марина вдруг дрогнувшим голосом, протягивая сестре куклу, – Возьми, если надо…

Галина Ивановна с удивлением посмотрела на нее.

- Ты чего, Марин?

- Ничего. Возьми куклу. Мне не надо. Ничего мне не надо, ясно?..

Старшая сестра переглянулась с матерью. Марина быстро ушла на кухню, и там, сев за стол и уронив голову на руки, разрыдалась. Старуха Маргарита Константиновна вернулась к себе в комнату. Встав перед иконкой Николая Чудотворца, она горячо зашептала, будто благодарила святого за только что свершившееся чудо в виде плачущей Марины.      

Галина Ивановна на кухне успокаивала сестру. Она даже погладила ее по волосам.

- Ну-ну-ну, – приговаривала она, – Не надо, не надо, чего уж там…

- Думаешь, мне хорошо, – всхлипывала Марина, – Я вот пойду и удавлюсь от такой жизни…Я и жить-то не хочу…

- Ну, вот выдумала, – бормотала растерянная Галина Ивановна. Она хотела еще что-то сказать, но не нашла слов, и вместо этого, наклонилась и обняла сестру.

 

Куклу с оторванной головой убрали обратно в кладовку.

Вечером пришел Сергей, сын Галины Ивановны. Это был невысокий тридцатипятилетний мужчина с приятными чертами лица, небритый, с усталыми, красноватыми глазами, в черной куртке на синтипоне. Сергей пришел поздравить бабушку, он всегда приходил ее поздравлять. Сергей работал, исправно платил алименты и учился заочно.

Виктор Сергея побаивался. Побаивался, недолюбливал и презирал. Побаивался, потому что Сергей обладал какой-то неприятной для Виктора проницательностью, был не сдержан на язык и говорил ему обидные вещи. А презирал за то, что Сергей «не умеет жить». Сергей однажды вступился за свою тетку Марину, и они с Виктором поскандалили. И он тогда сказал Виктору, что такие, как он, Виктор, в тридцатых годах строчили на соседей доносы в НКВД. Виктор никак не мог забыть эти обидные слова. Он даже не вышел из комнаты за праздничный стол, чтобы не встречаться с Сергеем. Сергей, однако, быстро, с жадностью поел на кухне, выпил рюмки две-три водки, попрощался и ушел.

Праздничный ужин прошел в молчании, Галина Ивановна ушла домой, и настал унылый, однообразный вечер, как всегда у Рябцевых. Старуха уснула рано. В комнате Виктор распекал Марину.

- Да что ты какая, вообще. Как тюфяк… Сестренка твоя, змея та еще.… Нет, с ней не так надо. Ее надо как следует, по-хорошему поддеть… Ладно, ложись сегодня здесь, к матери не ходи… – Виктор милостиво и благодушно пожал плечо жены.

 

Марине не спалось. Ей хотелось плакать, она все думала о своей жизни и обо всех счастливых девочках, которых она когда-либо встречала в детстве и юности. Все они, эти красивые, веселые девочки, всегда казались ей недосягаемыми. Марина думала, что они все до одной и теперь, спустя много лет, счастливы, и беспечны, как прежде. Иначе ведь и быть не могло.

После того, как Виктор захрапел, Марина, в бесформенной, сшитой саваном ночной сорочке, встала с кровати, нашарила в ящике комода иголку и нитки, и тихо вышла в прихожую. Включив там свет, она открыла фанерную дверцу маленькой самодельной кладовки в углу, и достала куклу. Потом она долго сидела на кухне, пытаясь пришить кукле голову. Наконец это ей удалось, но кукольная голова уже не держалась прямо, как раньше, а повисла и моталась теперь из стороны в сторону.

Марина сняла в прихожей с вешалки свой старый-престарый малиновый шарф, туго обмотала им тряпичную шейку куклы и, повернув ее во все стороны, осталась довольна результатом. Пользуясь тем, что все спят, Марина поднесла куклу к зеркалу и спросила у нее: «Ну что, нравится шарф? – и сама же ответила за куклу, имитируя тонкий детский голосок, – Спасибо, это очень хороший, чудный шарфик…»

В комнате Виктор что-то пробурчал во сне, потом еще. Марина словно опомнилась, засуетилась, быстренько впихнула куклу обратно в чулан и юркнула в комнату. Сейчас Виктор начнет кашлять, проснется, увидит, что жены рядом нет, и что-нибудь спросит. А ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. Марина вошла в комнату, посмотрела на  спящее, мясистое лицо мужа, и любовно погладила его плешивую голову. Потом осторожно, стараясь не разбудить его, влезла на кровать и укрыла одеялом свое тучное, рыхлое тело.  

 

 

 

Сергей Корнилов          

       

 

 

           

 

   

 

    

 

     

 

     

 

 

       

 

 

  

 

  

              

 

 

         

 

                

 

 

 

 

 

Семья Рябцевых проживала втроем в тесной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Собственно, Рябцевых было двое – Марина и Виктор, муж с женой. Третьей была восьмидесятилетняя хозяйка квартиры, мать Марины. Еще у старушки была старшая дочь, Галина Ивановна Шелестова, шестидесяти лет, которая жила отдельно, вдвоем с взрослым сыном, Сергеем.

Марине Ивановне Рябцевой было, сорок восемь лет, Виктору Рябцеву тоже где-то около того. Детей у них не было.  

Сама Маргарита Константиновна, хозяйка квартиры, всю жизнь проработала на железной дороге, путейщицей. Там она, понятное дело, здоровье поизносила, однако, пережила мужа, тоже бывшего железнодорожника. Она была в свои восемьдесят с небольшим лет, в здравом уме. Передвигалась, правда, уже с трудом и была почти совсем глухая. Телевизор она смотрела в наушниках, нельзя было без них обойтись, потому что громкий звук мешал Рябцевым, и они ядовито поругивали старушку. Однако старшая дочь, часто приходившая к матери, решила, что не только громкий звук телевизора раздражает Рябцевых, и не бабушкина глухота, которая была, возможно, наоборот, весьма кстати для них, а то, что Маргарита Константиновна до сих пор еще жива, более-менее здорова, и умирать, судя по всему, не собиралась. Да ведь что можно еще подумать, видя, как старуха в одиночку убирает квартиру, сама тащится в магазин, на рынок и, мало того, еще и стирает иногда неопрятное белье своей сорокавосьмилетней дочери. Понятное дело, хотят быстрее в гроб вогнать. Так считала Галина Ивановна, человек импульсивный и прямой. Когда она появлялась у матери, то устраивала Рябцевым разнос, ругала и стыдила сестру. Виктор в такие моменты прятался в своей маленькой, тесно заставленной мебелью комнате, которая никогда не проветривалась, и где всегда стоял спертый воздух. И там, в комнате, он с жадностью прислушивался к каждому слову. Он все боялся, что теща подпишет квартиру старшей дочери. Старуха, правда, давно решила оставить все младшей. У той ведь нет ничего своего. Виктора собственные родители не жаловали, и, бывало, даже не пускали  на порог. Он, конечно, очень обижался, негодовал, но боялся, особенно отца. Родители у него были кулугуры, из тех, которые выбрасывают стакан или тарелку после чужого человека.

 

Старшая дочь Галина, глядя на старухино житье-бытье, злилась на Рябцевых из-за матери, но понимала, что увещания и ругань бесполезны. Младшую сестру она всегда считала человеком черствым, совершенно не способным ни на какие чувства, и вообще непонятно в кого она такая уродилась. С раннего детства Марина отличалась жадностью. Она жалела для сестры все вплоть до заколки. С годами эта жадность стала просто непостижимой.  Училась Марина всегда плохо, с большой натяжкой окончила школу и ПТУ, а писать вообще до сих пор толком не научилась, была неряшлива, сварлива. А посмотреть на нее, ведь совершеннейший минотавр – приземистая, жирная, с прилизанными, черными сальными волосами на приплюснутом черепе без лба, и маленькими злобными глазками.  Просто фурия какая-то. Нет, все-таки раньше она такой не была. Полнеть она начала после долгого приема гормональных средств, которыми ее пичкали в детстве. У Марины было серьезное нервное заболевание, проявляющееся внешне в периодических, громких и насильственных похрюкиваниях, как будто она собирается харкнуть. Виктор не спал с ней в одной постели, брезговал, и каждый раз выпроваживал ее ночевать в комнату матери. Для Марины это, впрочем, было в порядке вещей. Она подчинялась мужу беспрекословно, молилась на него, как на бога, он был первым и единственным ее мужчиной, ради него она была готова на многое, а без него, наверное, умерла бы. Поэтому она стала его рабой, выполняла малейшую его прихоть, боялась, уважала и т.д.

Сам Виктор Рябцев – низкорослый, коренастый, смуглый, толстогубый мужчина, с круглой плешивой головой. Говорил он быстро, тараторил, заикался, а его неопределенного цвета быстрые внимательные глазки бегло и насмешливо взглядывали на собеседника. Жену свою он не ставил ни во что. Приходя с работы, домой, он вынимал из сумки мороженую курицу, только что купленную, Марина ее размораживала, готовила, и Виктор съедал ее всю, ни кусочка не оставив жене. Иногда он до поздней ночи играл в автоматы в игровом салоне. Денег он жене почти не давал, и тратил все на себя. Марина, однако, ухитрялась что-то экономить, откладывая деньги из своей пенсии по инвалидности. Сама она вообще мало ела.   

 

Рябцевы всячески противились посещениям Галины Ивановны. Например, когда она звонила матери, они намеренно не брали трубку. Им было неприятно, когда она приходит.

Однажды, когда Рябцевых не было дома, Галина Ивановна, человек, вобщем-то веселый, любивший пошутить, вошла к ним в комнату и шутки ради водрузила на комод маленькую, смешную фигурку дворника с комически-свирепым лицом. У Галины Ивановны  было хорошее настроение, и она просто хотела немного рассмешить Рябцевых, ничего более. Однако, вечером, после того, как фигурку обнаружили, Виктор голосом, полным обиды, жаловался жене:

- Вот, разорили наше гнездо. Я ведь к матери-то в комнату не вхожу, а они че хотят, то и воротят. Это она специально, твоя сестренка. Вот, мол, вам образина, полюбуйтесь на себя… Она это не случайно все. Смотри, Мариш, как бы чего не вышло…

Марина молчала и похрюкивала.

- Да хватит ты! – неожиданно закричал на нее Виктор, – Сидишь тут, хрюкаешь, как боров. Не могу больше видеть твою рожу! Пшла отсюда!.. – Виктор никогда не кричал на нее, никто этого не слышал, а только злобно шипел или молча тыкал кулаком в ее жирную спину. В этот раз он вдруг закричал. Марина сидела, свесив руки, и тупо смотрела на него.

- Что пялишься, – злобно тараторил Виктор, выпучив глаза, – Отродье… Пшла на кухню, я сказал…

- Ну-ну, – огрызнулась Марина, – Не ори… – и вышла из комнаты. На кухне она, ворча,  посмотрела в окно, открыла холодильник и достала оттуда пакет молока. Чутко прислушиваясь к тому, что делается в соседней комнате, она взрезала кончик пакета, вылила молоко в объемистый бокал и выпила все до дна.  

На кухню вошла Галина Ивановна. Увидев сестру, Марина поджала губы и выпалила:

- Зачем в нашу комнату лезешь! Забирай своего гнома…

- Да ладно, – смеясь, ответила Галина Ивановна, – Я ведь пошутила.

- Пошутила! – Марина вышла из кухни, хлопнув дверью.

 

После того, как Галина Ивановна ушла к себе домой, Марина снова вернулась на кухню. Она просидела там весь вечер одна. Муж не желал ее видеть, а в комнату к матери ей идти не хотелось. Марина злилась на сестру, на мать. На Виктора она зла не держала. Ей было только очень тоскливо из-за того, что он ее не любит. Обидно было до слез, что он выгнал ее из комнаты, но такой уж он. Нет, ей и в голову не приходило его ненавидеть, наоборот, она испытывала, пожалуй, противоположные чувства. Она, как преданная собака, любила его еще сильнее после каждого очередного толчка. Это походило на какой-то даже мазохизм, но что ей до того. У нее был ее мужчина, а это главное. В юности молодые люди шарахались от нее, как от чумы, насмехались. В конце концов, Марина настолько к этому привыкла, что ей стало все равно. Старшая сестра, тем не менее, пользовалась спросом. У Галины всегда было множество поклонников и в школе, и в институте. У Марины никого не было. Она вышла за Виктора почти в сорок лет. Тогда она и подумать не могла, что он женился на ней из-за квартиры. Это потом стало ясно. Он сам однажды ей сказал об этом. Ну, что, дескать, она уродина и все такое, а он, Виктор, себя уважает и, понятное дело, не женился бы на ней ни за что, если бы не жилье. Так прямо и сказал. Ей, конечно, было обидно, но она и это проглотила.

 

Виктор Рябцев в последнее время не пил. Закодировался. Раньше в канавах валялся, потом понял, что это не для него. Нет, у него были другие планы. По характеру он был труслив и завистлив, злопамятен, и хоть и имел сильную склонность к пьянству, стойко держался который год. Вообще, истинно завистливые люди редко спиваются по-настоящему. Их всегда жжет изнутри какой-то неугасимый огонь, и даже вино не в силах этот огонь затушить. Таков был Виктор. Ему, с детства обделенному родительской лаской, вечно понукаемому, подавляемому и презираемому отцом, всегда казалось, что настоящее счастье – жить одному. В детстве, когда у маленького Вити было продолжительное расстройство кишечника, и он страдал частыми поносами, родители даже запрещали ему отправлять нужду, чтобы то и дело не мыть за ним горшок. Это как-то повлияло, и Виктор вырос педантом. В его характере с годами появилась некоторая сухость и сдержанность. Он с юности лелеял мечту о собственной квартире, но прожил бок о бок с родителями до сорока лет холостяком.

Была у него на протяжении нескольких лет какая-то бабенка, но это все так, не то. Когда он работал на рынке рубщиком мяса, он познакомился там с Мариной. Она торговала овощами, от хозяев. Тогда она еще не была такой безобразной. Сразу ее, раскусив, Виктор решил, что теперь у него появился плохонький, но шанс отделиться от родителей. Неважно, хотя бы и в тесную комнатушку по соседству с престарелой матерью жены. Главное, появилась надежда на собственное жилье. Виктор понял, что после смерти Маргариты Константиновны, он мог бы стать полновластным хозяином и квартиры и всего их жалкого имущества. Марина, само собой разумеется, сразу же его пропишет. Мысль об этом согревала Виктора приятным, покойным теплом.

Свадебку сыграли скромную, никаких излишеств. Была родня с обеих сторон, мать Виктора. Только отец не соизволил прийти.

 

Галина Ивановна Шелестова – человек вспыльчивый, но отходчивый. Если у них с сестрой возникали ссоры, то она же первая шла на примирение. Однажды, на Дне рождения матери, она спросила у Марины, сохранилась ли у нее старая кукла, которую той подарили когда-то в детстве. Кукла эта за ненадобностью уже много лет валялась в кладовке, покрытая толстым слоем пыли, и была теперь никому не нужна. Сначала никто не мог вспомнить, где находится кукла, только потом Маргарита Константиновна вспомнила. Зачем старшей дочери она вдруг понадобилась, было непонятно. Скорее всего, Галина просто припомнила, как в детстве они часто ссорились из-за куклы до слез, до тумаков. Ей захотелось взглянуть на ту большую, когда-то красивую и дорогую по тем временам куклу. Куклу извлекли из темного, пыльного чулана, и вот, после многолетнего заточения она снова взглянула на мир своими блекло-голубыми глазками. Это, впрочем, была уже совсем не та нарядная, великолепная кукла-девочка в ярком платье. Ее когда-то пышные золотистые волосы теперь спутались в один сплошной жесткий пучок, платьице обветшало, краска облезла, и пухлое кукольное личико приобрело теперь мертвенный, зеленоватый оттенок. Но шестидесятилетняя Галина Ивановна, увидев куклу, вдруг умилилась.

- Помнишь? – сказала она, обернувшись к сестре, и поправила очки на носу.   

Марина молча смотрела на куклу. Она, конечно, помнила, но ей было, вобщем-то, все равно.  

- Надо бы ее отмыть, причесать, – продолжала Галина, разглаживая свалявшиеся кукольные волосы.

- Да зачем она тебе? – спросила ее Маргарита Константиновна, улыбаясь, – Это ведь барахло.

- Ну, так, память. Я с собой ее возьму. Посажу дома на чебурашку, пусть сидит.

- Беда с тобой. Выброси ее лучше, – сказала старуха грубовато, но было видно, что она чем-то даже довольна.

Галина Ивановна, потеребив куклу, запихнула ее к себе в пакет.

- Полож на место, – сказала вдруг Марина без всякого выражения. Она стояла, облокотившись о косяк, и грызла ногти.

- Что? – переспросила Галина.

- Говорю, полож на место и не трогай. Не твоя кукла, – монотонно проговорила Марина, косясь на крошечную замочную скважину своей комнаты.

- Да зачем она тебе, Марин? – удивилась Галина.

- Надо. Мне ее подарили.

- Да она, сколько лет валяется, – Галина Ивановна начала уже сердиться, щеки ее побагровели, – Смотри, во что она уже превратилась! Хуже тряпки!

Она схватила пакет и вытащила оттуда куклу за волосы.

- Видишь! Зачем она тебе…

- Я сказала – надо, значит – надо… – невозмутимо ответила Марина, – Моя кукла, захочу, выкину, захочу – нет…

Галина некоторое время смотрела на сестру в недоумении, а потом вдруг беззвучно рассмеялась. Раздражение у нее, тем не менее, не исчезло.

- Марин, ты взбесилась что ли? – сказала она.

- Ты сама сбесилась…

Старуха Маргарита Константиновна встревожено переводила глаза то на старшую, то на младшую дочь. Она попыталась, было вмешаться в разговор, но ее не слышали.

Перепалка продолжалась достаточно долго. Сестры переругивались на повышенных тонах, особенно старшая. Дошло до того, что обе начали обвинять друг друга во всяких неблаговидных поступках, совершенных в детстве и прочее. Затем ссора перешла на новый этап. Стоя друг против друга в коротенькой полутемной прихожей, женщины дошли, видимо, до самой крайней степени раздражения. Марина, выбрав момент, неожиданно для старшей сестры схватилась пятерней за голову куклы и дернула ее на себя. Галина не выпускала куклу из рук. Завязалась даже небольшая потасовка.

- Ах, ты так… – приглушенно вскрикивала раскрасневшаяся Галина Ивановна, отталкивая сестру и то, и дело, поправляя очки.  

Марина молча, со злым лицом и выставленной нижней челюстью тянула куклу на себя.

Маргарита Константиновна стояла чуть поодаль и скорбно упрекала младшую дочь. 

-… Вы оба со своим Витенькой, как два паука… – говорила Галина Ивановна громко, в гневе, – Как две гадюки… Вас ведь все ненавидят…

- Твой сыночек еще хуже…и отец у него дурак…

- А твой Витенька вообще идиот, ясно? Зашла как-то к вам в берлогу, а Витенька стоит перед телевизором со спущенными штанами…

- Не ври…

В какой-то момент кукольная голова вдруг с треском оторвалась и осталась в руках у изумленной Марины.

- Вот, видишь, вот… – прошипела она.

- Ладно, Марин, хватит, – вдруг спокойно и устало произнесла Галина Ивановна, – Успокойся, подавись ты своей куклой…

- Еще «подавись», – пробубнила Марина, вырвав из рук у сестры оставшуюся часть куклы.

- Ну, ладно тебе, – говорила старшая сестра, – Давай не будем. Мы обе неправы. Ее бы на помойку лучше выбросить, эту куклу, а мы вон… Мы ведь взрослые люди, а?

Марина молчала, прижав куклу к своей жирной груди. Ее черные с проседью, прилизанные волосы облепили низкий потный лоб, спадали за воротник халата. Она вся  как-то обмякла, облокотившись о стену. Ей тоже вспомнилось детство, новенькая кукла, подаренная родителями, одинокая ненавистная юность.

- На, возьми, – сказала Марина вдруг дрогнувшим голосом, протягивая сестре куклу, – Возьми, если надо…

Галина Ивановна с удивлением посмотрела на нее.

- Ты чего, Марин?

- Ничего. Возьми куклу. Мне не надо. Ничего мне не надо, ясно?..

Старшая сестра переглянулась с матерью. Марина быстро ушла на кухню, и там, сев за стол и уронив голову на руки, разрыдалась. Старуха Маргарита Константиновна вернулась к себе в комнату. Встав перед иконкой Николая Чудотворца, она горячо зашептала, будто благодарила святого за только что свершившееся чудо в виде плачущей Марины.      

Галина Ивановна на кухне успокаивала сестру. Она даже погладила ее по волосам.

- Ну-ну-ну, – приговаривала она, – Не надо, не надо, чего уж там…

- Думаешь, мне хорошо, – всхлипывала Марина, – Я вот пойду и удавлюсь от такой жизни…Я и жить-то не хочу…

- Ну, вот выдумала, – бормотала растерянная Галина Ивановна. Она хотела еще что-то сказать, но не нашла слов, и вместо этого, наклонилась и обняла сестру.

 

Куклу с оторванной головой убрали обратно в кладовку.

Вечером пришел Сергей, сын Галины Ивановны. Это был невысокий тридцатипятилетний мужчина с приятными чертами лица, небритый, с усталыми, красноватыми глазами, в черной куртке на синтипоне. Сергей пришел поздравить бабушку, он всегда приходил ее поздравлять. Сергей работал, исправно платил алименты и учился заочно.

Виктор Сергея побаивался. Побаивался, недолюбливал и презирал. Побаивался, потому что Сергей обладал какой-то неприятной для Виктора проницательностью, был не сдержан на язык и говорил ему обидные вещи. А презирал за то, что Сергей «не умеет жить». Сергей однажды вступился за свою тетку Марину, и они с Виктором поскандалили. И он тогда сказал Виктору, что такие, как он, Виктор, в тридцатых годах строчили на соседей доносы в НКВД. Виктор никак не мог забыть эти обидные слова. Он даже не вышел из комнаты за праздничный стол, чтобы не встречаться с Сергеем. Сергей, однако, быстро, с жадностью поел на кухне, выпил рюмки две-три водки, попрощался и ушел.

Праздничный ужин прошел в молчании, Галина Ивановна ушла домой, и настал унылый, однообразный вечер, как всегда у Рябцевых. Старуха уснула рано. В комнате Виктор распекал Марину.

- Да что ты какая, вообще. Как тюфяк… Сестренка твоя, змея та еще.… Нет, с ней не так надо. Ее надо как следует, по-хорошему поддеть… Ладно, ложись сегодня здесь, к матери не ходи… – Виктор милостиво и благодушно пожал плечо жены.

 

Марине не спалось. Ей хотелось плакать, она все думала о своей жизни и обо всех счастливых девочках, которых она когда-либо встречала в детстве и юности. Все они, эти красивые, веселые девочки, всегда казались ей недосягаемыми. Марина думала, что они все до одной и теперь, спустя много лет, счастливы, и беспечны, как прежде. Иначе ведь и быть не могло.

После того, как Виктор захрапел, Марина, в бесформенной, сшитой саваном ночной сорочке, встала с кровати, нашарила в ящике комода иголку и нитки, и тихо вышла в прихожую. Включив там свет, она открыла фанерную дверцу маленькой самодельной кладовки в углу, и достала куклу. Потом она долго сидела на кухне, пытаясь пришить кукле голову. Наконец это ей удалось, но кукольная голова уже не держалась прямо, как раньше, а повисла и моталась теперь из стороны в сторону.

Марина сняла в прихожей с вешалки свой старый-престарый малиновый шарф, туго обмотала им тряпичную шейку куклы и, повернув ее во все стороны, осталась довольна результатом. Пользуясь тем, что все спят, Марина поднесла куклу к зеркалу и спросила у нее: «Ну что, нравится шарф? – и сама же ответила за куклу, имитируя тонкий детский голосок, – Спасибо, это очень хороший, чудный шарфик…»

В комнате Виктор что-то пробурчал во сне, потом еще. Марина словно опомнилась, засуетилась, быстренько впихнула куклу обратно в чулан и юркнула в комнату. Сейчас Виктор начнет кашлять, проснется, увидит, что жены рядом нет, и что-нибудь спросит. А ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. Марина вошла в комнату, посмотрела на  спящее, мясистое лицо мужа, и любовно погладила его плешивую голову. Потом осторожно, стараясь не разбудить его, влезла на кровать и укрыла одеялом свое тучное, рыхлое тело.  

 

 

 

Сергей Корнилов          

       

 

 

           

 

   

 

    

 

     

 

     

 

 

       

 

 

  

 

  

              

 

 

         

 

                

 

 

 

 

 

 

 

 

              

                

 

 

 

              

                

 

 

 

 

              

                

 

 

 

              

                

 

 

 

 

 

              

                

 

 

Дождя еще не было, но облака сгустились и почернели. Грачев сидел на веранде один, слушал, как где-то далеко в лесу визжит электропила, думал о своей жене и школьном учителе. Он догадывался, что между ними что-то вдруг возникло, возникло, бог знает, как и почему. Он страшно ревновал, но ничего не хотел предпринимать, да и не мог решиться на разговор с женой. Потому что знал, что все равно останется виноватым, и будет извиняться.  Созерцание этого гадкого флирта вызывало в нем, помимо ревности, еще что-то, похожее на мрачное и подлое удовлетворение от собственной бездеятельности. Грачев чувствовал себя чем-то вроде насекомого. Он заметил, что сегодня они уединялись чаще, чем вчера, и, глядя на них сейчас, прогуливающихся в роще среди деревьев, задумчиво морщил лоб. Грачев спокойно наблюдал за парочкой с веранды. Этот прыткий учитель, наверное, не раз уже прижимал ее в каком-нибудь пыльном углу на даче.

Разразившаяся вдруг за окном гроза, казалось, не предвещала ничего хорошего. Грачев тихими, неслышными шагами покинул веранду, уединился в одной из комнат, и там, подойдя к зеркалу, увидел свои глаза, полные тусклого и какого-то шакальего блеска. Он развалился в старом кресле в глубине комнаты. На веранде уже стоял приготовленный для гостей стол. Грачев, плюнув на запреты врачей, закурил сигарету, затянулся и, чтобы сделать наслаждение еще более полным, достал из шкафа бутылку коньяку и крепко приложился к горлышку. Уже несколько месяцев он не курил и не пил ничего, кроме чая.

Дождь сначала мелко сыпал, а потом хлынул со страшной силой, барабаня по крыше веранды. Со стороны сада послышались голоса, смех, женский визг, гнусавый голос стоматолога Петухова. Гости шумно сбегались на веранду, промокшие до нитки. Стол был почти накрыт. Взрослая дочь Грачева от первого брака и его вторая, молодая жена утром возились на кухне, готовя закуски. Гости расхаживали по просторной веранде, в ожидании еды и выпивки. Последним появился школьный учитель. Он только что выпрыгнул откуда-то в промокшей насквозь рубашке, самодовольно провел ладонью по мокрым соломенным волосам. Глаза у него были светло-голубые, выпуклые, как у барана, маленькие зрачки блудливо плавали в них, и в этот раз его взгляд показался Грачеву особенно масляным и боязливым. Грачев сидел в полутемной комнате, откуда в большое окно было хорошо видно все, что происходит на веранде. Он видел, как гости с шумом расселись за стол. Пьяный стоматолог Петухов что-то рассказывал под смех окружающих, и его неприятный гугнивый голос то и дело долетал до комнаты.

- …А вот моя теща, – гундосил Петухов, – Уж не знаю, почему, молилась за город Новосибирск и за всех новосибирцев. Ей или приснилось, или кто-то наплел, что будто бы Новосибирск – святейший город, а новосибирцы – особенный, богоугодный народ…Ну а я вам скажу, что это за город. Я как в плену жил в этом святом городе четыре месяца в одной паршивой общаге на окраине, а богоугодный народ относился ко мне, как к скотине и чинил подлянки. Меня там серьезно подставили по служебной линии с лекарствами…Впрочем, я не хочу об этом…Вот вам и святой город…

- Ты закусывай, родной, закусывай… – говорил кто-то.

- Даже если и так, – невпопад перебивал рыжий здоровяк в бордовой рубашке, – Даже если и так, святых городов все равно не бывает. Да и потом, люди…Люди везде одинаковые, среди них святых быть не может. Все скоты…

- Святость не в людях, – перебил рыжего школьный учитель, – Святость, она, знаете, в самой земле, в корнях…

- Давай, наливай, – рявкнул кто-то, – Вас, интеллигентов, не переслушаешь.…А где хозяин!

- Эй, хозяин! – крикнул развеселый женский голос.

- Гра-аче-в!

Грачев сжался в кресле, вцепившись в ополовиненную бутылку дешевого коньяка, отдававшего самогоном. Ему страшно не хотелось выходить на веранду. Он закурил еще сигарету и зажмурился. Зачем они все здесь, думал он. Почему человеку нельзя побыть одному? Неужели, если ты не принимаешь участие в общем, скотстве, тебя с легкостью причисляют к сумасшедшим.… Хотя, я, наверное, первейший скот из всех…Грачев сделал большой глоток из бутылки. Сидя в кресле, он пнул ногой свою незаконченную картину с изображением какого-то безликого уличного тупичка. Эта картина, которую он писал в санатории, показалась ему сейчас самой отвратительной из всех, написанных ранее.

- Какой я вообще, на хрен, художник… – подумал он вслух и оскалился в полутьме.

За последние несколько лет Грачев потолстел, обрюзг, его жизнь стала похожа на жизнь растения, без воли, без цели и стремлений. Просто существование. Он перестал быть самим собой много лет назад. Грачеву казалось, то есть, он был почти уверен в том, что ему никогда уже не выбраться… Кроме этого, он совсем перестал рисовать. Попробовал, было, но не смог, устыдился самого себя.

В небе в очередной раз загрохотало, сверкнула молния, женщины завизжали, мужчины громко смеялись. В комнату вошла жена, но не сразу заметила Грачева в темноте.

- Я здесь, рыбонька. – произнес он из кресла слабым голосом. Она подошла к нему и мягко позвала на веранду. Потом увидела коньяк и сигарету и сказала почти равнодушно:

- Тебе нельзя пить. Обещай, что не будешь. – Она отобрала у него из рук бутылку и сигарету.

- Обещаю. Но я никуда не пойду отсюда. – Тихо произнес Грачев, – Мне и тут хорошо,…Что тебе до меня…

Жена молча взяла его за руку, вытащила из кресла и решительно повела на веранду.

- Не хочу, оставь меня в покое… – бормотал Грачев рассеянно, но покорно плелся за ней. Он вышел к гостям в шлепанцах, в старом домашнем халате, со всклокоченными волосами и трехдневной щетиной.

- А вот и хозяин! – воскликнул Петухов, – Что ж ты прятался от нас, угрюмый человек! Не захворал?

- Да нет, не то, чтобы.…Так, устал. – Бормотал Грачев уныло и смущенно, – Устал, вот как он, как Лаврушка. – Он ласково похлопал по затылку тощего молодого человека по фамилии Лаврентьев, незадачливого ухажера своей строптивой дочери. Школьный учитель, не поднимая глаз от тарелки, насмешливо произнес, обращаясь к Грачеву:

- Как же вы себя пересилили и встали с дивана? Наверное, трудно было оторваться от этого приятного занятия?

Грачев хмуро взглянул на него и ответил с расстановкой:

- Ну, я-то себя пересилил. А вот как у тебя хватает наглости сидеть за моим столом и запускать руку под юбку моей жене?

- Что-что? – вскинулся учитель, однако, его глаза трусливо забегали.

- А то, – говорил Грачев, – Я не для того на ней женился на старости лет, чтобы видеть, как ее лапают всякие щенки…

- Саша! – вскрикнула жена. Грачев махнул рукой и отвернулся. Никто не заспорил и не завозражал. В сущности, не о чем было спорить, а развития скабрезного скандала никому не хотелось. Никому, и Грачеву в первую очередь. После короткой неловкой паузы, некстати повисшей над столом, веселье возобновилось. Дождь не переставал лить. Воздух сделался очень свежим, и дамы за столом поеживались. Им явно хотелось покинуть пределы веранды, перейти в теплое помещение, и там, в более интимной обстановке продолжить застолье. Мужчины не собирались выходить из-за стола. Они образовали небольшой кружок во главе с рыжим здоровяком и все в один голос поносили отечественный футбол. Петухов смешил женщин, а учитель сидел обособленно от остальных и меланхолично тыкал вилкой в салат. Он избегал смотреть в сторону Грачева, и вид у него был виноватый.

После того, как дождь закончился, на крыльце появились две странные фигуры. Это были мужчина и женщина, возникшие на ступеньках так неожиданно, что вызвали своим появлением и видом недоумение среди гостей. Неизвестные стояли на крыльце и молча разглядывали собравшееся за столом общество. Мужчине было, лет сорок пять, на нем болталась грязная джинсовая куртка, серые штаны были заправлены в резиновые сапоги. Мужчина был среднего роста, широкоплечий, кряжистый, с темной бородой. Его массивная багровая физиономия, усеянная мелкими шрамами и украшенная широким плоским носом, лучилась неописуемым нахальством. Маленькие черные глазки этого субъекта смотрели дерзко и весело, бегло оглядывая лица гостей и стол с закусками. Мужчина держал в одной руке пестрый зонт с растопыренными спицами, а другой поддерживал под локоть свою спутницу – высокую брюнетку с подбитым глазом. В руке у женщины была корзина, в которой лежало несколько подберезовиков. Растрепанные волосы и испитые одутловатые щеки женщины лишали возможности определить ее возраст, но, казалось, она была моложе мужчины. Парочка топталась на крыльце, раздумывая – не подняться ли на веранду – и не уходила.

- Это что за гости такие пожаловали? – Вполголоса спросил рыжий здоровяк у соседа, пожилого седовласого человека в светлом пиджаке. Тот равнодушно пожал плечами. Рыжий поднялся из-за стола и неторопливо направился к парочке. Он бесцеремонно оглядел их с ног до головы и недружелюбно поинтересовался, что им тут нужно. Бородач с зонтом развязно ответил, что они, мол, просто так. Шли, вообще, за грибами, услышали голоса, свернули и зашли посмотреть и познакомиться с хорошими людьми. А разве нельзя?

- Можно, но не обязательно, – сказал рыжий крепыш, – Если надо опохмелиться, то я налью. Но в первый и последний раз. – Безапелляционно добавил он и посоветовал пришельцам проваливать. Бородач вдруг обиделся. Он, зыркнув на рыжего исподлобья, сказал, что тот явно не прав и поступает «не по-человечьи», обращаясь так с нормальными людьми. И причем тут, вообще, опохмелка? Конечно, они с подругой не против хорошей компании, и если предлагают, то они, понятно, не откажутся, – из уважения, – но, тем не менее, они не отбросы какие-нибудь и не позволят никому так с собой обращаться… Рыжий слегка растерялся.

- Гнать надо отсюда этих бомжей! – крикнула из-за стола смуглая, сутулая женщина в зеленом. В ее маленьком остреньком личике было что-то птичье.

- Какие это мы тебе бомжи, четы лаешь! – вскинулась подруга бородача. – У нас, слава богу, и квартира есть, и холодильник, и все как у людей, так что не кукуй, кукушечка…

Дама в зеленом возмущенно ахнула, ее поддержали другие женщины. Дело принимало серьезный оборот, нежданным гостям под угрозой расправы было предложено немедленно исчезнуть. Однако бородач обладал недюжинной отвагой и просто так уходить явно не собирался. Он, не смотря на угрозы, не трогался с места и стоял на крыльце, набычившись, расставив толстые ноги. Вид у него был угрожающий. Никому из гостей, видимо, не хотелось с ним связываться, и даже рыжий здоровяк спасовал. Они стояли друг против друга и молча обменивались враждебными взглядами. Рыжий, приняв воинственную позу, смотрел на бродягу сверху вниз, стараясь придать своему взгляду больше решимости, чем ее было, возможно, на самом деле. Эта напускная бравада тут же таяла под цепким, жестоким и насмешливым взглядом маленьких черных глазок. Рыжий здоровяк опустил глаза. За его спиной стояли испуганный Петухов, Тарасов, кто-то еще из гостей-мужчин. Ничем не объяснимая агрессия бородача привела всех в замешательство. Бродяга никому конкретно не угрожал, но всем своим видом выражал готовность и желание нанести увечье всякому, кто подойдет. Его свирепая и сосредоточенная самоуверенность, говорящая о немалом опыте в кровопролитных уличных стычках, охладила пыл у подвыпивших мужчин. Возможно, кулачный бой с несколькими «фраерами» бородач считал чем-то вроде забавы. Он злобно ухмыльнулся и произнес сипло и страшно:

- Ну, че, фраерочки.…Подходи…

Никто не последовал этому приглашению, а какая-то женщина предложила вызвать милицию. Предложение подействовало. Бородач переступил с ноги на ногу, хмыкнул, помотал косматой головой и сказал развязно, с апломбом притона, по-блатному растягивая и размазывая слова:

- Ну че сразу милицию… Я, может, только хотел спросить, не продается ли дом, и все.… Вон, какую вы тут верандочку пристроили. Раньше тут веранды не было… – Бородач вдруг сделался словоохотливым и говорил, обращаясь ко всем сразу, – Я, в натуре, жил здесь когда-то, не в курсе? Фамилия моя – Серяков, может, слышали? Художник я… Короче, развелся я со своей бывшей, ушел, а она продала дом и уехала…

- Как-как вы сказали?.. – выскочил на крыльцо сильно опьяневший Грачев. Какой-то яркий, спасительный луч вдруг озарил его. – Ваша фамилия – Серяков?

- Ну да. – Ответил бродяга, недоверчиво и настороженно покосившись на него.

- Серяков? Художник Серяков? Наш знаменитый земляк? Тот самый Серяков? Так вы здесь жили раньше?

- Ну да. – Смущенно и самодовольно ухмыльнулся бородач, – А чего?

- Очень рад.… Очень рад знакомству… – тараторил Грачев, пожимая грязную, заскорузлую ручищу. – Я видел ваши работы. Этто совершенно ни на кого не похоже…Изумительно…

- Да ладно. Обычная мазня. – Отвечал Серяков, оглядывая Грачева с нескрываемым удивлением.

- Ну, как вы можете так говорить, – не унимался Грачев, – Ваше совершенство цвета, ваша оригинальная размытость линий…Гениально.…Уж поверьте, я знаю, я и сам, художник…

А теперь, приглашаю вас и вашу, э-э, жену, за наш стол.… За мой стол! Прошу! – Грачев, отодвинув в сторону рыжего здоровяка, потащил гостя на веранду. Следом за ними поплелась и его подруга с корзиной. Они чинно уселись за стол и сразу выпили. Потом еще. Грачев умиленно, пьяно смотрел на своего гостя, пока тот, успев уже сожрать сочный кусок курицы, сытно рыгал.

- Где же вы сейчас живете? – спрашивал у него Грачев.

- Да вот у нее, у Ленки. – Серяков небрежно кивнул в сторону сожительницы.

- А вы, значит, жена художника? – обратился к ней Грачев с улыбкой. – Знаете, вы, должно быть, самоотверженная женщина. Такой талант надо беречь. Терпите и берегите его.… Простите, но я… – Грачев сделал какое-то нелепое, порывистое движение, – Я…прямо здесь и сейчас поцелую вашу руку за вашу с…самоотверженность… – Грачев неуклюже опустился на колени рядом со стулом, путаясь в полах халата, и, наклонившись, с растроганным видом чмокнул грязноватую, жесткую Ленкину руку. Ленка визгливо захохотала, отчего ее заплывший подбитый глаз почти совсем спрятался. Вокруг стола сгрудились гости и с удивлением наблюдали за происходящим. Жена Грачева стояла поодаль, скрестив руки на груди, и молча, презрительно кривила свои красивые губы. Ее большие темные глаза метали молнии, она была готова лопнуть от стыда.

- Д…друзья, – обратился к гостям пьяный хозяин, поднявшись с колен, – Перед вами уникальный талант… Замечательный художник современности…

- Он давно уже ничего у меня не рисует, – сказала Ленка, – Но, бывает, охота ему взяться иногда, я знаю… – она любовно взъерошила косматую башку Серякова. Недоумение, которое вначале отражалось на его красной, бородатой физиономии, сменилось теперь пьяным самодовольством. Он весь так и светился гордостью.

- Да, вообще, знаете, многие говорили, что у меня получается кой-чего… -  Разглагольствовал Серяков, стараясь сохранить тон светской беседы, – Ну, там, чего-нибудь такое, с заковыркой. Это я могу.… Но, клянусь, непонятно было, как они меня там терпели. Я, когда пьяный, весь цех гонял…

- Где же вас терпели, не понимаю? – поинтересовался Грачев.

- Как где? На заводе. Вы там наверно видели плакаты, вывески на дверях.… А еще приходилось цеховые ведра расписывать, тележки, выключатели. Работы было – немерено. Потом выгнали, и, с тех пор больше не рисую…

Над столом повисло, что называется, неловкое молчание.

- Позвольте, – тихо сказал Грачев, – Причем тут завод?

- Как же… – удивился Серяков, – Я ведь там художником-оформителем работал.

- А ваши картины?

- Да не, я картины как-то не очень, сроду не рисовал. – Отмахнулся Серяков, – Плакаты рисовал, вывески в раздаточную, кладовые, столовую расписывал…

- Так вы разве не Федор Серяков? – упавшим голосом произнес Грачев.

- Нет, не Федор, – смущенно и обиженно ответил бородач, – Виктор я, Виктор Серяков… Федора не знаю…

- Извините, я ошибся. – Хрипло сказал Грачев и поднялся со стула. Он нетвердыми шагами покинул веранду, слыша за собой смех гостей. Громче всех гоготал Петухов, ему кто-то подблеивал. Грачев заперся в комнате и увидел из окна, как бородач и его подруга, оба пьяные, долго и навязчиво прощаются с гостями. Поддерживая друг друга, парочка сошла с веранды и скрылась в роще. Грачев сидел в своем кресле в тишине комнаты и ощущал, как почва уходит у него из-под ног. Он обхватил лицо ладонями и вдруг затрясся в долгих, беззвучных рыданиях.

До комнаты долетали, время от времени, взрывы смеха, кто-то назойливо уговаривал податься всей компанией на шашлыки, пользуясь хорошей погодой. Где-то далеко в лесу снова начала визжать электропила…                   

       

 

Сергей Корнилов

 

Роман Чесноков жил в старой «сталинской» четырехэтажке с пристроем. Этот громоздкий дом с декоративными полукруглыми балкончиками, – пережитком ушедшей эпохи, с облупившейся штукатуркой, – располагался почти в центре и был одним из первых многоквартирных домов, выстроенных на этой улице. Предки Романа были коренными жителями города. В доме когда-то жила городская элита, местная знать.

Роман обитал один в своих двух комнатах, доставшихся ему от матери. Отец жил где-то на окраине с другой семьей, и Роман однажды едва его узнал, когда случайно столкнулся с ним в аптеке лоб в лоб. Отец оказался уже совсем седой. Это был маленький, подвижный старичок с быстрыми глазами. Он тоже, видимо, не сразу узнал Романа. Узнав, смутился, замельтешил и, сославшись на дела, засеменил прочь.

Детство Романа Чеснокова было вполне счастливым. Тогда и солнце светило ярче, и в небе было больше синевы, и т.д. и т.п.

Все это было давно, в прошлой жизни, теперь же Роман с трудом осознавал даже настоящее. Его мозг воспринимал окружающую действительность смутно и обрывочно, выхватывая из вязкой массы бытия случайные лица, окна, вывески, стеклянные двери магазинов и аптек.

Когда-то Роман был хорошим футболистом, на протяжении многих лет футбол был его единственной настоящей страстью. Каждое утро он изматывался на тренировках, калечился, но никогда не думал о том, что ему придется еще чем-нибудь заниматься в жизни. Правда, после перелома ноги кость срослась неправильно, и Роману пришлось распрощаться с командой. Потом он работал охранником на складе, был продавцом на овощном рынке, подвизался в такси, но все у него выходило нехорошо и не так. Он даже подался было к баптистам, но и среди баптистов ничего не нашел для себя.

К тому времени Роману исполнилось уже 29 лет, и у него, конечно, были женщины, которые бросали его одна за другой, были приятели за стаканом. Много разных приятелей. И вина было тоже очень много. В конце концов, Роман начал отдавать дань водке ежедневно. Чем больше и чаще он пил, тем упоеннее разглагольствовал в компании, что был блестящим нападающим в команде, что тренер – скот, так как не ценил его по-настоящему, и что все, абсолютно все виноваты в его, Романа Чеснокова, загубленной, поломанной жизни.

Череда подруг и приятелей сменяла одна другую, круг его знакомств постепенно сужался, друзья с неизбежностью самой судьбы попадались все более оборванные, часто не имеющие жилья. Наконец, за несколько лет этой беспутной и бессмысленной жизни у Романа остался лишь один приятель. Это был совсем потрепанный тип по кличке Сизый, с чумазой физиономией, глазами навыкате, выражающими вечное изумление, со свалявшейся, серой бородой.

Летом Сизый ночевал на городском кладбище, зимой – где придется. Время от времени он жил при монастыре, где за похлебку выполнял самую черную работу. Конечно, приходилось ему спать и в оврагах, а если повезет, то в чужих садовых домиках.

Сизый был когда-то вроде как «интеллигентом». В молодости он учился в каком-то ВУЗе, правда, где и на кого, Роман точно не знал. Зато он точно знал, что спился его приятель по причине своей исключительной никчемности и слабохарактерности. Жена оттяпала квартиру, и Сизый, остался без жилья. Затем он пополнил свору городских бомжей. Вообще, сам он был приезжий. За время бродяжничания он волей-неволей приобрел ухватки бомжа, но все-таки чем-то разительно отличался от собратьев. Иногда Сизый даже с горечью подтрунивал над собой и над всей своей собачьей жизнью, хотя это бывало только в случаях острой душевной тоски, вызванной, в основном, похмельем, чувством голода и просто его слабодушием. Еще он, например, не умел по-настоящему материться.  Ну не получалось у него так смачно выплевывать грязные, хамские ругательства, как у других. Когда он выходил из себя, то начинал материться, как дилетант, не к месту вставляя особенно гнусные выражения. Бомжи без труда распознавали в нем «лоха» и «фраера» и жестоко били. Роман разрешил Сизому ночевать у себя в квартире. Сделал он это по причине врожденного человеколюбия, так считал сам Роман. Сизый имел, в общем, миролюбивый характер. Иногда, правда, бывал, капризен, иногда, ни с того ни с сего – заносчив. А вообще он был хитер по разного рода мелочам, ленив и бесстыж, как закоренелый бомжара.

Ни Роман, ни, тем более, Сизый – нигде не работали, что, в общем, вполне естественно для людей, основным промыслом которых, являлся ежедневный поиск, сбор и сдача стеклопосуды в приемный пункт. К тому же, Сизый не имел ни единого документа, удостоверяющего его личность, и был личностью как бы несуществующей, абсолютный ноль. Роман, тем не менее, не смотря на беспутный образ жизни, был по сравнению с приятелем человеком с положением, поскольку имел собственную квартиру, прописку и паспорт, и это возвышало его в глазах товарища. Да и в собственных глазах. Не смотря на эту  разницу в социальном положении, приятели жили почти в полном согласии.

 

Однажды в конце октября, холодным, пасмурным утром, когда друзья пробирались в полутьме подъезда к облезлой двери своего жилища, неожиданно взошло солнце. Его лучи заглянули вдруг в маленькое окно и осветили крашеные стены, лестничные перила и опухшие физиономии приятелей. Их тяжело ступающие, закутанные фигуры казались нелепыми и громоздкими в солнечном свете. Роман остановился перед своей дверью, нашаривая в кармане ключ. Пока он шарил трясущейся пятерней и что-то беззвучно шептал, его блуждающий взор совершенно случайно уперся в синий почтовый ящик на двери, откуда высовывался белый уголок какого-то конверта. Вид конверта неприятно поразил Чеснокова. Он, конечно, не мог наверняка знать, что в конверте, но, исходя из собственного опыта, предполагал обнаружить, например, очередное извещение или повестку. Кто знает, что там могло быть, за квартиру ведь не плачено около года… «Зачем они ко мне цепляются, – думал Роман с негодованием, – Ну, отключили свет уже, отопление, пора бы теперь оставить человека в покое…» Роман легонько двинул по ящичку кулаком, и конверт, выскользнув из прорези, плавно опустился на бетонный пол. Роман разорвал конверт, извлек из него сложенный вдвое тетрадный листок и, с трудом фокусируя взгляд на маленьких прыгающих буквах, написанных чьей-то резвой рукой, начал читать, шевеля губами. В процессе чтения лицо его приобрело вдруг выражение самого глупого и отчаянного изумления. Стоя на лестничной площадке, Роман сдвинул на ухо безобразную, растянутую вязаную шапку и почесал заскорузлым пальцем свою косматую репу. И чесал ее довольно долго, пока от этого занятия его не отвлек звук, напоминающий негромкое бульканье. Сизый, видимо, уже не надеясь попасть в квартиру, расположился на ступеньках и теперь беспечно похрапывал, разинув пасть и выводя носоглоткой сиплые булькающие рулады. Стоя у двери, Роман вновь и вновь перечитывал послание, фыркая и встряхивая головой. Он прочел следующее:

«Доброе утро, мой кареглазый принц! Ты меня, наверное, не знаешь, но это не важно. Зато я тебя знаю, ты – моя маленькая светлая мечта. Я знаю, что ты добрый и милый, и когда вижу тебя на улице и смотрю на тебя, то знаю точно – это именно так. Ты и в самом деле хороший, просто никогда об этом не задумывался, поэтому не знаешь себе цены. Я думаю о тебе часто. Извини за глупое письмо, просто очень захотелось сказать тебе что-нибудь хорошее, ведь сегодня такой замечательный, солнечный день».

 

Незнакомка.

 

Вот что прочитал Роман Чесноков. Он мял лист бумаги в кулаке с весьма озадаченным видом, не зная, что с ним делать, а потом, опомнившись, запихнул его в карман, отпер дверь и, пинком разбудив товарища, дремавшего на холодной ступени, мотнул ему головой. Оказавшись в квартире, оба, не разуваясь, прошаркали сквозь длинную темную прихожую прямо на кухню, где тут же начались спешные приготовления к утренней трапезе. Из допотопного холодильника, который давно уже не работал и был приспособлен под кухонный шкаф, Роман торжественно извлек кусок черствого ржаного хлеба, банку горчицы и пару мутных стаканов. В холодильнике, кроме этого, громоздилась какая-то почерневшая столовая утварь. Сизый с самодовольным видом вытащил из карманов своих дрянных штанов четыре флакона аптечной перцовки. Он с важностью выставил их на стол. Он пребывал в самом приподнятом настроении и радостно суетился в предвкушении попойки.

Когда приятели проглотили по стакану горького пойла, и их внутренности опалило огнем, оба чрезвычайно оживились. Перебивая друг друга, они повели разговор о наболевшем, о смысле жизни, о подлецах. Они обвиняли кого-то в «крысятничестве». Они презрительно отзывались о людях, совершенно, по их мнению, конченых. Приятели рассуждали о том, что по жизни надо поступать всегда правильно, так, как поступают они сами, настоящие, порядочные люди. Особенно горячился Сизый. Слушая его, можно было подумать, что он – сама чистота. В процессе пьянки, языки у них все больше развязывались и заплетались, взгляды мутнели, мысли путались. Наконец, вместо членораздельной человеческой речи, за столом стали раздаваться, в основном, междометия. На этом этапе приятели не сошлись во мнениях относительно взглядов на некоторые жизненные позиции. Произошел спор, затем толкотня и возня на кухне, и в результате, хозяин квартиры, страшно разгневанный, но, сохраняя спокойное выражение лица, проводил незадачливого гостя до входной двери, слегка поддерживая его за шиворот, и пинком вышвырнул на лестничную площадку.

 

Вечером того же дня Роман Чесноков обнаружил себя лежащим на своей собственной кровати в неудобной позе. Он пошарил в кармане куртки, в которой спал, в поисках какого-нибудь окурка, и не нашел. Зато вместо курева, обнаружил скомканный лист бумаги. Роман снова перечитал странное послание при свете уличного фонаря, заливающего комнату, и содержание письма теперь не вызывало сомнений – над ним кто-то подшутил. Но почему-то думать так не хотелось. Ему стало вдруг очень грустно и  вроде бы даже захотелось всплакнуть. Потом, конечно, эта нелепая слабость прошла, но что-то и осталось. Развалившись на скрипучей койке, Роман, почесывая лодыжку носком ботинка, мечтал. Он мечтал о чем-то несусветном, грезил о всяких романтических вещах, о каких-то изящных дамах и благородных рыцарях, про которых читал в детстве. Его волнение улеглось лишь вместе с запоздалым сном.

Проснулся он очень рано и, очнувшись, с каким-то новым чувством оглядел свое жилище. В комнате из мебели осталась только поломанная тумбочка, щербатый стул и громоздкая кровать. Роман оглядел комнату и вдруг пришел в ужас. В этот промежуток времени, он что-то как будто понял. В тот момент Роману захотелось совершить что-то очень значительное, что перевернуло бы всю жизнь, но он сидел на кровати, свесив ноги в грязных ботинках, и ждал. Секунды бежали, время шло, а он так ничего и не совершил. Вместо этого, он вышел из дома и направился в парк. Оказавшись на одной из аллей, он побрел по хорошо знакомому маршруту, мимо скамеек, где в урнах и на асфальте с вечера остается великое множество пустых пивных бутылок. Фортуна в это утро явно благоволила к Роману, он набил стеклотарой две матерчатых сумки до отказа, опередив конкурентов. Довольный, он засеменил по улице по направлению к приемному пункту, неся посуду бережно, как хрусталь. Теперь его больше не одолевали разные путаные мысли, он точно знал, что сегодня у него будет еда, и может, хватит на фанфурик.

Спустя некоторое время, Роман уже шагал налегке, зажав в кулаке в кармане четверку бодяжного спирта – огненного пойла, купленного у знакомого шинкаря. В другом кармане болталась чисто символическая закуска. Роман шел размашистой походкой, слегка прихрамывая на левую ногу, его хмурая, скуластая, не совсем еще испитая  физиономия – светилась довольством. Свернув за угол, он разглядел тощую темную фигуру, маячившую возле подъезда, и узнал в ней Сизого. Тот стоял, прижавшись к трубе, и, увидев приятеля, благодушно и развязно поприветствовал его. Роман обрадовался встрече и, по широте души, не словом не упомянул о вчерашней размолвке. Оба молча прошмыгнули в подъезд. В этот раз Роман снова обнаружил письмо в своем почтовом ящике. Он показал письмо Сизому, но тот пожал плечами, Сизому было плевать. Послание, видимо, было опущено в ящик этим утром, в отсутствие Романа. Дома Роман внимательно перечитал его.

«Добрый, застенчивый принц, – писала незнакомка аккуратным полудетским почерком, – Я снова решила написать. Сегодня утром я видела тебя, когда ты шел по тротуару. Ты шел, и у тебя было счастливое лицо. Мне тоже стало радостно. Сегодня, вообще, какой-то особенный день, правда? Хорошо ли ты спал ночью? Надеюсь, что хорошо. А я вот почти не спала. Все думала о чем-то, что-то тревожило, беспокоило. Ты меня, наверное, поймешь, ведь бывает, когда совсем не спится и кажется, что ты абсолютно одинок и никому не нужен в этом мире. Прости, но я думаю, что тебе это чувство должно быть знакомо. Но это ничего, это пройдет, главное, надо верить в то, что все будет хорошо. Ты мне поверь, я это знаю точно».

Роман, дочитав, аккуратно положил письмо на тумбочку и вышел из комнаты, а когда вернулся, застал Сизого за чтением послания незнакомки. Сизый взглянул на Романа с блудливой ухмылкой и, выставив длинные коричневые зубы, просипел:

- Что за дура малолетняя тебе тут пишет? Ты, Рома, давай, действуй. Давай, используем ее в нужных целях…

- В каких целях… – буркнул Роман и отобрал у Сизого письмо. Сизый осекся и добавил:

- Ну, можно у нее, например, жратвой разжиться.

Роман с досадой отмахнулся. Всю остальную часть дня он был молчалив, без цели слонялся по квартире, курил бычки и смотрел в окно. Вечером он сказал Сизому устало:

- Слушай, давай на работу устроимся.

Сизый опешил. Предложение было настолько невероятное, что он сначала долго, пристально смотрел на Романа, выпучив глаза. Затем недоверчиво усмехнулся, прищурился, и в глазах у него засветилось что-то необыкновенно глумливое. Сизый буквально сверлил приятеля глазами в то время, когда тот начал вдруг толковать ему о преимуществах трудовой жизни. Роман знал одно такое место, где можно поработать временно. Просто пришел, погорбатился неделю-другую и получил зарплату. Причем, наличие документов там не обязательно. На этом предприятии по переработке вторсырья, в ангары привозились тонны всякого тряпья, макулатуры, где все спрессовывалось, упаковывалось и отправлялось на дальнейшую переработку. Часть сырья доставлялась, конечно, с городских свалок. В ответ на доводы приятеля о трудоустройстве, Сизый заартачился, как осел.

- Ну почему ты не хочешь работать, ленивый, тупорылый ты человек… – терял Роман всякое терпение.

- Не могу… – гнусил Сизый, – Не могу рыться в отбросах. У меня другая система ценностей…

- Значит, пойдешь ночевать в овраг. – Жестоко констатировал Роман.

Выслушав с горестной миной этот последний и убедительный довод, Сизый сдался.

В течение почти двух недель, каждый день с утра до позднего вечера они грузили и прессовали вторсырье внутри огромного холодного ангара. Работали они, не щадя сил, ночевали в рабочей раздевалке. За все это время их глотки и желудки не знали спирта, да и ели приятели не часто. Сизый пытался капризничать, бунтовал, но это ни к чему не приводило. Роман беспощадно пресекал любые попытки приятеля отстоять свою бродячую свободу и вел себя по отношению к нему тиранически.

Получив первую зарплату, товарищи решили обустроить жилище. Для этих целей была приобретена кое-какая подержанная посуда, веник, два куска хозяйственного мыла и несколько свечей. Часть выручки пошла на продукты, а оставшиеся деньги Роман припрятал в заначку, в прихожей, за лоскутом обоев.

Незнакомка за это время написала еще несколько писем. В своих посланиях она беспокоилась по поводу внезапного исчезновения Романа, писала, что это ее тревожит, и прочее. Она ведь не могла знать, что Роман работает на вторсырье. В одном из писем незнакомка упоминала что-то о классической музыке, о том, как она любит Бетховена, и что Бетховен, будучи совсем глухим, сварливым и вообще очень тяжелым человеком, сочинял такие прекрасные вещи. Она бы очень хотела, чтобы Роман послушал эту музыку, тогда бы он сам все понял. Роман Чесноков о Бетховене знал исключительно понаслышке, где-то мельком слышал его фамилию, а вот теперь узнал о том, что этот самый Бетховен – композитор. Бетховен его заинтересовал.

Последнее письмо незнакомки почему-то тяжким камнем легло на сердце. Она писала, что, возможно, совсем скоро их переписка закончится. Почему это произойдет, она не указала. Однажды вечером, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Чесноков твердо решил написать ответ. Пусть несколько строк. Он раздобыл огрызок карандаша, достал старую амбарную книгу, и очень серьезный, уселся за стол. Писал Роман медленно, мучительно долго, что-то постоянно перекраивал, комкал и рвал листы, в конце концов, сама мысль написания подобного послания показалась ему нелепой. Тем не менее, он сидел и упорно размышлял над текстом. Роман пытался выразить что-то очень-очень важное, рассказать правдиво о себе, но чтобы это было изложено хорошо и складно. Он промучился над письмом до самой глубокой ночи. Сие послание помещалось на девяти листах и представляло собой нечто среднее между автобиографией и рядом путаных, противоречивых рассуждений о смысле жизни. Он не без хвастовства написал о том, что устроился на работу и решил все изменить. И что-то еще в этом духе.

После того, как письмо было полностью закончено и проверено, Роман вышел ночью в подъезд и быстро засунул несколько свернутых желтых листов в свой почтовый ящик так, чтобы их было видно. Он был почему-то твердо уверен в том, что она обязательно прочтет. Вернувшись в комнату, Роман взглянул на спящего на матрасе Сизого. Тонкие губы Сизого брезгливо подергивались во сне, будто он видел что-то мерзкое, возможно что-то еще более омерзительное, чем даже его собственная, поганая жизнь. В последнее время Сизый изменился. Не то, чтобы новый образ жизни подействовал на него в каком-то исправительном смысле, это вряд ли, просто он стал слишком уж тихоньким. Только глаза у него то и дело беспокойно шныряли по сторонам. Он был как больной. А на следующий день Сизый ушел и больше не вернулся. Когда он не появился и в другие дни, Роман спохватился, бросился в прихожую и заглянул под старый обойный лоскут. Так и есть, денег в заначке не оказалось. Это был наиподлейший поступок. Не всякий гад бы так поступил. Сизый осмелился замахнуться на святое – на общак, завладел в одиночку общими, кровно заработанными, которые уже наверно до копейки пропил, и не было ему теперь за это прощения. Романом овладело неукротимое желание нанести сейчас жесточайшие побои по телу вероломного приятеля. Если бы в тот момент он повстречал Сизого, то с удовольствием переломал бы ему все кости. Но Сизый так и не объявился.

 

Роман приходил с работы поздно вечером, измотанный, валился на кровать и мгновенно засыпал. Работа, которую он выполнял в ангаре, была самая отстойная.

Написанное им послание пролежало в ящике почти с неделю, незнакомка так и не удосужилась его прочитать. От нее тоже ничего не было. Роман иногда, по нескольку раз в день тщетно заглядывал в пустой ящик. Он вдруг затосковал. Он так привык к ее коротеньким, удивительным посланиям, что, внезапно лишившись этого, ощутил необъяснимый душевный разлад. Он подумал даже о своей жизни,  как о чем-то совершенно несущественном, лишенном всякого смысла, совсем ненужном.

Однажды, работая в ангаре, он случайно нашел среди разнообразных печатных отбросов истрепанную книжку о великих композиторах. В ней было и о Бетховене. Вечером он прочитал книжку от корки до корки и нашел ее очень интересной.

Каждый день он ждал письма от незнакомки, оно почему-то было ему необходимо именно сейчас, когда шел какой-то трудный, мучительный процесс, когда этот процесс незримо, но упорно ввинчивался в жизнь Романа Чеснокова. Он, конечно, догадывался, что незнакомка – совсем девчонка, это было видно из писем, но он и не думал о ней, как о каком-то там любовном объекте и прочее…

 

В ноябре уже выпал мелкий липкий снежок, но потом тут же весь растаял. Часто дул холодный ветер. Дни стали совсем короткими, а когда наступала очередная ночь, Роман Чесноков, или не спал совсем, или засыпал, и ему снилось, будто он летит в бездонную, безымянную дыру.

В тот день Роман, когда пришел, даже дверь забыл запереть. Он, лежа вечером на кровати в темноте, слушал, как за окном гуляет ветер, за стеной пищит младенец, а наверху кто-то бренчит на пианино. Роман был спокоен и долго лежал без движения, потом – пришла ночь и тихо пожрала его.

Спустя несколько дней неожиданно объявился Сизый. Сначала он юлил у подъезда, озабоченно поглядывая на окна и не решаясь зайти. На нем была вымазанная в глине болонья куртка с разодранной спиной. Сизый долго топтался под окнами, ежась от холода. Потом юркнул в подъезд. Несколько ночей подряд ему пришлось спать почти под открытым небом, теперь он совсем продрог и отупел от холода. Поэтому он и вспомнил о приятеле. Сизый толкнулся в дверь, она оказалась не запертой. Тогда Сизый неслышными кошачьими шагами вошел в полутемную прихожую и замер. Конечно, он ощущал некоторую неловкость, даже что-то вроде раскаяния, но надеялся на скорое примирение. Он был готов ко всему, даже к побоям, но ведь это ничто по сравнению с холодными уличными ночевками. Сизый хрипло закашлялся в прихожей. В квартире стояла мертвая тишина. Сизый окликнул Романа и, не дождавшись ответа, вошел в комнату. И приглушенно вскрикнул. Он увидел хозяина болтающимся под самым потолком на брючном ремне, мудрено прикрученном к крюку от люстры. Роман Чесноков висел неподвижно. Он был в одном ботинке, второй, видимо, свалившись с ноги, выглядывал теперь из-под кровати. Рядом валялся и опрокинутый табурет. Сизый в ужасе смотрел на повешенного, но потом его мысли приняли другое направление. Немного боязливо обойдя труп, бродяга прошел к окну, пошарил в тумбочке, швырнув на пол несколько конвертов, заглянул под кровать и с разочарованным видом вышел из комнаты. На пороге он обернулся и еще раз взглянул на удавленника. Труп теперь слегка покачивался на ремне. Сизый смотрел секунду-другую, а затем отправился на кухню, – он умирал с голоду. Он долго гремел там посудой, шаркал ногами и что-то бубнил себе под нос.                               

          

 

    

В купе вагона, на нижней полке сидела, покачиваясь, смуглая жилистая старуха с усами и читала газету. Напротив – тоненькая черноволосая девушка лет четырнадцати задумчиво смотрела в окно. Поезд мчался, громыхая, по рельсам. Девушка и ее бабушка возвращались домой в Москву из маленького города, где пару месяцев гостили у родственников. Девушка была задумчива по разным причинам, и одной из них было то, что она вспомнила сейчас того одинокого, несчастного, а потому, наверное, пьющего человека, который жил на первом этаже в доме у их родственницы. Она вспоминала его хромающую походку и довольно приятное, открытое лицо. Она часто видела этого человека из окна и наблюдала за ним. Девушка вспомнила свои письма и слегка покраснела. Но в них, правда, не было ничего такого, она лишь хотела сказать этому человеку что-то хорошее, правдивое, сказать, что на самом деле все не так грустно и скучно, как многие думают. Ведь если так думать, то и жить незачем. Наверное, надо просто поверить в себя. Она бы очень хотела, чтобы тот человек тоже поверил. Интересно, понял ли он что-нибудь из ее писем? Она надеялась, что понял, ведь у него такое хорошее, неглупое лицо…

Девушка улыбнулась своим мыслям и, почти счастливая, откинулась на подушку.        

 

 

 

 

 

 

Сергей Корнилов

Нижегородская область, г. Арзамас, ул. 1Мая, 18-5

Индекс: 607220

С тех пор, как Петр Иванович Пинягин вышел на пенсию, своему всегдашнему увлечению – рыбной ловле – он посвятил почти все свободное время. Не то, чтобы он был таким уж заядлым рыболовом, просто любил посидеть с удочкой на берегу. Раньше его даже особенно не интересовало, много ли он наловит, к тому же маленькая речушка, протекающая под мостом, никогда не славилась обилием рыбы. Петр Иванович считал, что на рыбалке он получает удовольствие исключительно от единения с природой. Выйдя на пенсию после многолетней службы в вагонном депо, он все чаще стал уходить из дома с удочкой. И так год за годом. Сидя на берегу, старик предавался размышлениям, чаще философского направления. Дома размышлять было как-то неловко. В отношениях с женой в последнее время не стало никакой теплоты, они перестали понимать друг друга на старости лет, и это было удивительно. Жене никогда не нравилось, что Пинягин часто ездит на реку, но когда он приносил домой десятка два отборных карасей, она бывала довольна.
Петр Иванович бросил курить лет 20 назад, не пил и был в свои почти 70 крепким подвижным стариком с круглой седовласой головой и наивными голубыми глазами.

Однажды в воскресное утро Петр Иванович собрался, как всегда, на электричку. Он знал одно такое место на реке, где водилась щука. Старик собрал кое-какую снедь, надел резиновые сапоги, взял удочку и вышел из дома.
Через полчаса езды на электричке пенсионер спустился к реке. Он выбрал подходящее место, устроившись под навесом крутого обрыва. Вокруг не было ни души, и Петр Иванович, закинув удочку, полностью ушел в свои мысли. Спустя какое-то время его отвлек шум мотора наверху. На полянку заехала компания, состоящая, судя по голосам, из одних женщин. Старик решил, что рыбалка уже наполовину испорчена. Плохо и то, что клев был совсем незначительный. Настроение у Петра Ивановича портилось все больше и больше, наверху визгливо хохотали женщины, и за полчаса бестолковой рыбалки ему удалось поймать лишь двух крошечных карасиков на червя. Шум наверху раздражал нестерпимо, и старик хотел, было вскарабкаться и сказать девицам, чтобы вели себя потише, но от этого намерения его отвлекло движение в воде. Вода у берега мутная, разглядеть там что-нибудь было невозможно, и старик просто сидел и ждал. Он поводил удочкой по поверхности, и там что-то показалось. Что-то белое. Показалось и снова ушло. Старик подумал вдруг почему-то про сома. В конце концов, он не выдержал и поболтал в воде сапогом. И в этот момент на поверхности появилось нечто совсем неожиданное. Из мутной воды показалась верхняя часть туловища разбухшего посиневшего младенца. Старик сначала принял его за какой-то гадкий куль, потом за куклу, а когда разглядел, вскрикнул и попятился. Мучнистое личико было одутловато, маленькая рука – окоченевшая и скрюченная. Пенсионер проворно вскарабкался наверх. Шумные женщины испуганно умолкли, увидев перед собой внезапно появившегося старика. Они прервали свой пикничок. Их было три. Одна из них, загорелая брюнетка средних лет, сидела в свободной позе, задрав колени. На расстеленном покрывале стояла бутылка вина и лежали рассыпанные в беспорядке фрукты.
- Здрасьте, – сказал Петр Иванович, тяжело дыша после совершенного наверх скачка и косясь на брюнетку, – Я тут внизу рыбу ловил, и вот, всплыл ребенок. Мертвый…
Женщины молча уставились на старика, наконец, брюнетка переспросила недоверчиво:
- Ребенок?
- Да. Новорожденный. Разбух уже.
Женщины несмело подошли к краю обрыва. Младенец теперь полулежал в воде и покачивался.
- Какой ужас! – воскликнула одна, – Что же вы стоите, вытащите его из воды!
- Да.…Да, конечно, – бормотал растерявшийся Петр Иванович. Он неловко спустился с обрыва, скользя подошвами по глине, поскользнулся, упал. У берега было достаточно глубоко, и старику пришлось погрузиться в воду по пояс, прямо в одежде. Несколько минут ему потребовалось на то, чтобы удержаться на ногах на илистом дне, после чего старик осторожно, кончиками пальцев подтолкнул безжизненное тельце к берегу. Выбравшись, Петр Иванович, как мог, бережно, кряхтя, втащил его наверх. Теперь мертвый младенец лежал на траве рядом с покрывалом, на котором были разбросаны яблоки и бананы, стояла бутылка вина и тарелка с салатом. Брюнетка принесла из стоявшей неподалеку «девятки» какое-то пестрое тряпье, которым тут же был укрыт утонувший новорожденный мальчик.
- Милицию надо вызвать. – Робко предложил Петр Иванович.
- Да, правильно, надо милицию. – Поддержала брюнетка. Но никто не двигался с места, только одна из подруг, та, что помоложе, покинула поляну. Ей стало нехорошо.
- Кто же мог такое сделать? – произнес Петр Иванович, глядя в сторону.
- Понятно, кто, – резко сказала брюнетка, – Какая-нибудь мамаша. Тварь какая-то.… Нарожают детей…
- Да-а… – протянул пенсионер и замолк.
Брюнетка была, выпивши, она несколько раз пыталась позвонить по мобильнику, но связь прерывалась.
- Ладно, надо самим ехать, – сказала она, – Отвезти в милицию, что ли…
- С богом. – Ответил Петр Иванович.
- То есть как? И вы поедете. Будете свидетелем.
Петр Иванович никуда ехать не собирался.
- Да как-то… Вы уж сами… – отнекивался он застенчиво, – Это не мое дело, и потом, у меня сердце…
- Но это же убийство, вы что, не понимаете? – не унималась брюнетка.
- Да чего ты к нему пристала, – одернула ее подруга, – Кому охота связываться. Да и потом, как ты поедешь в таком состоянии в милицию, ты пьяная.… Звони лучше Вадику, он что-нибудь придумает…
Петр Иванович, пользуясь моментом, покряхтывая, спустился с обрыва на берег, где лежали его вещи и удочка. Его брюки промокли, в сапогах хлюпало, случившееся оставило на душе очень неприятный осадок. Дамочки наверху что-то еще обсуждали и не переставали кому-то звонить. Судя по всему, ехать они теперь в милицию раздумали и ждали какого-то Вадима.
Петр Иванович отошел подальше от злосчастного места, где обнаружил утопленника, и сел чуть поодаль, машинально закинул удочку. Да, то, что произошло, было ужасно, но все-таки надо ведь что-то и поймать, вернуться с пустыми руками было как-то неловко.
Начало клевать, старика вновь охватил азарт, и вот уже на крючке затрепыхался упитанный карась. Спустя какое-то время приехал Вадим на темном «Вольво». Это был полный светловолосый мужчина с красным лицом.
- Ну, что случилось? – спрашивал он брюнетку густым басом, – Тебя, что, на минуту нельзя одну оставить? А это кто? – кивнул он на Петра Ивановича. Ему объяснили. Вадим брезгливо приподнял цветной лоскут, поморщился и тут же кому-то по-приятельски позвонил.
- Милиция сейчас приедет. – Сообщил он.
Девушке, которой стало плохо, сделалось еще хуже. Она была сильно пьяна, ее рвало возле машины. Потом ее накрыли пледом, усадили, и она успокоилась, только икала и бессмысленно всхлипывала. Вадиму предложили сейчас же отвезти ее домой в город, а заодно подбросить и Петра Ивановича, в его присутствии не видели больше необходимости. Они поехали, не дождавшись милиции. Вадим обещал вернуться. Всю дорогу девушка громко икала на заднем сидении, ее растрепанная голова моталась из стороны в сторону, но на нее никто не обращал внимания. Вадим говорил, поворачиваясь к Петру Ивановичу:
- И это называется, прирост населения…Рождаемость превышает смертность. Вот вам демография. Вот вам возрождение нации. Утопили, как котенка. И всем наплевать. Страшно, но все равно наплевать. И вам, и тем. Вот эта приснодева, когда проснется, вообще ничего не вспомнит.…А разве та мамаша виновата в том, что у нас человеческая жизнь – ничто? Она просто продукт, так сказать, разложения всего общества. Чисто русский феномен – необъяснимое зверство друг к другу на протяжении веков. Вот в чем все дело.…Много наловили? Карась? Здесь, говорят, полно…
Петр Иванович пришел домой в отвратительном настроении. Он выложил несколько жалких карасиков, молча разделся и долго стоял под душем. Вечером он рассказал жене о случившемся.
- …Ведь это продукт разложения общества, понимать надо, – разглагольствовал старик на кухне, – Русский феномен, и всем наплевать…
Жена слушала его молча и внимательно, но ему всегда было трудно понять, о чем она на самом деле думает.

Добро пожаловать на NOVLIT.ru. Это Ваша первая запись. Отредактируйте или удалите ее. Затем начинайте заниматься блогингом!