(весна 2007-го)
Помни особенно, что не можешь ничьим судьею быти. Ибо не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за преступления стоящего пред ним, может, прежде всего и виноват. Когда же постигнет сие, то возможет стать и судиею.
(Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»)
1
Юрий Неретин стоял перед могилами Андрея Шумилина и Артёма Сафонова. Сегодня было ровно три месяца со дня их расстрела. Ровно три месяца. Три месяца как Андрей с Тёмой мертвы.
Мезенцев и Платов до сих пор находились в розыске, их, конечно же, не нашли. Как впрочем, и главного помощника Мезенцева – Рыкова.
А вот “Inkober” устоял. Сразу после декабрьской трагедии Неретин назначил Максима Кудашёва исполняющим обязанности генерального директора компании, и он, за счет собственного таланта, а также фактического развала “Terkoffinvestа”, вытянул “Inkober” из пропасти. Только вот непонятно зачем.
Анна Сафонова вернулась в Минск и жила сейчас у родителей. Юрий навещал её при первой возможности, старался всем чем можно помогать. Правда, он был не уверен, действительно ли ей нужна помощь от него.
Что же касается Влады, то три дня назад она подала на развод. Добавить к этому нечего.
Сам Неретин уже давно не существовал, он высох. Сейчас на этом кладбище стоял не живой человек, а набор неких биологических процессов. На самом же деле его уже не было. Неретин физически ощущал, как его сердце покрылось за это время толстым слоем впечатлений прожитой жизни, всего того горя, всех тех несчастий, которые выпали на его долю. Этот слой был таким толстым, таким железобетонным, что Юрий уже сильно сомневался, чтобы под ним ещё что-то оставалось. Он был мёртв. Или, по крайней мере, мёртво было всё вокруг. Он не реагировал на окружающий мир, он не воспринимал его. Единственное чувство, которое он ещё ощущал – это была боль.
Все закончилось. Юрий Неретин уже давно умер…
2
Закрытое акционерное общество «Inkober», разумеется, никогда не относили к бизнес-элите Санкт-Петербурга. Что было естественно: до элиты они элементарным образом не доросли. Уровень был не тот. Но между тем, в последнее время название этой фирмы было у многих на слуху. «Inkober» прямо или косвенно, вольно или невольно, фигурировал в ряде громких событий, которые сами по себе оставляли вопросы. Ежели эти события были не взаимосвязаны (что вряд ли) то, почему же так совпало? А ежели они были взаимосвязаны (что тоже может быть) то, как они были взаимосвязаны? И главное, как же всё складывалось на самом деле?.. Люди знавшие хотя бы некоторых персонажей тех событий и кое-какие детали, рассуждали:
- Как так вышло? Начался этот жесточайший накат на “Terkoffinvest”, потом на этой же волне здорово «Rypion» подёргали, а «Inkober» даже проверкам никаким не подвергся. Притронуться боялись.
- При чём здесь это, — перебивали их другие, — Мезенцева громили совсем по другому поводу. Тут связи нет никакой.
- Да как же нет связи, — отстаивали свою точку зрения первые, — Мезенцев и Неретин уже около полугода грызлись за «Rypion». Накат на Мезенцева начался в тот же день, когда были расстреляны друзья Неретина. И если верить версии, что этот расстрел организовал Мезенцева, то тогда решительно всё становиться ясно. Неретин просто дал отмашку на разгром “Terkoffinvest”…
Но были и холодные головы:
- Что вы такое говорите? Вы слышали какие структуры занимались Мезенцевым? Если бы Неретин был с ними в связке, его бизнес был бы уже на совершенно другом уровне развития. Да и потом, если всё так, то почему же «Rypion» до сих пор не в его руках?..
Чего уж точно никто не понимал, так это роли в этой истории Валерия Платова. Здесь какая-то ерунда выходила – если верно, что он пытался свалить Неретина, то как-то слишком уж глупо выглядел его переворот, тем более итог этого переворота.
- А что же с его пакетом акций?
- Да говорят, что арестован…
Ещё одна тёмная сторона вопроса – Павел Волков. Тут существовало две версии. Первая заключалась в том, что финансовый директор Мезенцева работал на «Inkober». Вторая, указывала в сторону Неретина: будто бы он сам расстрел Волкова (а вместе с ним Шумилина и Сафонова) и организовал. Правда, в такой версии было слишком много логических неувязок.
Была и ещё одна сторона вопроса, совсем уж малообъяснимая. Почему Неретин собирался теперь продавать свой пакет акций? На этот вопрос уж совсем никто не мог ответить.
Между тем, 28 марта должен был состояться аукцион. С утра к зданию напротив Международного коммерческого банка (кстати, тоже недавно проданного с аукциона) съезжались все фигурировавшие в данном мероприятии лица. Было и несколько журналистов. Именно этим утром, из Минска прибыл Юрий Неретин – и сразу же с поезда он отправился на аукцион. Уже там он встретил и Виктора Скоблякова. Они вместе и наблюдали за всем процессом торгов с последних рядов отведенного под это мероприятие зала.
Наконец появился председатель аукционной комиссии, он объявил об открытие аукциона и стал зачитывать вводную информацию.
- На аукцион выставляется пакет акций закрытого акционерного общества “Inkober”, в размере 37% уставного капитала ЗАО “Inkober”, состоящий из 5183 обыкновенных именных акций. Общий размер уставного капитала составляет…
Свой пакет продавал только Неретин, без Скоблякова. Первоначальное желание Виктора избавиться от акций, немного позабылось. Сразу он не стал избавляться от “Inkober” потому как в тот момент продавать пришлось бы за бесценок. Ну а затем, когда дела уверенно пошли на поправку – Скобляков тем более решил попридержать акции. Но и выкупать пакет Неретина он не стал, а предпочёл, чтобы он был продан с аукциона (по правилам, без согласия остальных акционеров Юрий не мог продать свои акции третьему лицу – не акционеру “Inkober”). Руководствовался здесь Скобляков всё той же осторожной логикой: избежать лишнего риска, но и не выходить из игры.
История была вполне в его в духе.
- Начальная цена продаваемого пакета акций ЗАО “Inkober”определена в соответствии с Федеральным Законом от 29 июля 1998 г. N 135-ФЗ «Об оценочной деятельности в Российской Федерации» и составляет 59 120 000 рублей. Шаг аукциона составляет 230 000 рублей.
Далее пошло методичное поднимание карточек участниками. Номера четыре и семь выбыли из борьбы совсем скоро, они стали бездействовать фактически после четвертого шага. Неретин был уверен, что цена не доберется и до 75 миллионов, однако скоро она скакнула уже за 80. Этот рубеж преодолели только номер два и пять. Когда аукционист объявил сумму 81 080 000, Скобляков чуть не подскочил со своего места.
- Это невероятно, — шёпотом проговорил он Неретину, — Перевалило за 81 миллион!
- В самом деле, невероятно, — сдержанно поддакнул Юрий.
Но и это был ещё не конец. В борьбу неожиданно включился номер первый – оказывается он просто берег силы для финального броска. Благодаря его активности сумма дошла до 82 миллионов и стремительно двигалась к 83.
- Номер первый – восемьдесят два миллиона девятьсот двадцать тысяч раз…, два…,
Скобляков очень внимательно следил за происходящим. Ему было немаловажно, кто выкупит акции и за сколько. Больше всего он боялся в итоге всех этих продаж и перепродаж остаться в проигрыше, и поэтому старался теперь ничего не упустить.
Между тем аукционист уже собирался назвать стоимость третий раз, когда решительно поднял свою табличку номер пятый.
- Номер пятый – восемьдесят три миллиона сто пятьдесят тысяч рублей. Раз…, два…,
Кажется, пятый номер всё же победил…
- Три. Продано…
Удалиться незамеченным Неретину не удалось. Через минуту он уже объяснялся с журналистами. Сухо и кратко:
- Я доволен результатами…. Итоговая сумма оказалась даже больше, чем я сам предполагал…
Под пятым номером, получившем лот, скрывался ООО “Леком-Инвест”. Неретин про них вообще слышал впервые, только вот это для него было уже неважно. Дело было сделано. Он избавился от ЗАО “Inkober”. И точка.
Уже на стоянке его окликнул Скобляков:
- Слушай, не желаешь пропустить по рюмочке в честь успешного окончания аукциона, — бодро предложил Виктор, — Всё-таки продал “Inkober”, большое дело сделал…
На самом деле, Скобляков испытывал в эту минуту смешанные чувства. С одной стороны, он был рад избавиться от такого акционера как Неретин – столько глупостей наделавших при руководстве компанией, но с другой стороны он испытывал отчётливое беспокойство по поводу будущего. Кто эти руководители ООО “Леком-Инвест”? Не остаться бы в дураках…
- Нет. Я как-то не настроен.
- Брось. Такое событие грех не отметить.
Скобляков искренне не понимал настроения Неретина. Как можно было не ликовать, ведь аукционист только что сказал «продано» на отметке в 83 миллиона?..
- Нет, — между тем, покачал головой Неретин, — Тем более что у меня сегодня ещё одна важная встреча…
3
Неретин понимал, что тянуть с объяснением больше некуда. Он был обязан поговорить с Владой. Она все это время жила у Вари, Юрия избегала, любой вынужденный контакт с ним старалась свести к минимуму. На телефонные звонки предпочитала не отвечать.
Но на этот раз Неретин собирался в любом случае с ней объясниться, как бы Влада этому не противилась. Дальше тянуть было нельзя: вот уже больше четырёх месяцев они были в устойчивом состоянии разрыва, при том что им не разу не удалось друг с другом всерьёз поговорить. Так серьёзные отношения не разрывают. И потом Влада – это единственное что связывало Юрия с жизнью, если эта связь действительно еще существовала. Если окончательно порвётся и эта связь, то дальше пропасть. Дальше небытие. Дальше смерть. Поэтому Неретин искренне хотел верить, что Влада его, в конце концов, простит.
Он отправился к дому Вари сразу, без предварительных уточнений и выяснений. Он зашел в парадную, поднялся на нужный этаж и нажал на звонок. Ждал. Вскоре дверь отворила Влада.
- Ты? – явно не ожидав увидеть мужа, сказала она.
Юрий быстро поставил ногу в проём, чтобы Влада не вздумала закрыть дверь перед его носом.
- Нам надо поговорить, — твёрдо произнёс он.
Но на этот раз она, по-видимому, и не собиралась уходить от разговора.
- Проходи.
Юрий не снимая пальто, зашёл вместе с ней в комнату.
- Влада, прости меня, — медленно начал он, — Прости за всё. Прости, хотя ты не должна этого делать. Я, конечно, не заслуживаю этого. Я не заслуживаю того, чтобы быть с тобою рядом. Ты лучше меня. Если ты меня простишь, ты совершишь ошибку, но, пожалуйста, соверши её. Прости меня, и давай попробуем начать всё с начала. Я мечтаю только о том, чтобы быть с тобой. Я мечтаю всё исправить, я мечтаю любоваться и восхищаться тобою всю свою жизнь. Я хочу, чтобы мы вместе жили и растили детей. Я…. Я понимаю, что, наверное, прошу о многом, но умоляю, дай мне шанс. Ведь я люблю тебя, я без тебя умру. Если ты оставишь меня, моё существование окончательно потеряет всякий смысл. Влада, ты лучшее, что было в моей проклятой жизни…
- Хватит Юра, не надо, — тяжело выговорила она, — Не в этом дело.
Все время, что он говорил, Влада не поднимала на него глаз, а смотрела куда-то вниз, в сторону. Ей словно было больно слышать всё это. И если бы Юрий в ту минуту видел её глаза, то там бы он прочитал умоляющее: «Прошу, замолчи…».
Наконец Влада с усилием посмотрела на Юрия.
- Мы не сможем быть вместе. И дело тут не в твоей измене…
Эти слова было произнести тяжело, но следующие – ещё тяжелее.
- Я просто тебя разлюбила. Те чувства, что были раньше, прошли…
У Неретина перехватило горло.
- Я, наверное, неправильно поступила, что не сказала тебе об этом раньше, — продолжала она, — На самом деле, я почувствовала это задолго, до твоей измены и до поездки в Японию.
- Задолго? – сдавленным голосом спросил Юрий.
- Ну как задолго… Я должно быть уже весь последний год чувствовала что, в наших отношениях что-то не то. А чем дальше, тем хуже…. Чувство это с каждым днём только усиливалось. Я даже себе боялась в этом признаться. Ну а потом Япония…, —
Она снова сделала паузу. Вообще было видно, что это объяснение для неё мучительно. Она очень хотела найти точные слова, рассказать всё что она чувствовала – но в ту же минуту Влада понимала, что сделать этого она всё равно не сможет. Поэтому с усилием над собой Влада продолжала.
- Когда я застала тебя с этой женщиной, самое ужасное для меня было то, что в этот момент я даже не почувствовала настоящей ревности. Не было ревности. Хотя я и была очень зла не тебя.
- Но зачем же…, — начал он, но недоговорил.
Несколько жутко долгих мгновений они молчали.
- Прости. Я больше тебя не люблю. Нам нужно разводиться. Нельзя без любви жить…
Это было непостижимо. Это попросту не укладывалось у Юрия в голове.
- Но как же так, — с горечью проговорил он, — Мы четыре с половиной года женаты. Мы шесть лет как вместе. У нас же такие отношения были. Мы друг без друга и минуты прожить не могли. Мы в течение рабочего дня раз по десять созванивались, потому что успевали соскучиться. И теперь ты говоришь, что просто меня разлюбила?!?
Она молчала. В эту минуту, Юрий, конечно, хорошо понимал, что его последние слова не имели сейчас никакого смысла, и что произносить их не стоило. Но то было уже отчаяние.
- Я не знаю, что тебе сказать, — опустив голову, произнесла Влада.
Неретину казалось, что он медленно превращается в камень.
- У тебя есть кто-то? – с трудом выдавил он из себя.
Влада отрицательно покачала головой.
- Нет, у меня никого нет. Я тебя разлюбила вот и всё. Ты хороший Юра, ты очень хороший. И я тебе очень благодарна за те годы, что мы были вместе, но…
Она не договорила, а вместо этого снова печально покачала головой.
Они молча простояли ещё некоторое время…
* * *
За Неретиным захлопнулась дверь. Он медленно опустился на ступеньки лестничной клетки.
У него не было никаких сомнений, что все было именно так, как сказала ему Влада. Она никогда не умела талантливо врать и любую попытку сфальшивить, он видел насквозь. Влада, в самом деле, просто его разлюбила. И это было ужаснее всего.
«Господи, почему? Если бы она не смогла простить мою измену, если бы она изменила мне сама, если бы она влюбилась в другого – право, это было бы куда лучше. Но она – ПРОСТО МЕНЯ РАЗЛЮБИЛА… Боже мой… Под общий сюжет моей жизни это даже как-то не подходит. Это нелепый финал».
Он вряд ли всерьёз думал, что Влада к нему вернётся и всё будет как прежде. Нет, он в это не верил. Но он всё же полагал, что развязка будет несколько иначе выглядеть.
А теперь, её слова были приговором. Всё было кончено.
На улице шёл дождь, переходящий практически в ливень. Неретин медленно вышел из парадной. Поднял лицо к небу. Закрыл глаза. Дождь бил ему прямо по лицу.
«ГОСПОДИ! НЕУЖЕЛИ Я ЕЩЁ ЖИВУ!?»
4
Тишина. Слышен только монотонно стучащий за окном дождь.
Влада лежала на диване не шевелясь. В комнате уже почти стемнело, но свет она так и не включала. Не хотелось.
Нелегко. Тяжело. Трудно.
Трудно расставаться с человеком, с которым у тебя что-то связано, тем более – когда столько. Столько, что даже передать сложно.
Но ведь она – правильно поступила. Верно поступила.
И сомнений тут никаких быть не должно.
Но всё равно – трудно.
Разве же ей не хотелось того самого, чего хочется всем? Чтобы встретился один-единственный, самый лучший. Чтобы любили они друг друга, да ещё и не просто так – а до полного обожания. Чтобы всю жизнь прожили, как единое целое, душа в душу. И разве ей не думалось еще пару лет назад, что Юра – как раз и есть тот самый, один-единственный, которого она будет любить всю жизнь, а он – её? Разве теперь ей было просто эту мечту хоронить?
Нет. Совсем нет.
Она, конечно, знала (ей и самой приходилось это наблюдать), что бурная любовь в начале отношений не гарантирует аналогичного и долгосрочного продолжения. А уж брак для любви – вообще испытание зачастую смертельное. Но сколько они-то с Неретиным в браке были? И пяти лет ведь не набралось.
Все складывалось так, как могло быть только в самых худших представлениях. Так, как ей не раз приходилось слышать от других. Но у неё – никогда не должно было быть.
Те эмоции и чувства, то безумное обожание своего избранника сначала – стало просто оседать. Лучшие качества – размываться. А неприятные черты напротив, все явственнее проявляться. И так с каждым месяцем, с каждым днём. И постепенно стала вырисовываться совсем иная общая картина. Нет, он отнюдь не оказался плохим, он несомненно ее любил, и четко оформленных претензий к нему у Влады было не так много.
Но это было уже не то. Не то, что она представляла себе в мечтах. А тот единственный, которого она должна была любить всю свою жизнь – тоже был не он. Не Неретин.
Нет, нет, этого не может быть. Влада боялась себе в этом признаться. Да, это был не он. Но рвать просто из-за этого? При том, что он тебя любит, обожает и жить без тебя не может?
Нет, это не возможно.
Но ведь – она его уже не любила. Не любила.
А что делать – не знала.
А может всё это вздор? Может это временное охлаждение? Может всё это – нормально? Были и такие мысли.
Но всё с ног на голову перевернулось в одно мгновение. В то мгновение, когда Влада, вернувшись с японских гастролей, застала его с другой. И ведь нет, она тогда ничуть не играла. Ту злость, то горе и даже слёзы – она не разыгрывала. Всё это было.
Но не было – ревности.
Она его уже не любила, но тот день все равно разделил её жизнь на “до” и “после”. Ведь что-что, но верила она ему – безгранично. Он никогда не предаст её и не обманет – в этом она была абсолютно убеждена. И вот теперь – измена.
А насколько же больно сознавать, что ты – не единственная. Не та удивительная и несравненная красавица, дороже которой у него нет. Не та «чудесная» и «самая лучшая». Это сознавать больно. Даже когда его – не любишь. И уж тем более, когда ему – веришь.
А все эти мучения последних месяцев? Твои слёзы в ванной комнате, когда никто не видит. Постоянные мысли, переживания и даже чувство какой-то вины. Всё это – напрасно? Все это просто так? Все это из-за человека, который этого не достоин? Который, в конце концов, тебя предал?
Она его не любила, но ведь он не был для неё чужим. А получить такой удар от близкого, пускай уже и не любимого человека – это больно. Очень больно.
Но в любом случае, теперь – действительно конец. Пути назад быть не могло. И это было уже решено.
А потом произошла трагедия. Шумилин и Сафонов погибли. Она тогда постоянно поддерживала Аню, а с ним – держалась сдержанно и холодно. Да, возможно она была не права. Возможно, надо было все бросить и в тот момент быть с ним рядом. Но ведь это означало вернуться назад, а расставаться потом – было бы гораздо сложнее. Прийти же к нему просто как к близкому человеку (пускай и не любимому) тоже было нелегко. Возможно, она и здесь была не права, но судить со стороны ведь проще всего. А ты попробуй-ка побыть на её месте. Разве так просто было снять с него вину за разрыв отношений и в большей степени переложить её на себя? Думаете это легко?
Зато теперь – только развод.
Её, конечно, отговаривали. И подруги, и сестра. Они, на поверку, оказалось, мыслили очень даже практичными категориями. Может даже чересчур. Ну и что, что ты его не любишь? Любовь – это для подростков. А в жизни есть вещи и поважней. Он тебя действительно любит, ты за ним как за каменной стеной – что же ещё-то нужно?
Но это они так говорили. А Влада за свою жизнь чётко для себя усвоило одно очень важное правило: жить с человеком без любви нельзя.
Без любви – нельзя. Ни за что.
Но вот сейчас всё было кончено. И хорошо, что он сам пришёл и сам начал – завести этот разговор самой Владе было бы невыносимо. Зато они наконец поставили все точки над i.
В комнате уже совсем стемнело. Дождь продолжал стучаться в окно, но, кажется уже шел на убыль.
Тяжело. Больно. Трудно.
Его – жаль.
Себя – жаль.
Но ты поступаешь верно. Всё правильно.
Главное, что теперь всё кончено.
Влада медленно поднялась с дивана, бегло взглянула в окно и включила лампу.
Всё правильно. Надо просто жить дальше.
5
Есть такая степень человеческого отчаяния, когда всё остальное просто стирается. Все мысли, понятия, ощущения, восприятия, чувства – все они в тот момент уже не существуют. Хотя нет, существуют, но только в одной бесформенной, безобразной массе – отчаяния.
Вот фотоальбом. Здесь в основном фотографии последних лет, все с Питера. Хотя нет, вот минские со свадьбы Артёма и Ани. А вот уже снимки с того вечера: Артём с Андреем только приехали в Питер и Неретин их знакомил с Валерием Платовым. Вот фото где они все вместе на открытие второго магазина «Inkober». А вот на дне рождения Артёма, два года назад – чудесный был вечер. А тут пошли фотографии семейные, с Владой. Вот они в Греции отдыхали. А вот этим летом в Париже. А тут ещё до женитьбы, в тот вечер, когда они присутствовали на вручении кинопремии.
«А вот и видеосъемка с нашей свадьбы. Боже мой…. Тут все – Артём, Андрей, Валера… Господи.… Помню, Андрей тогда такой тост сказал. Очень хороший, трогательный. Ну, он это умел….
А вот ещё момент….»
Нет, он больше так не мог. Больше не мог. Он готов был сейчас разрыдаться. В его глазах стояли слёзы.
Так нельзя…
Связь между телом и сознанием все-таки достаточно сомнительна. Сейчас сознание Юрия Неретина было в агонии, там последняя стадия рака. А тело здорово, тело было абсолютно здорово.
«А жить-то совсем не хочется, совсем. Но почему же, почему сотни тысяч людей вокруг регулярно умирают, погибают, сотни тысяч тех, кому хочется жить и есть ради чего жить – у них эту самую жизнь отбирают. Сотни тысяч тех, которые должны жить, умирают. А я живу: и ни что меня не берёт, ни что меня не касается, почему?»…
Почему???!!!!
Неретин вытащил из ящика стола свой пистолет.
«Ну, вот и вся разгадка. Нужно просто поднести его к виску и выстрелить. Поднести и выстрелить. И все будет кончено»…
Кто же придумал, эту бредовую формулировку: лишение жизни –
это высшая мера наказания. Что страшного в смерти? Чем это она так ужасна? Видимо те, кто так считает, никогда не доходили до этих невыносимых душевных судорог. Они не представляют, что твориться в такую минуту в человеческом сознании. Это куда уж страшнее смерти. Уж куда страшнее.
Юрий передернул затвор. Он поднёс пистолет к виску.
«Просто нажми и все будет кончено. Все закончится»…
Секунда, вторая, третья, четвертая.
«Почему же я не стреляю? Разве мне страшно? Нет, совсем нет. Чувство страха умерло уже давно, как и многое другое. В сущности, мне наплевать, что будет там, на той стороне. Наплевать. Главное, что меня здесь не будет. Главное, что всё закончится»…
Проходили минуты за минутами. От избавления его отделяло всего ничего. Простое нажатие курка.
«Ну же, стреляй!»
Где было хоть одно разумное объяснение того, что он ещё не выстрелил? Инстинкт самосохранения? Это тоже в нём уже давно погребено.
«Все, решайся! Пора с этим кончать».
Юрий ещё крепче сжал пистолет. Все, пора ставить точку….
…Вдруг он замер. В его сознании внезапно возникла простейшая, но очень ясная и очевидная мысль, которая не могла позволить ему избавить себя сейчас от страданий.
«Постой, нет, не теперь. Не сегодня. На следующий день после разговора с Владой? Нет, нет, так нельзя.
Она же посчитает, что именно после этого я и решился, она же будет винить во всем себя. Нет, так нельзя, надо подождать. Я не позволю ей жить с чувством вины – я ведь знаю, что это такое. Надо подождать, хотя бы пока мы разведёмся. Пока разведемся».
Юрий отложил пистолет в сторону.
«С прибытием в ад нужно повременить»…
6
- Почему вдруг решил ко мне зайти? – спросил Неретин, встречая Варламова на пороге своей квартиры.
Надо сказать, что Варламов был единственным человеком, с кем Юрий ещё продолжал общаться. Больше никого не было.
- Просто так, — покачал тот головой, — Ну и потом у меня книга новая вышла, решил принести подарочный экземпляр, с автографом.
- Благодарствую. Только ж ты не для этого пришел.
- В принципе – да. Я же говорю: просто так.
- Если решил зайти в качестве акции сочувствия, то зря. Знал бы ты, как меня достали, все мои старые знакомые, которые теперь при встречах со мной, сразу делают грустное-грустное выражение лица и с таким трогательным сочувствием спрашивают: “Ну как ты, держишься?”.
- Понимаю, — немного улыбнулся Варламов, — На самом деле, я зашёл к тебе чисто по-дружески, просто чтобы немного поговорить. И потом я знаю, тебе сейчас вряд ли хочется кого-то видеть, с кем-нибудь разговаривать. Но наверняка, оставаться один на один со своими мыслями тебе хочется ещё меньше. Я же знаю, что это такое.
- Всё верно, — после небольшой паузы, проговорил Юрий.
- Ну и кроме того, есть совершенно уж личная причина моего визита. Мне тоже не хочется оставаться один на один со своими мыслями. Я вот тебе сказал, что у меня книжка только что вышла – а в такие дни я всегда себя неважно чувствую.
- Отчего же?
- Знаешь, такие дни для меня очень мучительны. Я снова и снова спрашиваю себя, правильной ли я дорогой иду. И вообще, прав ли я? А может не прав? Может правы те кто меня критикуют? Ты же знаешь, как относятся к тому, что я делаю… И вот я перебираю всё, что я написал и вижу: всё правильно, нигде не соврал, нигде не передёрнул. Тогда может, я что-то упустил или где-то сделал неверные выводы? Нет, и выводы вполне разумны. Ну а может то, что я делаю и в самом деле никому не нужно? Может, люди сами будут делать из этого неверные выводы? Может всё это и знать-то никому не надо? Может, прочтут и начнёт их какой-нибудь червь грызть и придут они к чему-то такому, к чему я их приводить не собирался? Может, я ошибся?.. Бывает, так начинаешь думать и места себе не можешь найти…
- А в итоге?
- В итоге ничего. Продолжаю писать.
- Но разве ты не должен быть абсолютно уверен в том, что делаешь?
- А я абсолютно уверен. Тут не в этом дело…
Зазвонил телефон и Юрий даже вздрогнул. Он почему-то стал болезненно реагировать на звонки, хотя и не понятно почему. Ничего плохого, как впрочем, и ничего хорошего, они ему принести уже не могли.
- Юрий Александрович, здравствуйте это Мельников, есть кое-что по нашему делу.
- Здравствуйте Антон Степанович. Там что-то действительно серьезное?
- Да, более чем. Нужно бы встретиться. Вы сейчас дома?
- Да, дома.
- Давайте тогда я к вашему дому подъеду, я тут в пяти минутах езды.
Неретин повесил трубку, а затем обратился к Варламову:
- У меня тут небольшое дело возникло, надо отлучиться. Ты можешь подождать меня, я не долго…
Мельников прежде работал в МВД, ну а теперь был директором частного сыскного агентства (привычная история). Неретин нанял его для розыска Мезенцева, Платова и всех тех, кто имел какое-либо отношение к декабрьской трагедии.
Мельникова долго ждать не пришлось. Юрий встретил его на улице, перед своей парадной.
- Приветствую, — поздоровался он.
- Давайте прямо здесь поговорим, — сразу произнёс Юрий, — И желательно не растягивайте.
- Ну, если не растягивать,… Короче говоря, два дня назад, на стоянке возле дома на Яхтенной улице были расстреляны Владимир Мезенцева и Константин Рыков.
- Что? – тихо переспросил Неретин.
- Расстреливали в упор, когда те садились в машину. Скорее всего, это разборка между своими. Мы считаем, что Мезенцева заказал тот, кто участвовал в этом контрабандном канале оргтехники.
Неретин сделал глубокий вдох.
- А что есть кроме этого?
- Об этом я как раз хотел отдельно поговорить, — начал Мельников, — Мезенцев был единственной фигурой в этом деле, по которому мы находили хоть что-то. На Платова нет ничего. Два с половиной месяца работы – и нет вообще никакой информации, нет даже зацепок. Скорее всего, он вообще уехал из России. Посредником между Мезенцевым и группой киллеров был скорее всего Рыков – но его тоже убили.
- Значит везде пусто…
- Я вам хочу сказать откровенно. Шансов найти Платова, фактически нет. Я бы мог вам этого и не говорить, а напротив, рассказывать, что мы вот-вот у цели и что надо продолжать расследования, и тем самым продолжал бы выкачивать из вас деньги. Но я говорю с вами начистоту. Решайте сами, но я считаю продолжать бессмысленно.
- Я подумаю об этом, — после паузы выдавил Юрий. — А пока всё остается по-прежнему, продолжайте работать.
- Ваше право, — с этими словами Мельников протянул Неретину руку. — Если что-то новое появится, я вам позвоню.
Юрий кивнул. Мельников садится в машину и через несколько мгновений уезжает…
«Говорят жажда мести скверное чувство. Это чувство иссушает душу. А, по-моему, это самое что ни на есть живое чувство. Да и потом, когда у тебя более ничего нет»…
Неретин открыл бутылку водки и налил себе полную рюмку.
- Юра, — окликнул его Варламов.
- Знаю, знаю, я всё знаю, — раздраженно проговорил Неретин, — Всё знаю. И закон знаю, и то, что этим я им бы уже не помог, знаю. Только, понимаешь, есть две могилы моих друзей. Друзей, которых я знал с самого детства. И есть те твари, которые организовали их расстрел. И есть я, который ввязал своих друзей в эту историю и который теперь не может даже отомстить за них.
- Ты благодарен должен быть, что не нашел Мезенцева раньше, чем его нашли его убийцы.
- Благодарен? Я даже не знаю, кому я должен быть столь благодарен за всё это!..
Варламов молча смотрел на Неретина.
- Да у меня смысла-то в жизни другого и нет, кроме как отомстить этой мрази. Мне без разницы, посадят ли меня после этого, или сразу на том же месте и пристрелят. Понимаешь, без разницы.
Неретин залпом выпивает рюмку и наливает следующую.
- Ты должен постараться простить, — после паузы, тихо произнёс Варламов.
Юрий недоуменно взглянул на него.
- Знаете, Петр Андреевич, я вас очень уважаю, но то, что вы говорите это дикость. Вы говорите, чтобы я простил людей, которые абсолютно сознательно пошли на убийство и теперь нисколько в этом не раскаиваются. Людей, которые убили моих друзей. Вы верно просто не понимаете, что вы говорите. Вы, верно, не понимаете, что это значит.
- Понимаешь, Юра, — тем же спокойным тоном начал Варламов, — Если бы я не относился к тебе уважительно, и не видел в тебе чего-то действительно стоящего, я бы так с тобой не говорил. Я не проповедник Юра, и учить тебя не собираюсь. Иногда, то, что я говорю, действительно некоторым кажется диким, или даже смешным. Поэтому-то откровенно я говорю только с теми, кто может это понять. Да, Юра, ты потерял друзей. Я не стану говорить, что хорошо понимаю, то, что ты сейчас чувствуешь, просто потому, что такого в моей жизни не случалось (что впрочем, не делает весь мой жизненный опыт менее значимым). И это верно, что тебе кажутся мои слова сейчас дикостью. Прощать – тяжелее всего. Тем более прощать такое. Конечно, как мужик, как настоящий друг, ты должен сейчас мстить. После такого дико даже будет не мстить.
- Ну, вот видите…
- Да, все это так. И даже если ты очень захочешь, простить их сейчас ты не сможешь, это будет практически невозможно. Но если ты не понимаешь, почему ты должен (нет, ты просто обязан), попробовать это сделать, то значит, ничего в этой жизни ты так и не понял.
Неретин молча глядел на Варламова. Он не знал, что на это сказать.
7
Директор сыскного агентства «Аякс» Антон Степанович Мельникова возвращался к себе в офис с тем приятным ощущением, возникшим ещё во время встречи с Неретиным – ощущением того, что знаешь ты гораздо больше, чем говоришь, а поступаешь с тем солидным запасом прочности, когда контуры твоих решений определенны изначально и довольно четко.
Это начинал Мельников следствия, имея лишь самые скудные сведения о нескольких главных фигурантах дела, и сухие факты по дню «Х» 27 декабря – дню, когда была устроена бойня возле “Зимнего сада” и начался разгром “Terkoffinvest”. В дальнейшем стали вскрываться куда более серьёзные масштабы и куда более значительный подтекст. В «деле Неретина» можно было обозначить как минимум несколько обособленных и вполне значительных историй. Отнюдь не безынтересных – это бесспорно, однако и совсем не исключительных. За время работы в МВД и не такие сюжеты приходилось наблюдать. В некотором смысле они были даже типичны.
Ну, например тот же разгром “Terkoffinvest” – это же вообще отдельная история. Это же был один из эпизодов очень громкого дела – разгрома крупнейшего контрабандного канала, с последовавшими затем арестами криминального авторитета Казика и нескольких «оборотней в погонах». Но всё это была лишь лицевая сторона медали – для сообщения в новостях и заметок в газетах. Чтобы простой человек, услышав про всё это с благоволением подумал, что с преступностью у нас, едрить твою, всё-таки борются.
На самом же деле эта была просто разборка спецслужб, в рамках спора за огромные потоки контрабанды. Вот и всё.
Началось все это лет шесть назад – когда ряд российских компаний (в том числе “Terkoffinvest” и ‘Софтек”) совместно разработали специальную схему для нелегального ввоза в Россию «левых» компьютеров и оргтехники. Они создавали в Российской Федерации фирмы-однодневки (зарегистрированные на утерянные или поддельные паспорта), которые в свою очередь заключали с откровенно сомнительными зарубежными компаниями договоры о поставках канцтоваров. Однако место задекларированных канцтоваров в страну лился солидный поток дорогих компьютеров, мониторов и прочей аппаратуры. Общий оборот нелегальной продукции ежемесячно составлял порядка 15-20 миллионов долларов – в общем, размах впечатлял. Само собой без солидной крыши такие потоки существовать не могли.
И всё бы было хорошо, только вот в 2006 году клан крышующий эту схему сцепился с другим, не менее могущественным кланом – и тут началась настоящая война. Сначала война была преимущественно «холодной» – могущественные кланы грызлись хоть и отчаянно, но под ковром, втихаря. Наружу вообще ничего не всплывала. Однако к концу года стало ясно, что война в этих рамках не удержится, поэтому в декабре была дана отмашка – начинать полномасштабное наступление. Объектами удара оказались “Terkoffinvest” и ‘Софтек”. Криминального авторитета Казика (одного из главных фигурантов всей этой схемы) арестовывали мирно, без эксцессов, а вот конфискация контрабандной партии оргтехники на складах “Terkoffinvest” едва не закончилась кровью. Только лишь началось опечатывание коробок с техникой, как на территорию склада ворвался наряд ОВД с острым желанием выпроводить незваных гостей. Гости не стушевались, показали им удостоверение УБОПА, доходчиво пояснив при этом, что действуют официально и строго в рамках закона. Те поняли. Однако история на этом не закончилась. Через минут двадцать к складу подъехало несколько автомобилей, из которых вышло порядка двадцати человек в штатском с автоматами и пистолетами наперевес – это были бравые сотрудники УБЭПА и других служб УВД . Они окружили незваных гостей и представили к их рассмотрению уже не оригинальное предложение убираться подобру-поздорову. Те беспардонно отказались. Повисла неприятная пауза. Обе стороны были вполне готовы выпустить друг другу кишки за столь важную для них партию контрабандной оргтехники. Однако эмоциям волю не дали – и те и другие начали созваниваться со своим начальством и в итоге выяснилось, что покровители у рубоповцев были позубастей. Стороны разошлись по углам.
В общем, клан крышевавший потоки контрабанды получил болезненный удар. По всем показателям он проигрывал. Одновременно с арестом Казика в Москве было арестовано несколько чинов МВД – которых не преминули показать по телевизору, уже традиционно заклеймив «оборотнями в погонах». С этими арестами разгром московской части этой контрабандной схемы был практически полностью оформлен. В Питере же продолжали возникать непредвиденные неприятности. Верхушка “Terkoffinvestа” – Мезенцев и Рыков успели скрыться. (Исходя из этого факта можно было сделать предположение, что вся питерская спецоперация была спонтанной и неподготовленной – иначе как же было можно допустить такой прокол). Они были важными фигурами, тем более что с их помощью можно было припереть к стенке и питерскую крышу этой схемы. А там, в роли этой самой крыши фигурировал один очень непростой полковник. Завалить которого просто так, было нелегко, тем более что и отмашки сверху не было. Но как бы то ни было, что касается Мезенцева и Рыкова то их, с явно недоброжелательными намерениями, искали сразу обе из враждующих сторон.
Именно поэтому Мельников был уверен, что заинтересованные стороны, разумеется, найдут Мезенцева раньше, чем он. Но даже если бы сложилось иначе, это ничего бы не изменило. Мельников с самого начала решил, что сливать Неретину какую-либо конкретную информацию по местонахождению Мезенцева или Платова он не будет. Ему как-то совсем не хотелось принимать участие в этой разборке. Резонанс дела был слишком серьёзный. Тем паче, что за самим Неретиным следили – он несколько раз, во время их встреч, замечал, что того пасут опушники . (Правда, кто выставлял на Неретина наружку, он не знал.)
И потом, участвовать во всём этом было попросту противно. Да, как человек, он, конечно, сочувствовал Неретину и прекрасно понимал его желание отомстить. Но по сути-то, это была обыкновенная разборка. Чем, в конце концов, Неретин был лучше Мезенцева? Тем, что Мезенцев его просто опередил и первым начал пальбу?
А сам-то Неретин кто такой?
В декабре 2001 он совместно со Скобляковым и Платовым учредил закрытое акционерное общество “Inkober”, которое уже через пару лет сделала огромный скачок вперед, став одной из наиболее динамично развивающихся молодых компаний Санкт-Петербурга. Такой впечатляющий подъём базировался (ясное дело) на целой серии серых, темных и откровенно черных схем.
Ну к примеру: налог с чистой прибыли компании 15%. Фирма закупает товара ну предположим на один миллион рублей, наценивает 100 тысяч, все продает и получает чистой прибыли те же сто тысяч рублей, а из них вычитается 15%, т.е. 15 тысяч рублей. Но это так быть должно, на самом же деле, происходило по-другому. В “Inkober” оформляли (фиктивный, разумеется) договор комиссии, по которому выходило, что товар им не принадлежал, а был лишь взят на реализацию у другой фирмы.
По такому вполне легальному договору они должны были получать всего лишь 3% с общего оборота. То есть, с 1100000 рублей – всего 33 тысячи, с которых они и должны были выплачивать 15% налога. А 15% с 33 тысяч – это порядка 5000 рублей. В итоге – количество выплаченных налогов снижается в три раза. Здорово, правда? И это ведь только одна из схем. Затем в “Inkober” были сделаны шаги в сторону более прозрачного бизнеса, но все равно полностью они не отмылись. Отнюдь нет. Даже напротив, одна из их последних наиболее масштабных схем (правда, быстро свернутых) – с закупками через фирму “Эксилент” – и это уже даже не серая схема (трюк с договором комиссии там отдыхает), а схема чернее черного. Вот так вот…
Ну а потом в 2006-ом году “Inkober” сцепился с “Terkoffinvest” в борьбе за “Rypion”. И Мезенцев и Неретин очень уж хотели подмять эту фирму под себя (фактически – захватить). Вот тут то и началась их война. Плюс к этому времени Неретин перегрызся со своим другом и совладельцем “Inkober” – Валерием Платовым. Который, собственно, и стал ключевой фигурой в этой разборке…
Нет, все было понятно. В таких случаях правда не может быть полностью на чьей-то стороне – это Мельников прекрасно для себя понимал. Это была банальная разборка, в которой на кону, самом собой, стояли деньги. Ему должно быть жалко Неретина? А разве разгромленный “Terkoffinvest” ему не должно быть жалко? Разгромленный жестоко, почти что показательно – там ведь арестовали даже тех, кто имел самое, что ни на есть, отдалённое отношения к махинациям Мезенцева. Вплоть до молоденькой девчонки Маши Сазоновой, которую к этим делам, фактически, вообще не подпускали – а ведь укатать её собирались по полной программе. (И все это только потому, что представители побеждавшего в войне клана были очень разозлены внеплановыми издержками в питерской части всей этой операции – поэтому “Terkoffinvest” решили громить образцово-показательно и с особым цинизмом).
Вот такие дела получались.
Так что оценивать это всё однозначно было невозможно. А правых или виноватых в этой истории Мельников вообще не видел. Впрочем, это уж точно было не его дело. Все эти поиски Мезенцева и Платова Неретин оплачивал крайне щедро, сыскное агентство «Аякс» явно работала не в убыток себе. На фоне этого факта, всё остальное явно теряло смысл…
8
Как же это описать.… А впрочем, разве это можно описать?
Когда Юрий Неретин хоронил своих друзей, он был уверен, что хуже чем в ту минуту, ему уже никогда не будет. Но, по-видимому полагать, что хуже уже и быть не может, это одно из постоянный заблуждений человека. Неретин в тот момент тоже в этом заблуждался.
На самом же деле….
Каждый последующий его день был в сотню раз тяжелей предыдущего. Его сознание находилось в каком-то постоянном, чудовищном напряжении. Казалось, что воспален каждый нерв, каждая клеточка его мозга. Сознание уже практически не воспринимало внешний мир. Оно с каждой минутой все больше сжималось. Сжималось, сужалось, сдавливалось. Юрию казалось, что скоро оно достигнет размеров микроба, но при этом будет иметь такую массу, что раздавит и погребет его под собой. Каждый день он ощущал страшную, чудовищную, буквально физическую боль. Эта была тот градус пытки, когда грезишь только об одной форме избавления – смерти.
«Я гнию в своей просторной четырехкомнатной квартире. Гнию со своими депозитами в банке и со своим мерседесом в гараже. Причем очень быстро гнию. Мне понадобилось потерять все, чтобы понять, что деньги, дорогая машина и шикарная квартира, это не то, что мне нужно в этой жизни. Только вот это знание мне далось слишком дорогой ценой»…
Каждый день Неретин вставал с кровати, надеясь. Надеясь, что всё произошедшее вдруг окажется лишь страшным сном. Что вот сейчас позвонит Андрей, предложит вместе с Тёмой где-нибудь пересечься, посидеть, поговорить. А потом позвонит Влада, скажет, что она сегодня раньше освобождается, и они смогут куда-нибудь сходить…. Ему хотелось бы в это верить.
Но телефон молчал. И эта тишина убивала.
Если бы был, хоть один шанс. Если бы был, хоть один шанс всё исправить…
Но уже поздно. Уже ничего нельзя было сделать.
Шанс всё исправить обычно даётся только тем, кто не может им воспользоваться. Это очень практично.
«Зачем я во всё это полез, зачем я всех в это втянул? Я угробил Артёма с Андреем, а фактически угробил ещё и себя»…
Юрий раз за разом прокручивал последний вечер и с ужасом вспоминал, что в глазах Шумилина и Сафонова тогда отчётливо читалось несогласие с тем, что он делал. Они не хотели этого, они это считали неправильным, им это было ненужно. За что же он заставлял их рисковать? За что они умирали? За его самолюбие? За его миллионы?
Одна из наиболее страшных мыслей мучивших Неретина, была мысль о предательстве Платова. Это никак не могло уложиться в его голове.
Да, в таких случаях всегда сначала кажется, что неправда. Что просто ошибка произошла. Даже размахивая пистолетом в квартире Ксении, он не был ещё до конца уверен, он надеялся на собственную ошибку. Но с каждым днём он осознавал всё чётче – ошибки нету.
Но, боже мой, как?! По сути, с тех пор как Неретин переехал в Петербург, он с Платовым был неразлучен. Он считал его за лучшего друга, наравне с Артёмом и Андреем. Ни одна недомолвка, ни один конфликт разыгрывавшийся внутри фирмы не отодвигали в нём сознание главного – они всё-таки друзья.
Как же он мог на это пойти? Как???
«Неужели после такого есть хоть одна мало-мальски серьёзная причина жить в этом мире? В этом проклятом мире»…
9
Валерий Платов никогда не испытывал никакой особой неприязни, уж тем более ненависти, ни к Неретину, ни Шумилину, ни к Сафонову. Он относился к ним вполне по-дружески и от случившейся в декабре бойни отнюдь не испытал какого-либо удовольствия. Однако если бы при встрече Юрий Неретин бросил ему обвинение в предательстве, то Платов его бы совершенно искренне не понял.
Валерий Платов всю свою жизнь отделял одно от другого. Человеком он был весьма скрытным. У него никогда не возникало желания, с кем-либо поделится своими чувствами или переживаниями. Он очень любил одиночество, хотя больших сборищ или компаний не избегал. У него всегда было немало друзей и знакомых, но никого из них он не подпускал к себе достаточно близко, всех держа как бы на расстоянии. Причём внешне это было и не столь заметно, а вот внутренне он для себя все это отлично разделял. Платов вообще не имел свойства к кому-нибудь чересчур привязываться. Так было со всеми: и с родными, и с друзьями, и с женщинами. Хотя обвинить его в чрезмерной замкнутости на себя или эгоистичности было сложно. Зачастую он бывал очень щедрым и восприимчивым к чужим трудностям, и когда это не слишком затрагивало его личные интересы, он мог преспокойно и всерьез помогать другим людям. Тем же родным и друзьям.
И изначально во всей этой истории с Мезенцевым, он принял участие отнюдь не из-за дьявольских побуждений. Платов никак не мог предположить, что все так закончиться. Просто у них с Неретиным были разные понятия о дружбе и разные к ней отношения.
Платов кроме всего прочего отличался невероятным умением на пустом месте придумывать велосипед, а также своей тягой к всякого рода авантюрным проектам. Хотя всё это не слишком сочеталось с его некоторой замкнутостью. Но именно сочетание этих двух свойств и стало главным в том, что произошло.
Когда в ноябре убили Корсакова, и стала резко вырисовываться картина полного провала проекта объединения с “Rypion” (против которого Платов был с самого начало) он был всё-таки крайне рад этому. В отличие от Неретина он в этом слиянии не видел панацеи и даже в условиях альтернативного слияния Теркоффа и “Rypion” Платов видел множества лазеек обойти конкурентов по другим показателям и существовать при этом в очень даже благоприятных условиях. Та сложная многоходовая комбинация с участием Улевича и Флерицкого была одной из таких лазеек, к которой он сам очень стремился. Но когда вдруг Неретин решил продолжить бороться за свой проект, и в рамках этой борьбы пойти против Машукова, а, следовательно, и против Мезенцева, Платов сразу уяснил, чем это может закончиться. А ведь закончиться это могло настоящей войной, влезать в которую Валера не собирался. Поэтому буквально за несколько часов у него созрел план блестящей комбинации. Подставной компромат – вот это был ключ ко всему. Валера, предварительно договорившись с Мезенцевым, высылал от его имени ксерокопии кое-каких документов, а Неретин находясь в полной уверенности, что у Мезенцева есть убойный компромат, должен был отступиться от своих решений. Определённый риск, тут конечно был, но этот риск был вполне в его духе, и потом Платов казалось, рассчитал все верно: конфликт должен был на этом и сникнуть. (Как позже выяснилось, он многого тогда не просчитал: ни упорства и гордыни Неретина, ни появления Волкова, ни того, к чему всё это, в конце концов, могло привести).
Но тогда об этом он не думал. Тогда он всё видел иначе и комбинация его помимо всего прочего виделась ему ещё и абсолютно благородной. Ведь в результате всем от этого была только выгода. Мезенцев получал “Rypion”, Платов возможность проворачивать свою схему, а Неретин дивиденды с этой схемы. И главное: конфликтная ситуация была разрешена. В общем, все должны были остаться довольны.
И всё может быть, так бы и было, но тут стали вскрываться его просчёты. Сначала – нежелание Неретина прекращать борьбу за «Rypion», затем – Волков с его компроматом на Мезенцева. Этого уж Платов никак не мог предположить. Это был удар ниже пояса. Платов испугался. Испугался, что Неретин свернет реализацию его схемы и отодвинет его подальше от руководства компании, что Мезенцев развяжет настоящую войну, что в “Inkober” узнают о его двойной игре. И если последние два пункта были вполне вероятны, то первый был, по сути, гарантирован. И тогда он понял, что должен действовать на опережение. Одним убойным сливом информации он руками Мезенцева убирал Неретина, Шумилина, Сафонова, а, следовательно, получал полный контроль над фирмой. А полный контроль над фирмой – это возможность вести свой, и именно свой курс в компании, не координируя с кем-либо своих действий (а ведь Платов давно уже бесило это двоевластие в “Inkober”).
Нет, нет и еще раз нет, никакой личной неприязни к Неретину, Сафонову, Шумилину и уж тем более Волкову он не испытывал. Платов не имел затаённой обиды, не таил злобы, не претворялся и не держал за пазухой нож. Просто в данный момент, такой выход из создавшейся ситуации был наиболее целесообразен. Только и всего. Сложись ситуация иначе – и они бы с Юрием продолжили быть друзьями, ходили бы друг к другу в гости, крестили бы вместе детей….
Конечно, Платов не был бы самим собой, если бы не подстраховался. На случай форс-мажора он решил за то небольшое время, которым он располагал подготовить деньги на счетах компании к переводу на другие счета. При удачном исходе дела, этого, само собой, не потребовалось бы. Но вышло именно так, что форс-мажор произошел. Неретин до кафе “Зимний сад” не доехал, а повернул обратно. Если бы у Платова была возможность, он бы в тот момент отменил всю эту бойню, но это уже было не в его компетенции. Мезенцева Неретин не интересовал, его интересовали только бумаги. Так что теперь Платов оставалось только бежать – он ведь знал, что рано или поздно, Неретин все поймёт. Единственная альтернатива – это самому расправиться с Неретиным, но этого так и не произошло…
Известны примеры, когда великие палачи, отдававшие приказы убивать, сами вида крови не переносили и собственными руками никого не убивали. (А некоторые, может, и не смогли бы убить). То есть, иными словами все их преступления совершались исключительно росчерком пера, либо словом. Очевидно и другое: ни один убийца лично пачкающий свои руки кровью, не сможет сравниться по числу загубленных жертв с тем, кто только лишь отдавал приказы. Выводов из этого тезиса, вероятно, можно сделать сколько угодно, но достаточно и одного: человек не никого не убивавший собственными руками ещё отнюдь не является человеком гуманным.
Но то – великие палачи. А что говорить о Валерии Платове? Он на такие должности и не претендовал. Отчего же он так и не решился ни на личное убийство Неретина, ни на организацию его убийства? Неужто из-за того что боялся вида крови? Нет, конечно. Тем более что делать это своими руками было совсем не обязательно. А может оттого что не имел нужных связей в криминальной среде? Это возможно, но лишь отчасти. Вероятно, было в нём и некоторое сложно объяснимое чувство брезгливости. Так, через третьи руки, через слив информации – это ещё можно. А напрямую….
Но и это, пожалуй, ещё не всё. Наверняка существовали и ещё какие-то причины, которые объяснить совсем уж нереально. И вот из-за всех этих обозримых и необозримых причин, Платов всегда хорошо понимал, что на убийство он вряд ли пойдёт, поэтому всерьёз эту тему никогда и не рассматривал. Разве что всего однажды – в тот вечер, возле дома Ксении.
Между тем, никакой ненависти к Неретину он как не испытывал раньше, так не испытывал и теперь. При чём Платов осознавал, что Неретин наверняка хочет его убить – и это казалось ему вполне естественным, а следовательно и не вызывало особой неприязни. Так и должно было быть.
Единственное, что мучило время от времени Платова, так это сознание собственной неудачи, собственного просчёта. Он не имел права становиться в центр событий, если заранее знал границы своих возможностей. Он не имел права делать этот шаг, не продумав и не предусмотрев всё изначально. Он ошибся в своих расчётах, он совершил глупость – и этот факт временами просто не давал покоя Платову.
10
Неретин последний раз сидел в своем офисе на 14-й линии Васильевского острова. Сегодня он съезжал, освобождая место для новых хозяев.
Переезд – процесс обычно основательный и хотя бы немного трогательный. Ну, так полагается, по крайней мере. Хотя сегодняшнее действо было и не совсем переездом.
Нужно забирать свои вещи – а тут и забирать-то нечего. Рамочка с фотографией Влады в ящике стола, вот, пожалуй, и все, что Неретину нужно было отсюда забрать. Последние месяцы кабинет, в общем-то, занимал Кудашёв (потому-то, кстати, Юрий сейчас и забирал фотографию Влады из ящика, так-то рамочка всегда стояла у него на столе).
- Понимаешь, какая история Максим, — начал Неретин обращаясь к Кудашёву, сидевшему вместе с ним в кабинете, — А мне вроде и нечего больше забирать.
- Да уж, — уныло комментировал он.
Для Кудашёва продажа “Inkober” была фактом не слишком радостным. Перемены вряд ли сулили ему что-то хорошее. То, что он теперь не будет генеральным директором даже в качестве “и.о.” это и так понятно. Хуже то, что он может и вовсе вылететь из компании: кто знал какую политику поведет новое руководство. Так что Кудашёв, как и полагается, готовился к худшему.
- А кстати, вон ещё, — Юрий нашёл в столе свою авторучку, — Забирай, дарю, — протянул он её Кудашёву.
Когда Неретин стал генеральным директором, он посчитал, что прямо-таки не сможет заниматься бизнесом, если у него не будет солидной ручки. И поэтому купил себе несколько авторучек parker по триста с лишним долларов за штуку. Солидно, чёрт возьми!
Как же сейчас это выглядело глупо…
«Наверное всё-таки нужно было оставить эти ручки себе, — подумал Неретин, — В память о своей мальчишеской выпендрёжи»…
- Юрий Александрович, — вдруг начал Кудашёв, — Можно задать вам один вопрос?
- Можно, конечно.
- Я никак не могу понять, зачем вы избавились от своего пакета акций? Допустим, вы не хотели, чтобы “Inkober” напоминал вам о произошедшей трагедии. Допустим это так. Но насколько мне удалось вас узнать, вы человек всё-таки очень разумный и под воздействием чувств такие решения не принимаете. Но не может быть, чтобы вы только из-за этого уходили из бизнеса, тем более что самый трудный период существования компании уже позади. Я не прав?..
Неретин молчал. Кудашёв поспешно добавил:
- Вы извините, может, мне стоило об этом заговаривать, может, я не то говорю…
- Да нет, всё нормально Максим. Любопытство это хорошее чувство. Я объясню, почему я так поступил. Да, тут было конечно и желание зачеркнуть этот период в жизни, но ты правильно заметил, не только в этом дело. Просто…. Просто есть такая фраза: человек легче принимает правила игры, нежели правила жизни.
Неретин попытался к этому что-то добавить, пояснить, но в ту же минуту он прекрасно осознавал, что Кудашёв всё равно его не поймёт. И не потому не поймёт, что он глуп или просто не в состоянии этого сделать, вовсе нет. Кудашёв не поймёт, потому что он, Юрий, не сможет ему этого объяснить, не найдёт нужных слов.
Преуспевать, руководить, развиваться, идти вперёд. Сделать так, чтобы эти 83 миллиона вскоре превратились в 90, 100 и 200 миллионов. Чтобы росло уважения к тебе, и всё выше поднимался ты.
Всё это – правильно. Разум не может с этим не согласиться.
Но: работа круглую неделю по 14 часов в день. Подчинение всех своих мыслей только одному – стремлению удержать и увеличить. Страх всё потерять. Постоянное напряжение, нервы… И главное – компромиссы. Большие и маленькие, заметные и не очень. Может даже такие, что мало кто воспримет их всерьёз. Может даже те, за которые ни один человек бы тебя не упрекнул. Но, это всё равно компромиссы. А иначе – нельзя, иначе – не преуспеешь. (И так ведь не только в бизнесе, так везде). Но именно этого Неретин и не хотел. Ему это всё уже осточертело, ему это было не нужно.
Юрий явственно это чувствовал, но он не знал, как объяснить это чувство словами.
Кудашёв кивал на объяснения Неретина, но понимал слабо. Углубляться дальше было бы некрасиво.
- Но зачем же именно сейчас? – немного в другой плоскости задал он вопрос, — Зачем? 83 миллиона, конечно, хорошая цифра, но уже через полгода вы получили бы больше.
- Знаешь, — улыбнулся Неретин, — А я об этом как-то и не думал…
В жизни обычно не бывает событий или поступков, причиной которых было бы что-то одно. Там обязательно идёт наслоение и переплетение этих причин. Иногда и разобрать сложно: что здесь главное, а что второстепенное.
Так было и сейчас. Помимо всего уже перечисленного была и ещё одна причина, назвать которую Юрий перед Кудашёвым точно не мог, хотя она была всё же главной. Почему продал? Почему именно сейчас продал? Да ведь Неретин был фактически мёртв – а мертвецу ничего лишнего не надо.
Между тем Кудашёв умолк. Не то чтобы он получил ответы на все интересовавшие его вопросы, но продолжать разговор он не собирался – боялся показаться навязчивым. Некоторое время они молчали.
- Ладно, — подытожил Юрий, — Ну, прощай тогда Максим, — он протянул ему руку, — Знаешь, хочу тебе сказать спасибо. С тобой было приятно работать. И я очень ценю то, как ты вел себя в критические минуты.
- Вам тоже спасибо.
- Прощай.
Неретин отворил дверь и вышел из кабинета. Лена как всегда сидела за своим столом в приемной.
- Уже всё Юрий Александрович?
- Да, Лена.
Она встала из-за стола и подошла ко Неретину.
- Ну, всего доброго, тогда. Удачи вам, — довольно бережно произнесла она.
Юрий задумчиво посмотрел на неё.
- Лена, знаете, я хочу извиниться перед вами, я был часто не сдержан с вами, груб, — произнес, глядя ей в глаза, — Дёргал без повода, задерживал постоянно…
- Ну что вы, перестаньте. Ничего страшного.
- Всё равно, простите.
- Всё в порядке, — немного смущенно отмахивалась Лена. Несмотря на всё её смущение было заметно: ей очень приятно слышать такие слова от Неретина.
- Ну а теперь-то вы куда, Юрий Александрович? Чем займётесь?
- Не знаю, Лена, понятия не имею. На первое время есть кое-какие задумки, а что дальше…
* * *
Юрий Неретин созвонился с Лизой Вебер и договорился о встречи. Встретиться условились возле её же дома. Юрию пришлось прождать Лизу около полчаса, прежде чем наконец-то появилась её машина. Она вышла из автомобиля и не слишком торопясь подошла к Неретину.
- Ну, привет, — поздоровалась она, — Зачем хотел меня видеть? – медленно поинтересовалась Лиза.
- У меня к тебе дело есть, а точнее просьба.
- Вот как, — сдержанно удивилась она.
- Я слышал, ваш фонд готовит большую благотворительную акцию.
- Да, готовит, — не понимая цель вопроса отвечала Лиза, — И даже скорее не акцию, а целую серию акций. Планируется поездка по разным городам России, посещение больниц, клиник, детских домов, организация благотворительных концертов, вечеров. Достаточно много известных людей будут принимать в всём этом участие.… Но к чему ты это все?
- Я хотел бы принять участие в этой акции. Может у вас там есть какая-то, хотя бы формальная организационная должность. Или просто…. Короче, я не знаю.
- А зачем тебе это?
- Мне просто надо чем-нибудь заняться, — после некоторой паузы, пояснил он.
- Заняться, — задумчиво повторила она, — Ну ладно, ты, конечно, можешь принять в этом участие. Без сомнения. Может, даже будешь полезен. Акция должна стартовать с большого концерта в Москве через десять дней. Завтра, в крайнем случае, послезавтра я тебе позвоню, и мы с тобой точно все это уточним. Устраивает тебя такой вариант?
- Конечно, устраивает, — кивнул Юрий, — Спасибо тебе.
Наступает небольшая пауза. Лиза некоторое время смотрела на Неретина, а затем медленно произнесла:
- Ну как ты вообще поживаешь?
- Нормально, — коротко откликнулся Юрий.
- Может, зайдёшь, — протяжно произнесла она.
- Нет Лиза, не стоит.
- Ну почему? Посидели бы.… У меня вино хорошее есть…
- Лиза, давай сразу разъясним ситуацию, — тяжело начал Неретин, — Я к тебе обратился, как к хорошей знакомой, а не как к бывшей любовнице. Я совсем не собираюсь возобновлять с тобой отношения. Между нами ничего не может быть. И точка.
Лиза иронично улыбнулась.
- Avec cette morgue… , — тихо произнесла она сама себе.
- Что?
- Нет ничего. Твоя позиция мне понятна. Вопрос исчерпан.
- Ну, тогда до встречи, — подытожил он.
- До встречи. Я тебе позвоню.
11
В конце месяца Неретин перевез свои вещи к Варламову – оставаться в старой квартире ему было невыносимо. Впрочем, и у Варламова жить Неретин не собирался. Юрий предполагал всего один раз переночевать у него, перед своим отъездом в Москву вместе с Лизой. Что он будет делать по возвращению – Неретин не знал. Но этот вопрос его как-то не сильно волновал.
- Чего-то у тебя мало вещей, — заметил Варламов, оглядывая перенесенные к нему коробки.
- А что тут собственно… Моя одежда, книги кое-какие, да и так ещё по мелочам.
- Ясно. Ну, тогда пойдём, угощу чем-нибудь.
- Да нет, я ничего не хочу.
- Пойдем, хотя бы кофе выпьем.
- Да, пожалуй, кофе, можно, — рассеянно проговорил Юрий.
Сегодня была поставлена последняя точка в его отношениях с Владой – сегодня был оформлен их развод. Он расстался с женщиной, которую обожал, и которая была последним осколком его жизни. Больше у него не было ничего. Вместе с тем, мучительные воспоминания нахлынули с новой силой – Неретин стал вспоминать то, как он ходил к Владе на спектакли, как он встречал её после этих спектаклей, как они вместе с Андреем, Артёмом и Аней приходили на её премьеры (и тут же вспомнил, как они любили все вместе собираться). И ещё многое, многое…. От этих ли мыслей или ещё отчего, но у Неретина ко всему прочему ужасно разболелась голова. Ужасно разболелась – она будто была сжата железными обручами.
«Господи, — струйкой текло по его сознанию, — Когда уже это всё закончится?!»…
Они долго пили кофе молча. Варламов видел состояние в котором находился Неретин и поэтому хорошо понимал, что ни о чём лишнем заговаривать сейчас не стоило. Юрий, может быть, предпочёл бы и скрыть свои чувство, но это было выше его.
- Скажи, зачем жить? – произнёс вдруг Неретин, не поднимая глаз, — Ну зачем?..
Варламов будто бы и ждал этих слов от Неретина. Он встал и вместе с чашкой медленно подошёл к окну.
- Знаешь, — начал он, повернувшись к Неретину, — Когда я только выписался из больницы, еще и месяца не прошло, как моя жена Ольга попала в аварию. И разбилась, — он напряжённо вздохнул, поставил на столик чашку, но продолжил, — Я ее очень любил. Да и собственно до сих пор люблю. Я тогда был за всеми разумными пределами человеческого отчаяния. Я думал тогда: ну зачем же я выздоравливал, зачем мне теперь-то жить? Она вообще была единственным близким мне человеком. Я остался один, причём абсолютно один. Все мои друзья разбежались ещё задолго до этого, родных не было, даже вот так вот поговорить, как ты сейчас со мной говоришь, было не с кем. Работы тоже не было, как и денег. Мне казалось, что это уже конец. Жить было совершенно не зачем.
- Ты, должно быть, ведёшь это к тому, что все равно надо держаться, надо продолжать жить. Я ведь правильно понял? Только вот зачем? Вот ты тогда хотел умереть, но ты выжил и что теперь? Теперь ты счастлив? Теперь ты не жалеешь, что не умер тогда?
- Не жалею. Но я и не счастлив. Забыть Ольгу я так и не смог. Сам видишь, что у меня ни семьи, ни детей. Да и особенно близких друзей у меня так и не появилось. Ну, может кроме тебя.
- И ты тоже считаешь, что ты всё это заслужил?
Пётр Андреевич как-то странно взглянул на Юрия.
- Да, — коротко ответил Варламов, — Только не понимаю, почему ты сейчас об этом спросил.
- Я просто не забыл ту твою фразу, что ты мне сказал тогда в декабре. Я может и готов-то с ней согласится. Ладно я… Ты… Мы допустим последние сволочи были, за то и поплатились. Но вот те, кто не выжил? Артем, Андрей, твоя жена – они что же? Исходя из такой логики, они-то вообще должны быть извергами и убийцами какими-то. А разве это так? И как тогда быть с настоящими убийцами? Почему же кара их не настигает? И причём настоящая, страшная кара. Почему?
Пётр Андреевич выдержал некоторую паузу, а потом уселся напротив Неретина.
- Я рассказал тебе про гибель своей жены не для того, чтобы поставить свои личные переживания тебе в пример, — ровно проговорил он, — Этот рассказ я вёл не к той поучительной мысли, что всё равно надо продолжать жить или, что нельзя никогда опускать руки. Это ты и без меня знаешь. Я вел это совсем к другому.
- К чему же?
- Да к ответу на твои вопросы. Я сейчас тебе скажу то, о чём ты без сомнения уже не раз думал. Тебе не могло это не прийти в голову. Ты же не раз уже, наверное, думал, что после всего случившегося ты уже никогда не будешь счастлив. Что ты никогда не сможешь все это забыть. Что ты это просто не сможешь пережить. Что ты будешь продолжать мучатся. Что случившееся останется незаживающей раной на всю твою жизнь, которая будет постоянно тебя мучить. Ведь наверняка ты так думаешь. Или думал, по крайней мере. Разве нет?
- Да, — сдержанно ответил Юрий.
- Я бы мог тебе сейчас сказать, что все это глубокое заблуждение. Что ты всё забудешь, что ты всё переживёшь, что у тебя начнётся новая жизнь…. и так далее в том же духе. Но я тебе этого не скажу, потому как по собственному опыту знаю, что некоторые события остаются незаживающей раной для человека навсегда. И насколько я тебя успел узнать, ты человек как раз такого склада, который может в психологическом плане все это и не пережить. То есть, иными словами, случившееся вполне вероятно (хотя и отнюдь не точно) лишило тебя возможности быть счастливым, — проговорив последние слова, Варламов сделал паузу.
Неретин тяжело посмотрел на Варламова, но так и не смог ничего из себя выдавить.
- Хотя, возможно, все сложится и совсем по-другому…, — наконец, добавил Пётр Андреевич и снова сделал паузу — Но веду я это всё опять-таки не к тому. Я это все тебе сказал, только ради того, чтобы ответить на твой вопрос: почему Артём с Андреем мертвы, почему ты на грани полного отчаяния, а предатель Платов с ничуть не замутненной совестью, должно быть, преспокойно живёт где-нибудь там за границей. Просто вся штука в том, что смысл человеческой жизни не в счастье, не в каких-то внешних успехах, а в развитии души. Ничего нету выше нравственности, ничего нету выше морали. И поэтому Валерий Платов наказан страшней всего – он стал звереть. А ты, если не сломаешься, если сможешь сделать из своей жизни верные выводы, станешь человеком.
Неретин молчал. Хорошо сказано – смысл человеческой жизни не в счастье. Возможно, Варламов прав.
Возможно, так оно и есть. Возможно.
Неретин внимательно посмотрел на своего собеседника.
- Значит смысл жизни не в счастье, — повторил он, — А убийство убийцы – всё равно преступление. Так?
- Так, — немного не понимая смысла этого последнего вопроса, согласился Варламов.
- Но прости, тогда я у тебя не понимаю одной вещи, — аккуратно начал Юрий, — Ведь ты историк, ты неоднократно и очень восторженно писал о Столыпине. А Столыпин насколько я помню – ввёл в своё время военно-полевые суды, которыми были казнены несколько тысяч человек. Значит, это ты ему списываешь? Это под твою философию не подпадает?
- Юра, ну ты же умный человек. Разве ты не видишь разницы между своим желанием убить Платова и Мезенцева и действиями Столыпина? Хотя бы на уровне мотивации.
Юрий долго смотрел куда-то в сторону. Молчал.
- Вижу, — переведя наконец взгляд на Варламова произнес он.
Пётр Андреевич кивнул.
- И потом, я же никогда не выступал за неучастие или пассивное миросозерцание. Если добро позволяет прорости злу, то оно теряет в себе значительную долю добра. Я никогда не говорил, что не надо сопротивляться злу. Я никогда не говорил, что не надо бороться со злом. Но ты ведь собираешься не сопротивляться злу, не бороться с ним или не позволять ему прорости. Нет. Ты собираешься мстить. А это уже совсем другое понятие…
Неретин уже ничего не отвечал. Он ничего не мог из себя выдавить.
- Ладно, — после долгой паузы проговорил Варламов, — С твоего позволения я, пожалуй, пойду спать…
Неретин ещё долго сидел один в гостиной. Завтра ему предстояла поездка в Москву – и до возвращения он хотел оставить все главные вопросы своей жизни без ответа.
Юрий взглянул на часы – было уже очень поздно. Завтра вставать нужно будет рано, неплохо бы сейчас хоть немного отдохнуть – но ведь он все равно не заснёт. Уж он-то знал. Да и голова ужасно болела. Просто раскалывалась.
Боже мой….
Как-то надо продолжать жить. Только вот как? Смысл жизни возможно и не в счастье – но ты-то существую каждую минуту. И эту каждую минуту существуешь один на один со своею памятью. Со своими воспоминаниями. Со своими мыслями.
И это уже не плоскость счастья или несчастья. Это плоскость ужаса.
12
Из записной книжки Юрия Неретина.
Мне как-то один мой знакомый сказал такую фразу: “На самом деле, среди людей ни разу не совершавших преступления воров и убийц куда больше, чем среди тех, кто действительно воровал и убивал”. Интересная фраза. Хорошая, хлёсткая. Мне поначалу казалось, что весь её эффект в её циничности. Но потом я понял, что нет, тут дело не в этом. Просто пристально наблюдая за людьми, я пришёл к такой мысли, что человек никогда не становится подлецом из-за тяжелых жизненных условий. Экстремальная ситуация ни за что не сделает человека подлецом, если он им не был до того как в эту экстремальную ситуацию попасть. Подлеет только подлый. Растлевается только готовый к растлению…
* * *
- А я чего-то проголодалась. Может, пойдем перекусим в вагон-ресторан?
- Я не голоден.
Лиза скривилась. Она, разумеется, хорошо знала обо всех несчастьях в жизни Неретина и разумеется же ему сочувствовала. Но эта его отчуждённость и все те изменения произошедшие в нём, Лизу очень сильно раздражали.
- Не голоден он, — недовольно повторила она себе под нос, — Ну тогда просто составишь мне компанию. Неужели это так трудно?
- Ладно, Лиза, пойдём, — всё-таки согласился Юрий, прекрасно зная она от него всё равно не отцепится.
Сейчас они ехали в поезде Санкт-Петербург – Москва. Завтра в Москве стартовала первая часть из обширного цикла благотворительных акций. Правда, чем Юрий там будет заниматься, не ясно было даже приблизительно.
- Как это там у классика: «ба, знакомые всё лица», верно? – улыбнулась Лиза, только они вошли в вагон-ресторан, — Кажется, тут есть мои знакомые. Вон, справа.
Неретин бросил свой взгляд туда, куда указывала Лиза. Там сидели и чем-то довольно бурно беседовали трое мужчин.
- Кто они? – для галочки поинтересовался Юрий.
- Вон тот с сигаретой, это Алексей Гриневич – бизнесмен раньше в питерском филиале «Интерсента» работал. А тот, что в тёмной рубашке с ним рядом – это Павел Бондарев. Тоже бизнесмен, но его я мало знаю. Зато с его женой знакома хорошо – она фотомодель, кстати, — пояснила Лиза, — А третьего в этой компании я вообще первый раз в жизни вижу.
- Понятно.
- Ну что, пойдем, я тебя познакомлю.
К этому времени, единственный из незнакомых Лизе в этой компании персонажей уже усиленно прощался со всеми остальными. Когда Юрий и Лиза уже подходили к этому столику, незнакомец не слишком аккуратно столкнулся с Лизой.
- Sorry, — механически проговорил тот.
- О, Лизавета Георгиевна, — весело встречал её Гриневич, — Какое же это счастье случайно столкнуться здесь с такой очаровательной женщиной.
Гриневич сделал нарочитый поклон головой, Лиза – столь же пафосный книксен.
- Как это ни странно, но я вас тоже рада видеть Алексей Сергеевич.
- Что же здесь странного, — улыбнулся в ответ тот.
- Знакомьтесь, Юрий Неретин, — представила Лиза, — Юра – это Алексей Гриневич и Павел Бондарев.
Они пожали друг другу руки и уже окончательно уселись за стол.
- А это кто был, американец? – спросила Лиза о незнакомце.
- Да, ты поразительно наблюдательна.
- Деловой вопрос?
- Именно, — подтвердил Гриневич, — Но вы всё-таки не представляете, какие американцы тупые. Вот наши любят над своими национальными чертами характера подсмеиваться, но я думаю нужно просто посмотреть на других. Нет, я не спорю, Америка замечательная страна, жить и работать, наверное, лучше там, но общаться с американцами – просто невозможно. Я же почти год жил в Америке, я же насмотрелся всего этого. Ну это ещё ладно. А вот вы например знаете, что в Америке не принято уступать место в общественном транспорте пожилым людям?
- Будто бы ты в Америке ездил в общественном транспорте, — усмехнулась Лиза.
- Ну я-то нет. Зато мне рассказывали. Или вот уже со мной случай был: я несколько человек на улице пытался остановить и спросить, как мне найти такой-то адрес. И понимаешь – никто не останавливался. А у нас что? У нас иного человека остановишь, он тебя не только в деталях все объяснит, но может ещё и сам провести.
- Ну да, это особенно в Москве, — снова усмехнулась Лиза.
- Да, у нас эти вещи тоже стали очень проявляться – всё это безразличие и так далее – но всё равно это не так как в Америке. Поступок, который у нас расценили бы как совершенно нормальный человеческий, о котором даже упоминать лишний раз не стоит, у них расценивается – прямо как геройство. А уж об американском лицемерии и говорить нечего…
- Слушай, да брось ты уже, в самом деле, — вмешался Бондарев, — Меня уже тошнит, ото всех этих разговоров по поводу американского империализма, американской тупизны и американского лицемерия. Нам бы на себя лучше посмотреть.
- Да мы себя и так видим. Чтобы ты не говорил, но всё равно я тебе так скажу – наши люди гораздо лучше американцев.
- Леша, чёрт, ну ты себя со стороны послушай. Да конечно, мы – хорошие люди, американцы – плохие, а евреи должно быть, ещё хуже. Ну что за бред? Я тебе по секрету скажу: люди вообще не делятся на плохих и хороших по национальному признаку. Делиться по такому признаку могут только системы государственного устройства.
- Ну а причём тут системы государственного устройства? – попробовал возразить Гриневич.
- Да всё притом, — тут же откликнулся Бондарев, — Все притом. Я лучше вам одну историю расскажу, которая произошла со мной зимой 2002 года. Моя фирма тогда только подниматься стала – первые реальные успехи начала делать, в общем, еще только начинала развиваться. Хотя перспективы уже тогда виделись довольно неплохими. Но это все не важно. Важно то, что в один прекрасный февральский день, в наш офис на Васильевском острове вломилось семь человек в штатском и устроили там погром. Ну то есть как погром – перерыли офис с верху до низу, а на меня надели наручники и стали бить. Вот вы скажите, — обратился к Неретину Бондарев, — Вас когда-нибудь били? Я имею ввиду не в ходе честного боя – ты ударил, тебя ударили, а когда ты уже совершенно не сопротивляешься, а тебя всё равно продолжают бить.
- Нет.
- А вот тогда просто постарайтесь представить: вы в наручниках лежите на полу и вас бьют. Бьют ни минуту, ни две, ни три – а где-то не менее полутора часов. Сложно, наверное, представить, да? Это должно быть немного за гранью обычного человеческого восприятия. Но те, однако, тоже молодцы – избивать человека полтора часа, это ж какая выучка и подготовка нужна. Во-первых, это физически утомительно столько времени кого-то лупить, а во-вторых, надо же, так бить, чтобы тот не окочурился. В общем, ребята были не дилетантами в этом деле.
- А что они хотели? – спросила Лиза.
- Не так много – денег и чтобы я переписал на них свой бизнес. Ну разумеется не на них лично, а на их человека. Хотя это они мне сказали уже после полутора часов. До этого били молча. Ну и вправду, зачем было что-то говорить – меня нужно было сначала сломать, чтобы я сам все отдал.
- А что ты?
- А я ещё что-то соображал себе. Время хотел выиграть: сказал, что все деньги и бумаги по фирме у меня дома. Меня выволокли из офиса и засунули к ним в BMW. И вот пока меня волокли по улице до их машины, я успел окончательно убедиться, что это не совсем бандиты. Ну то есть бандиты, конечно, но несколько другие. Нас заметили два милиционера, самом собой остановили, но те им ткнули корочкой в зубы и они тут же удалились. Корочки самой я не видел, но по-видимому это было что-то серьёзное – чекистская, наверное, или в крайнем случае убоповская. Потом это моё предположение только подтвердилось. В общем, затолкали они меня в машину и поехали ко мне домой. Что я буду делать, когда мы приедем – я не знал.… Но по-настоящему страшно стало потом. Я был уверен, что дома никого не будет, да и эти сволочи, звонили несколько раз на домашний телефон – там тоже никто не отвечал. Но когда мы ввалились в квартиру, там были все: жена, две дочки и даже неожиданно зашедший в гости брат жены…, — Бондарев на несколько мгновений умолк, но потом все же продолжил, — Честно говоря, я так и не понимаю почему они их не тронули. По всем правилам они должны были их как свидетелей убить, тем более что для таких отморозков как они, это вряд ли было бы проблемой. Но они их не тронули. Не знаю, возможно, сказался количественный фактор – перебить в питерской квартире за один раз пять человек – наверное, просто посчитали, что игра не стоит свеч. А возможно посчитали, что всё равно с ними никто ничего сделать не сможет. Короче говоря, они еще немного меня побили на глазах жены и детей, перерыли всю квартиру – ничего существенного не нашли, и, в конце концов, выволокли меня снова на улицу. Теперь уже точно – убивать. Им теперь главное было только отъехать куда-нибудь подальше. Но я ещё что-то соображал, поэтому все это понял сразу. И решил царапаться до последнего. Когда мы приближались к следующему посту ГАИ, я изловчился толкнуть в спину водителя – в результате наша машина с кем-то столкнулась. Дальше я не помню. Меня с крайней озлобленностью стали бить прямо в салоне BMW. Я выключился. Очнулся уже в больнице.
- А что произошло?
- Как мне потом рассказали. К столкнувшимся машинам подоспели гаишники и увидели меня истекающего кровью. Им, конечно, тоже ткнули корочкой в зубы. Но гаишники поступили разумней – они постарались затянуть время, а сами позвонили в прокуратуру. В общем, в конце концов, меня спасли. Вот так вот.
- И к чему ты это все рассказал? – поинтересовался Гриневич.
- А к тому, что после этого я прошёл по всем инстанциям, которым только возможно и – ничего. Этих славных «оборотней в погонах» так и не привлекли к уголовной ответственности, они продолжают и по сей день работать в органах. Напомню ещё раз: я прошёл по всем инстанциям: от Генеральной прокуратуры до Службы собственной безопасности. И это, заметьте, я – все-таки не слесарь дядя Ваня, какие-никакие знакомства, связи и возможности имею. Правильно? Так вот, в столь ругаемой тобой Леша Америке, с её плохими людьми – такая история произойти не могла. А у нас, с нашими душевными людьми – произошла.
- Да при чём тут это? – встрепенулся Гриневич.
- Да всё при том.
Гриневич видимо пытался еще что-то возразить, но место этого устало махнул рукой и снова закурил.
- А тебе никогда не хотелось им отомстить? – вдруг спросила Лиза.
- Самому отомстить?
- Да.
Бондарев немного улыбнулся.
- Ну, положим, мстить чекистам и рубоповцам – дело не благодарное. А вообще, знаешь, я не испытываю к ним какой-то такой ярой ненависти. И жажды мести у меня нет. Я в принципе, отношусь к этому всему достаточно спокойно. Просто я хочу, чтобы восторжествовала самая обыкновенная справедливость и они сели в тюрьму. А мстить самому – у меня нет никакого желания, — спокойно подытожил он.
Лиза понимающе кивнула.
Неретин внимательно смотрел на Бондарева. Нет, он говорил определенно искренне.
«Не желать мстить за издевательства – это не так-то мало, — думал Неретин, — Хотя, возможно, прощать личные обиды вообще легче, чем обиды своих близких. Впрочем, об этом недурно было бы Кирсанова спросить»…
13
Зачастую, мы сами не замечаем, что от самых случайных и неприметных встреч, тянется ниточка к каким-то серьезнейшим событиям в человеческой жизни, которые по идее никак не могли быть связаны с этими встречами и уже тем более их фигурантами.
Юрий Неретин не знал, да и не мог знать, что одним из тех «оборотней в погонах» избивавших зимой 2002 года Павла Бондарева был полковник Игорь Воронцов – тот самый человек, который организовал расстрел Мезенцева и Рыкова несколькими неделями ранее. Собственно сам-то Воронцов никакого непосредственного отношения к Неретину не имел, это понятно. Но вот Мезенцева отношения к нему имел самое, что ни на есть, прямое.
…В последние дни перед собственным убийством Владимир Мезенцев не питал никаких иллюзий по поводу своей судьбы. Исход в любом случае виделся ему печальным, но в свете последних обстоятельств ещё и абсолютно закономерным. Он не понимал одного – где же он допустил ту самую главную, роковую ошибку из-за которой вся его жизнь пошла под откос. Все последнее время Мезенцев с усердием копался в своей биографии пытаясь найти именно тот ключевой момент.
Мезенцев был слишком умён, хваток и инициативен, чтобы не попробовать заняться бизнесом в начале 90-х. Он начал с нуля, с торговли на рынке, но очень скоро сделал свой рывок наверх. Организованная им фирма, как водится, попала под контроль одной из криминальных группировок Питера. Мезенцев быть идейным борцом не собирался, поэтому крыше платил исправно, впрочем, их сотрудничество лишь на этом не заканчивалось. ОПС через фирму Мезенцева прокручивала свои нелегальные схемы, с его помощью отмывала деньги и всё такое прочее. Владимир Николаевич с этого тоже имел выгоду: благодаря стараниям этой достаточно влиятельной бригады, он получал льготные кредиты, лицензии, да и вообще с их легкой руки все проблемные моменты решались в ускоренном порядке. На той волне его фирма очень неплохо поднялась. Поэтому такому благотворному сотрудничеству Мезенцев мог быть вполне доволен.
Однако в 98-м все изменилось. Век криминальных бригад вообще не долгий – кто-то погибает в разборках, кого-то громят силовые структуры, кто-то (кому больше повезло) легализуется. Группировке крышевавшей фирму Мезенцева не повезло, до легализации они так и не дожили. В 98-м она была наголову разгромлена, ее верхушка попала на скамью подсудимых. Столь суровый накат на крышу не мог не отразиться на самой фирме Мезенцева, слишком уж тесным было их сотрудничество. В конечном счете, он должен был сказать спасибо, что его вообще не посадили – однако пронесло. Впрочем, по компании был нанесен существеннейший удар, она прочно увязла в долгах. Но если разгром крыши это было смертельное ранение для его фирмы, то последовавший вскоре дефолт – был контрольным выстрелом в голову. Компания Мезенцева стала банкротом.
Но в 99-ом он вернулся в бизнес (да он собственно и не мог не вернуться) и начал все заново. Мезенцев стал владельцем новой фирмы – “Terkoffinvest”, которая вплоть до 2006 года в некоторых аспектах была едва ли не самым бесспорным лидером на рынке продаж. Вплоть до 2006-го, когда их по многим показателям ее стала обходить недавно созданная, но весьма динамично развивающаяся компания “Inkober”. А летом подоспели совсем плохие известия: “Inkober” собирался объединяться с “Rypion”, следовательно, рисовалась перспектива одним махом потерять большую часть позиций на рынке. Тем более что у Мезенцева были давнишние наметки на этот самый “Rypion”. “Rypion” был без сомнения в сфере его интересов. А тут вот как выходило…. Будущее бизнеса Мезенцева было не слишком радужным, а все попытки встречными предложениями расстроить планы конкурентов и самому объединиться с “Rypion”, не принесли результата. Ситуация была аховая. Пока Мезенцев не вошел в контакт с Артуром Машуковым, одним из акционеров “Rypion”. Мезенцев в мгновение ока сориентировался в обстановке и понял, что это фактически был подарок судьбы. Главное было правильно скооперироваться с Машуковым. То, что они собирались провернуть, по сути, было не ново, но чрезвычайно действенно. Артур получал пакет акций Корсакова, а Мезенцев получал шанс объединиться с “Rypion”, на сверхвыгодных для себя условиях. Во всей этой истории была одна загвоздка – Сергей Корсаков.
Мезенцев не был ни извергом, ни убийцей, ни уголовником. Он был вполне нормальным человеком: у него была жена, двое детей, и всех их он очень сильно любил. Он имел вполне основательные моральные законы и отнюдь не был беспринципным человеком.
Он был родом из маленького областного городка, который и при Советском Союзе не был цветущим, а уж в эпоху перемен – сгнил в одно мгновение. Жизнь практически остановилась, денег не было, городом правила братва (причём, крайне отмороженная). И не смотря на то, что Мезенцев уехал из этого городка ещё во времена Союза, а родственников у него там не оставалось, он, как только сколотил в Петербурге более-менее серьёзный капитал, начал вспоминать о месте где родился. Сперва – Мезенцев стал подкидывать деньги местной милиции, чтобы они занимались своим делом. Затем он построил новую больницу, отремонтировал школу – в общем, как мог, помогал городу существовать. Его знали и ему были благодарны.
Это надо просто понять. Сложись жизнь по-другому – и Мезенцев бы никогда не пошел на преступление. Но в том-то и было все дело, что жизнь складывалась не “по-другому”, а именно так как складывалась. И он вполне уяснил для себя правила этой жизни.
В общем, он заказал Корсакова. Дальше было ещё проще: из Зои выбили акции, и проблема на этом была вроде как исчерпана. Но…
Но оказалось что в “Inkober” отнюдь не собираются признавать свое поражение. Формально всё, что удалось им достать, работало только против Машукова, поэтому как нельзя, кстати, подвернулась помощь от Валерия Платова. Вся эта история с подставным компроматом, казалась, была чудесным завершением эпопеи со всеми этими сливаниями и поглощениями. Но снова “но”. Неожиданно всплыла фигура финансового директора Волкова. А он как раз слил убойный компромат на “Terkoffinvest”, и этот компромат подробно свидетельствовал о незаконных сделках Мезенцев, и всякого рода махинациях, по сути, всем тем, чего хватает у подавляющего большинства фирм в той или иной степени. Правда, у Мезенцева все-таки этого хватало в большей степени…
Но нужно было что-то решать, а принимать условия Неретина он не собирался. Выход был найден простой и не замысловатый. Мезенцев одним решительным шагом, фактически подписал смертный приговор сразу четырём человекам.
Расстрелять четырех человек – это, конечно, преступление, преступление жестокое – и Мезенцев в этом отдавал себе отчет. Да, это преступление, но ведь это не беспредел. Потому как убить нужно было не случайных прохожих, не маленьких мальчиков, не женщин и не детей. Убить нужно было четырех мужиков, отлично соображавших, на что они идут, во что они ввязываются, чем им это грозит, и у которых, если уж на то пошло, самих было не всё чисто с законом. Потому как существовали они с Мезенцевым в одной системе координат, а следственно и жили по тем же правилам. Они были свои по менталитету, и чужие в создавшихся условиях. И поэтому он всё делал верно.
Задуманное, не без помощи Платова, удалось осуществить. Правда, не до конца, но единственный не осуществленный пунктик, больше должен был, нервировать в тот момент именно Платова, а не его, Мезенцева. В конце концов, и погорел то он не из-за Неретина, не из-за развязанной им бойни, а из-за контрабандного канала поставок компьютеров и оргтехники. Тут-то он и прокололся.
Точнее не то чтобы прокололся – схема-то была грандиозная – просто именно здесь и нужно было ему проявить свою сообразительность. Конечно, со всем этим контрабандным каналом под конец перла уже откровенная наглость – они даже элементарные правила конспирации, кажется, не соблюдали. В результате так вот случайно на одной из поставок и попались. (Тогда, правда, дело удалось замять, а партию оргтехники отбить – но, по всей видимости, это всё-таки всплыло повторно). Да и потом нужны было во всей этой истории иметь хоть какой-то запасной выход. Так сказать, на крайний случай. Или дополнительную страховку – это бы тоже пригодилось. Но ничего такого не было. Разгром оказался стремительным и полным. Он никак не мог предположить, что в тот же день, когда он фактически разрешил свои проблемы с “Inkober”, его будет поджидать такой крах. В тот момент ему удалось уйти. Но его жизнь все равно была уже разрушена.
И вот теперь, скрываясь ото всех, Мезенцев уже почти искренне жалел, что ввязался в эту с контрабандным каналом поставок. В его сознании все сходилось: главная ошибка была допущена именно тогда.
Мезенцев уже не питал никаких иллюзий. Он прекрасно понимал, что в данной ситуации его искали все: и милиция, и непростой полковник крышевавший питерскую часть схемы и которому он как лишний свидетель, конечно же, не был нужен, и даже Неретин, который наверняка хотел ему отомстить. Мезенцев уже просто ждал развязки…
…Он был убит вместе с Константином Рыковым 10 апреля 2007-го, на стоянке рядом с домом, где он и скрывался все последние месяцы. Когда они вместе подходили к машине, рядом оказались двое киллеров, мгновенно открывших огонь. Мезенцеву и Рыкову сразу же всадили по несколько пуль в грудь – и те навзничь повалились на землю. Добивали их выстрелами в голову.
Шансов выжить не было никаких.
14
Неретин медленно сделал несколько шагов и присел на ступеньки возле входа в больницу.
«Честно говоря, я думал, что меня уже ничто не может затронуть, ничто уже не всколыхнет. Но такие вещи существуют за гранью всего», — мелькнуло в нём.
Вся эта неделя прошла в посещениях детских онкологических центров и больниц. Онкологические центры и онкологические отделения в больницах – это цепочки маленьких судеб, жизней и биографий. Дети, которые видели в своей жизни только страдания и которым хочется просто выздороветь и просто жить. Родители, живущие на грани или уже за гранью отчаяния, у которых просто нет денег, чтобы спасти жизнь своим детям, хотя они и так уже продали все, что можно было продать. Хорошо, если деньги находятся, если дети все-таки выздоравливают. А если нет?
«Легко умирать разочаровавшимся в жизни человеком, уверовавшим в людской цинизм и алчность. Легко умирать человеком повидавшим жизнь, испытавшим радость, огорчение и успехи. Еще легче умирать человеку, потерявшему в жизни всё (следовательно, было что терять) и который сам уже хочет побыстрее умереть. Легко, всё-таки легко. А каково умирать, когда тебе нет и десяти? Когда ты ничегошеньки в этой жизни ещё не видел, а представление об этом мире у тебя складывалось только по мультфильмам и сказкам? Когда, что такое смерть, ты вообще не понимаешь, а жить-то очень-очень хочется?..
Вся их крохотная жизнь – это безграничное мучение, горе и страдание, которое зачастую прерывается только лишь смертью. Господи.… За что им всё это???!!!»
Из дверей больницы вышла молодая женщина лет тридцати и присела рядом с Неретиным. Она как-то нервно достала сигареты и закурила, не говоря при этом ни слова.
Этой женщиной была Ольга Казанцева – знаменитая актриса и благотворитель. Не было бы преувеличением сказать, что в сознании большинства жителей страны проблема детской онкологии ассоциировалась, прежде всего, с ней. Казанцева занималась это проблемой далеко не первый год, систематически привлекая внимание общественности к этому вопросу.
- Боже мой, — с какой-то досадой усмехнулась она, — У меня даже едва руки не трясутся. Казалось бы уже столько лет езжу, столько всего перевидала, пересмотрела, нужно было бы и привыкнуть. Но к этому кажется нельзя привыкнуть…
- Я бы не смог, — после паузы проговорил Юрий. — Это, конечно, малодушие, но я бы не смог постоянно этим заниматься. Легче было бы умереть.
- А этого мальчика Костю про которого нам рассказывали я же видела. Видела месяц назад, ездила ведь сюда. Такой умный и веселый ребёнок был, такой жизнерадостный!.. Я всё думала, успеем собрать деньги. Так и не успели…
- А сколько было надо? – как-то сдавленно проговорил Неретин.
- Двадцать пять тысяч долларов. И собрали же, собрали, что обидно. Только вот слишком поздно, если б хотя бы на несколько недель раньше…
Оба замолчали. Неретин как-то отстраненно глядел перед собою. Он не шевелился. Он только едва заметно стискивал зубы.
- Знаете, что мне иногда представляется, — проговорила Казанцева, — Мне представляется, что все эти дети здоровы и счастливы, что светит солнце и стоит тихая безветренная погода. Что они целыми днями играют и веселятся – то есть делают всё то, чего они были лишены в жизни. А ещё рядом обязательно должна быть речка, красивая большая речка с чистой и тёплой водой. И у них, конечно, невероятное количество игрушек и они весь день проводят только лишь за играми. И так они играют, веселятся, смеются, улыбаются, а них смотрят их родители. Они любуются ими и плачут от счастья…
Она перевела взгляд на Неретина и глубоко вздохнула.
- Знаете, — продолжила Казанцева, — Если это всё не так, если там этого нет, то зачем жить? Зачем нам с вами жить? Скажите если Бога нет, если эти дети не попадают в рай, то стоит ли вообще людям жить? Право, по-моему, в этом случае жить вовсе бы и не стоило.
Неретин обернулся к Казанцевой и внимательно на неё посмотрел.
- Всё так. Всё именно так. Вы правы.
«Верно, всё верно. Если бы на несколько недель раньше…. Когда в Твери умирал маленький мальчик, в Санкт-Петербурге здоровые, сильные, сытые мужики (которые никогда не заболеют раком или чем-нибудь еще в этом роде), ломали голову над тем, как друг друга перемочить и хапнуть побольше денег. Когда в Твери умирал маленький мальчик, в Петербурге зажравшийся бизнесмен, здорово напившись из-за срыва сделки, просаживал в казино лишние 15 тысяч долларов. А восьмилетний Костя умирал от того, что не было денег на лечение…. Разве не я, разве не мы, должны разделять вину за такие вот смерти? Нет, это не пафосные фразы и не разговор о подвигах “сострадания”. Здесь этому нет места. Ведь речь идет чаще всего не об отказе от собственного куска хлеба, не об отказе от собственных потребностей и даже не об отказе от собственных слабостей, здесь речь идёт об отказе от собственной дурости.
Проще всего отмахиваться от всего словами, что я не обязан кому-то помогать, что это чужие проблемы. Оно-то конечно, оно-то да. Только вот единственно возможный шанс спасения человечества, это чтобы все проблемы и беды этого мира, не становясь нашими, не были при этом для нас и чужими».
15
- Лиза, скажи, а этот банкет тоже часть благотворительной акции?
- Ну, можно сказать и так…
После благотворительного концерта был устроен этакий банкет-фуршет для основных лиц принимающих участия в акциях благотворительного фонда Маковского. Престранное, надо сказать, это было собрание. Такую разнообразную палитру всевозможных личностей сложно было представить в одном месте. Впрочем, в жизни и не такое бывает.
Лиза проявляла сегодня (впрочем, как и всегда) чудеса коммуникабельности – она успевала поговорить буквально со всеми, Неретин же почти сразу попытался отдалиться от этих бурь общения, стараясь держаться преимущественно в стороне. Но скоро Лиза (видимо вдоволь набегавшись) присоединилась к нему.
- Снова скучаешь?
- Нет, отчего же, — возразил он, — Веселюсь.
- Ты кстати, с Константином Севастьяновым знаком?
- Это тот, который актёр? Нет, не довелось.
- Пойдем, я тебя с ним познакомлю.
- Лиза, пожалуйста, избавь меня от лишнего общения. Я сейчас немного не в том состоянии.
- Ты, по-моему, всегда теперь не в том состоянии.
- Ну знаешь, и такое бывает. Мне, наверное, вообще лучше будет сейчас удалиться отсюда.
- Так, всё Юра, перестань. Ты зачем вообще захотел участвовать в этой серии благотворительных акций? Раз уж участвуешь, то будь добр посещать все мероприятия, — четко выговорила Лиза, — Так что всё, пойдём. Тем более я еще сама с Севастьяновым сегодня не успела пообщаться…
«Нет, она, наверное, права, — заключил для себя Юрий, — Ну уйду я сейчас, вернусь к себе в номер – и что? Опять останусь один на один со своими мыслями? С этим как раз можно и подождать».
Севастьянов сидел в стороне на одном из диванчиков расставленных вокруг стеклянного столика, в компании ещё как минимум четырех человек.
- Добрый вечер Константин, — поздоровалась Лиза.
- Здравствуйте Лиза, вы как всегда просто обворожительны…
Лиза познакомила Юрия с Севастьяновым, после чего они присоединились к этой компании. Неретин краем уха зацепил уже ведшуюся беседу – говорили они снова что-то об эстонских событиях, о сносе памятника в Таллине. Впрочем, куда интереснее разговора был состав лиц его ведших. Страшно разношерстный, надо сказать был состав. Там был знаменитый кинорежиссер Евгений Тихонович Евстафьев – личность легендарная и безусловно колоритная, бывший депутат Владимир Кожевников – довольно эксцентричная личность с традиционно крайне левыми взглядами, был Сергей Уваров – тележурналист с сильно желтым оттенком, был Илья Патрухин – один из членов руководящего звена прокремлевского молодежного движения. Всех этих людей, плюс Неретина, Лизу и Севастьянова – было достаточно сложно представить находящимися одновременно в одном и том же квадрате.
- Ну что вы, это же большая кампания, она уже давно ведётся, — объяснял Кожевников, — В Америке думают, что войну они выиграли – скоро и у нас так будут думать.
Ему вторил Патрухин:
- Я вообще считаю, что Россия и её граждане должны самым решительным образом реагировать на эти фашистские жесты эстонских властей. И причем реагировать на всех уровнях.
- А на всех уровнях, это как? – поинтересовался Уваров.
- Вот мы, например, решили добиваться переименования московских улиц с эстонскими названиями, — решительно пояснил Патрухин.
- Это каких ещё?
- Ну например, улицы Таллинской.
- Ах вот оно что…, — усмехнулся Уваров.
Лиза и Севастьянов тоже улыбнулись. Севастьянов все-таки в стороне остаться не мог:
- Вот вы, значит, будете ходить по инстанциям, потом переименовывать улицу, потом людям будут в паспортах менять место прописку.… То есть, потеряете уйму сил, времени и денег. Но скажите, пожалуйста, а зачем?
- То есть как зачем? То есть как зачем? – встрепенулся Патрухин, — Нас унижают, а мы что ж…
- Ну само собой, переименовать Таллинскую улицу – это поступок достойный великой державы, — с открытой иронией заметил Севастьянов и тут же повернулся к Неретину: — А вы что думаете по этому поводу?
- По поводу переименование улиц или по поводу переноса памятников? – уточнил Юрий.
- В обоих случаях. В целом.
- Ну, если в целом… Эстонские власти поступили, конечно, не красиво – они неправы во многих аспектах. Но вместе с тем, я полагаю, что нам нужно больше думать не об Эстонии, а о себе.
- Что вы имеете ввиду? – заинтересовался Кожевников.
- Я имею ввиду то, что у нас в стране миллионы не погребенных жертв войны, пол-России стоит на костях. Мы так отчаянно кричим о эстонском варварстве, а поиском братских захоронений в собственной стране занимаются только отдельные энтузиасты, так как всем остальным это до лампочки.
- Да, это, конечно, проблема, — как-то невнятно согласился Кожевников, — Но это всё-таки совсем другой вопрос…
Неретин как-то неопределенно покачал головой.
- Нет, подождите, — снова встрял Патрухин, видимо, до конца не понимая точки зрения Неретина, — Так, что вы думаете по поводу переименования эстонских названий?
- Я лучше на этот счёт промолчу, — коротко отозвался Юрий.
- Странно как-то получается, — после небольшой паузы, заметил Севастьянов, — А вам вообще не кажется, что если уж переименовывать улицы, то и без Таллинской улицы в Москве есть что переименовывать?
- Вы это о чём?
- Хотя бы об этой бесконечной череде коммунистических названий – вы уж лучше бы этим занялись.
- А причём здесь коммунистические названия? – не на шутку возмутился Кожевников.
- Действительно, причём тут это? – в тон ему проговорил Патрухин, — Это же наша история – плохая или хорошая другой вопрос. Но наша.
- Не хотелось бы думать, что вся наша история сводится к длинному списку кровавых палачей, — аккуратно вставил Неретин.
- Да какие палачи, какие палачи? – еще больше стал возмущаться Кожевников.
- Я как посмотрю, вы так интересно рассуждаете о нашей истории, — глядя на Неретина, с ехидством проговорил Патрухин, — Но ведь насколько я знаю, вы сами не из России…
Юрий невольно улыбнулся. Это ведь был потолок изысканной аргументации – вспоминать о национальности собеседника.
- Отличный у вас получился пассаж на счёт моей национальной принадлежности. Но я все же поясню. Я действительно родился в Беларуси, где и прожил почти 22 года, но уже больше шести лет я живу в Санкт-Петербурге. Я получил российское гражданство. По матери я русский, по отцу белорус. Родился я, кстати, тоже в России. Поэтому сказать, русский ли я всё-таки или белорус достаточно сложно. Хотя видимо для вас это и не проблема…
Патрухин смолчал. Видимо в какой-нибудь другой компании он бы продолжил развивать эту тему – но только не здесь. Здесь его могли не понять.
- Национальность тут конечно не причём. Ни в этом дело, — прервал неудобную паузу Кожевников, — Дело в этой ужасной антисоветской истерии. Мы сознательно хотим предать забвению нашу историю.
- Такое уж забвению сложно предать, — усмехнулся Севастьянов.
- Вы хоть понимаете, в каком ужасающем положении находится сейчас страна? – неожиданно и довольно эмоционально начал Кожевников, — Вы знаете, сколько пенсионеры получают? Вы знаете какая катастрофическая ситуация сейчас во многих городах? А на селе? Все разваливается, все разворовано. Да в СССР, если бы начальник позволил довести до такого запустения свою область или район – его давно бы уже судили!..
- Вы гляньте, гляньте, как он размахивает руками, — тихо проговорил Неретину Севастьянов, — А если бы там был маузер?
- Да разве это власть – властвуют везде одни олигархи. Разорили, обобрали страну – и ничего. Продолжают себе жить припеваючи. Посадили, видишь ли, Ходорковского – да за то, что они сделали со страной не сажать нужно, а расстреливать. И не одного Ходорковского, а всех олигархов подряд…
- Как же вам не терпится пустить людям кровь, — спокойно вставил Неретин, — Ходорковский то, что вам сделал? Его уже и так и посадили и бизнес у него отобрали. Что же вам ещё-то нужно? Непременно расстрелять? Иначе никак?
- Владимир Анатольевич, — сдержанно начала Лиза, — Вы ведь участвуете в благотворительных акциях организованных как раз фондом такого вот олигарха – Олега Платонович Маковского. А вы знаете, сколько медицинской техники закуплено для больниц, сколько операций оплачено лично Олегом Маковским? А строительство скольких школ им было профинансировано? И вы все равно считаете, что его нужно обязательно расстрелять?
- Ну что ваш Маковский такого сделал?! Немного поделился с народом тем, что сам у него же и отобрал – да и всё. Думаю, он от этого не сильно обеднел. Конечно, будь ваша воля, вы бы, демократы, улицы в честь воров-олигархов называли. А имена действительно великих людей стерли бы из памяти…
«Ну вот меня ещё и в демократы записали», — улыбнулся про себя Неретин. Юрий никогда себя как демократа не позиционировал – но для Кожевникова это не имело значения. Для него это было просто такое ругательство.
- А великие люди это как понимаю, Ленин да Сталин, — подхватил в свою очередь Севастьянов, — Только вот это не великие люди Владимир Анатольевич – это великие убийцы…
Кожевников даже побагровел.
- Ну да, конечно, вы сейчас ещё вспомните 37-й год. Демократы не могут об этом не вспомнить. А знаете почему? Потому что сказать вам больше нечего…
- C’etait bete , — усмехнувшись, произнесла Лиза, по-видимому, в сторону Севастьянова.
- Я вообще считаю, что безнравственно говорить о преступлениях большевиков, когда страна разорена, когда страна вымирает…
- Когда коммунисты говорят о нравственности, я начинаю чесаться в самых неприличных местах, — наклонившись к Неретину, проговорил Севастьянов.
- Да, — продолжал Кожевников, — При Советском Союзе были перегибы, были преступления, но это же была великая страна, у нас была бесплатная медицина, прекрасное образование, мы летали в космос.… Вот куда это все девать? А вы видите только одну сторону медали, а их как минимум – две…
- Да перестаньте же вы, — не выдержал Юрий, — Перестаньте! О чём вы вообще сейчас говорите? Да, всегда есть оборотная сторона медали. Только вот эта оборотная сторона не имеет никакого значения, если другая сторона залита кровью невинных жертв. Мне всё равно, что в стране была бесплатная медицина, если одновременно с этим существовал ГУЛАГ. Мне всё равно, что при Гитлере строились автобаны, если одновременно с этим существовали газовые камеры. Мне будет всё равно, если мне завтра скажут что Басаев или Бен Ладен помогали бедным и писали стихи – это будет ровным счётом ничего не значить, потому как они совершали теракты. Ничто не может смыть кровь невинных людей. Понимаете? Ничто. А вы теперь говорите о том, что безнравственно вспоминать о преступлениях советского режима – вы вообще даете себе отчёт в том, что говорите?..
Нет, Неретин ни на того напал. Кожевников, видимо, был настоящим коммунистом – поэтому сдаваться и не думал.
- Интересно вы рассуждаете, как я посмотрю. Советский Союз и коммунисты у вас плохие – и никаких оправданий вы им не находите. А олигархи разворовавшие страну, вогнавшие наш народ в нищету – они хорошие. Их вы всех оправдываете…
- Во-первых, — отчеканил Юрий, — Есть существенная разница между людьми, уничтожившими миллионы людей, и людьми, разжившимися миллиардами долларов. Во-вторых, и оправдывать и заступаться нужно не за всех. За сидящего в тюрьме Ходорковского – нужно заступаться, а благоденствующего Абрамовича – критиковать. Но, заметьте, не требовать его бессудного расстрела. Я надеюсь, вы видите разницу?
Кожевников недовольно покосился на Неретина и тяжело выдохнул.
- Да что с вами разговаривать, — выговорил он, а затем встал с дивана и к общему удивлению удалился.
— Подумать только, — тихо проговорил Севастьянов, — Коммунист – и оставил свои позиции…
Сергей Уваров наблюдал все это действие с завидным безразличием. Евстафьев же внимательно и напряженно разглядывал Юрия.
- Извините, Евгений Тихонович, — проговорил Неретин, — Вы, должно быть, хотите мне что-то сказать?
- Да, — с готовностью согласился тот, — Это вы, конечно, всё правильно сказали, и про преступления советской власти и про остальное. Только как вы можете одной краской мазать всю эпоху? А то что сейчас происходит, это по-вашему нормально? Я даже не говорю про это великое разграбление России. Ладно уж с ним. Вы лучше взгляните на наше общество. У нас сформировалось общество, в котором полностью отсутствуют все моральные рамки. У нас выросло целое поколение полностью отмороженных тинэйджеров, которому ни искусство, ни какие-либо серьёзные идеи напрочь не нужны. Мы действительно стоим сейчас на пороге морального и физического вырождения. Перед новым поколением стоит реальная проблема: как выжить в условиях рыночной экономики, желтой прессы и уничтоженных идеалов. Им нужно выстоять в этом потоке грязи, насилия и обмана. И это – главная проблема, которая была привнесена новой эпохой. Проблема выживания в обществе дикого капитализма и тошнотворного гламура. Мы живём без идей и идеалов. Мы вырождаемся, вы понимаете? Сейчас же происходит чудовищное падение нравов. То, что для нашего поколения было просто немыслимо, для теперешней дебильной молодежи в порядке вещей. Мне просто страшно становиться, когда я начинаю задумываться о будущем. Потому что впереди полный мрак. Или скажите все это не так?
Несколько мгновений Неретин молчал.
- Не так? – еще раз повторил Евстафьев, — Ну ответьте же!
- Ну что ж Евгений Тихонович, — медленно начал Юрий, — Если позволите, я отвечу вам по пунктам. Я никогда не говорил, что то, что происходит сейчас в стране – это нормально. Это раз. С тем, что в нашем обществе фактически отсутствуют всякие моральные рамки и с тем, что впереди видится полный мрак – я полностью согласен (хотя корни этих процессов и несколько глубже). Это два. Новые поколения и вправду, мягко говоря, не идеальны. Но между тем, вы эти поколения только что дважды охарактеризовали чрезвычайно категорично – дебильная молодежь и отмороженные тинэйджеры – то есть, вы так сказали не об определенных тенденциях, а обо всей молодежи поголовно. Достойный тезис, предлагаю продолжить: все русские – алкоголики, все американцы – тупые, все чеченцы – бандиты. Это три. И наконец, насчёт исключительности проблем стоящих перед новыми поколениями. Эти проблемы не исключительны, они те же самые какие стояли и перед вашим поколением. Потому что не существует проблем новых поколений, не существует проблем возраста, нации или чего-нибудь ещё. Существует одна проблема, на все времена: проблема борьбы добра и зла в человеческой душе. Это четыре, — четко подытожил Неретин.
Евстафьев молчал. По выражению его лица ничего понять было нельзя. Во всяком случае, ясно было, что он не очень-то склонен продолжать дискуссию. Зато Сергей Уваров совсем неожиданно рассмеялся:
- Вы так интересно всё рассказываете. Гладко. Борьба добра и зла в человеческой душе, — повторил он, усмехнувшись, — Только как вы себе все это представляете?
- Что именно? – слегка удивился Юрий.
- В том-то и вся проблема, что очень трудно определить где добро, а где зло. Слишком это уж размытые понятия.
- Это, кстати, очень плохо, что для нас это размытые понятия, — аккуратно вставил Севастьянов.
- А кто говорит, что это хорошо? Конечно, плохо. Только это всё равно так. И так это – для всех. Сколько, уж простите, крови пролито исключительно из добрых побуждений. А благими намерениями знаете куда дорога вымощена? И все это потому, что у каждого своя правда. Мыслимо ли вообще человеку определить, где добро, а где зло? А вы тут, я смотрю, один знаете, как одно от другого отделить.
- Не то чтобы знаю, — мягко проговорил Юрий, — Но примерно представляю.
- Очень интересно, — с сарказмом заметил Уваров.
- Знаете, с течением времени я пришёл к такому убеждению, что разговор о размытости понятий между добром и злом – это в первую очередь попытка снять вину (с себя или кого-то ещё) за выбор в пользу зла. Ситуации действительно противоречивые, в которых определить где добро, а где зло, в самом деле, очень сложно – встречаются крайне редко. Крайне.
- Интересно это у вас получается, — все с той же ухмылкой проговорил Уваров.
Неретин перевел взгляд на Лизу с интересом наблюдавшей за всей этой беседой. Она кивнула в сторону Уварова – мол, продолжай дискуссию, отстаивай свою точку зрения. Но Юрий продолжать не хотел. Не имело смысла. Разговор перешёл в ту плоскость, когда приводить какие-либо аргументы в доказательства той или иной точки зрения бессмысленно. Просто тема разговора существовала вне рамок какой-либо доказательной аргументации. Некоторые вещи не нужно доказывать, их нужно понимать.
До каких-то вещей Неретин и сам додумался только недавно. Да, для любого разумного человека естественно утверждать, что добро и зло сложно и подчас невозможно различать. Что зло – это оборотная сторона добра. Что у каждого своя правда, и поэтому добро и зло зачастую единое целое. Что нету верного способа для человека безошибочно определять, где добро, а где и зло.
И кажется все это верно – да только не совсем.
Из пропасти (или высоты?) человеческих страданий легко видится где добро, а где зло. Павшие совсем неплохо эти понятия различают. Они для них – четко обособлены. Умирающий в газовой камере еврей отлично соображает что холокост – это зло. Получающий свои “девять граммов” в затылок советский гражданин лучше других видит что расстрелы – это зло. Погибающий под бомбами мирный житель Дрездена отлично понимают, что бомбежка городов – это зло. Другого ответа здесь быть не может.
Правда, к несчастью, зачастую это абсолютное прозрение существует только с высоты (или из пропасти) человеческих страданий. Потом оно легко исчезает. Но уж пока человека жестоко забивают ногами – он прекрасно осознает, что бить лежачего нехорошо. Жаль только, что когда он поднимается и отряхивается, он начинает потихоньку об этом забывать.
Только вот всё равно, вернуться к той ясности ума, к тому четкому обособлению добра и зла в своём сознании. Нужно просто руководствоваться собственной совестью (совесть – это такой термин, который теперь употреблять не принято, проще говоря – это историзм). Собственной совестью и ничем больше.
И тогда всё становиться проще и осязаемее: вот дверь в одну комнату – там добро, вот дверь в другую – там зло. Комнаты эти, конечно, смежные, но итоговой определенности это не меняет. Потому как не имеет значения, в какую из комнат ты заходил изначально. Если ты сейчас стоишь там, где зло, значит то, что ты сейчас делаешь – зло.
16
На пороге номера Неретина стояла Лиза, с бутылкой вина и бокалами.
- Я подумала, может, мы посидим, выпьем по бокальчику, — предложила она.
- Лиза, прости, но я думаю, что это не самая лучшая идея.
- Да перестань ты. Мне скучно, мне нужно с кем-нибудь пообщаться. И потом у меня сегодня все-таки день рождения. Хотя бы из этого расчета ты разрешишь мне пройти?
- Ладно, проходи, — все же согласился он, — Только я не думаю, что вечер в моем обществе поднимает тебе настроение.
Лиза зашла в номер, поставила бокалы на столик и передала ему бутылку, чтобы он ее откупорил. Неретину совсем не хотелось с ней общаться. Он вообще предпочел бы сейчас никого не видеть. Но и оставаться одному ему сейчас совсем не хотелось. Он знал, что заснет не скоро, а, следовательно, ему пришлось бы остаться еще на пару часов один на один со своими мыслями. А этого сейчас он точно не смог бы пережить.
- Ты не прочь, если я включу телевизор? – спросила Лиза.
- Пожалуйста.
Лиза уселась на кровать и стала переключать каналы.
- Так значит у тебя сегодня день рождения, — просто для того чтобы чего-нибудь сказать произнес Юра, — Почему же ты ничего раньше не сказала?
- Потому что у меня сегодня день рождения я-ко-бы. Если бы я так не сказала, ты просто не пустил бы меня к себе в номер.
- Почему же, — проговорил он, разливая вино, — Скорее всего я бы и так тебя пустил, — Юра протянул ей бокал, — Ну что, за твой якобы день рождения.
Он взяла бокал и сделала небольшой глоток.
- Смотри, по НТВ “Бригаду” показывают, — кивнула она на экран, — Здорово, я же вообще балдею от этого фильма. Я помню, когда его только первый раз показывали, мы, чуть ли не всем курсом его смотрели, так переживали. А я вообще постоянно, когда его смотрю, в конце плачу.
- Выключи эту гадость, — спокойно сказал Неретин.
— Что? Чем тебе не нравится “Бригада”?
Тот быстро взял из ее рук пульт и переключил канал.
- Почему же не нравится? Очень даже нравится. Жаль, не показали, как эти славные пацаны паяльники в кишки коммерсантам вставляли, да на куски резали тех, кто смел, искать помощи у милиции.
- Да не будь ты занудой, Юра. Ты ещё скажи про аморальную суть этого фильма, — усмехнулась Лиза.
Он медленно покачал головой.
«С Лизой все-таки иногда очень сложно разговаривать».
- Понимаешь Лиза, я считаю это мерзостью не потому, что это фильм про бандитов. И не потому, что это плохо повлияет на подрастающее поколение (это, кстати, вряд ли). Я считаю это мерзостью, потому что это фильм о жизненной философии, которая, так или иначе, укоренилась в 99% населения нашего, да и не только нашего общества. Потому что каждый, или почти каждый, считает, что он на всё, сам лично, имеет право. И это его право – священное. Что он и убьет, и сворует, и подставит кого-нибудь – и будет прав. Потому что поступил по справедливости, “по понятиям”. Какой же ты преступник? Да тебя ведь даже упрекнуть не в чем, если ты поступил по справедливости. А уж если ты поступал ещё и из добрых побуждений – так ты тогда можешь и резать и давить, тебе точно уж всё спишут. Потому как из намерений добрых, и по справедливости. Справедливость ведь знаешь, она такая штука, — я глубоко вздохнул и продолжил, — А живём-то мы уже давно по этим законам. Потому как, у нас каждый плюет на закон, а на мораль-то и подавно плюют все. Просто у каждого есть своя справедливость, своя жизнь “по понятиям”.
- Ты из обычного сериала целую теорию вывел, — невозмутимо заметила Лиза, — Не преувеличивай.
- Я так говорю, потому что знаю. Если бы не знал, не говорил бы. А знаешь что самое худшее? Самое худшее, что эту философию, разделяют все, включая и тех, кто этот фильм критикует. Просто философия эта у них называется не жизнью “по понятиям”, а как-то по-другому. А суть та же самая. Я недавно интервью читал одного общественного деятеля, актера, режиссера и вообще очень умного человека, которого я, надо сказать, очень уважаю. Его спросили, как он оценивает президента Путина…
- Ну ты сейчас еще в политику ударься, — усмехнулась Лиза, — Про путинский режим затяни.
- Нет, путинский режим здесь не причем, я не к этому веду. Я Путину не симпатизирую, хотя и таким уж вурдалаком как некоторые его любят представлять, тоже не считаю. Я совсем о другом. Этот известный общественный деятель выразился примерно таким образом: я, мол, отношусь к президенту очень уважительно, он один из тех, кто реально отвечает за свои слова. То есть главной характеристикой оказалось не какие-то его политические успехи или ходы, не его нравственные и моральные качества, а то, что он отвечает за свои слова. То что он за базар отвечает, понимаешь? Конечно, он не вкладывал в данную фразу то уголовное понятие, про которое я сейчас говорю. Нет, конечно. Но ведь получилось, на самом то деле, очень характерно. Вот тогда я и подумал, что в таком ответе этого умнейшего и известнейшего человека – все мы. Нам уже и в голову не приходит оценивать человека из соображений его нравственности или порядочности. Мы делим людей на тех, кто живёт по понятиям и тех, кто по ним не живёт, на тех кто отвечает за свой базар, и тех, кто не отвечает. Мы вообще всех так делим. При том, совершенно этого за собой не замечая. Вот и я, сейчас тебе так красиво все это расписываю, а сам еще недавно именно так и считал, и именно в соответствии с этим жил. Да и сейчас я ещё не до конца из себя это выбил.
Он, наконец, умолк. Лиза некоторое время созерцала свой бокал, а потом, улыбнувшись, проговорила:
— Я иногда тебя боюсь, когда ты начинаешь так говорить. Ей-богу мне даже страшно становится.
Она выключила телевизор и снова посмотрела на Неретина.
- А чем ты сейчас думаешь?
- Лиза, неужели тебе охота копаться в моих мыслях? – с усилием проговорил Юрий.
- Ты вспомнил про то, как убили твоих друзей?
Неретин взглянул на Лизу, но ничего не ответил. Нет, ей не объяснить. Понятия “вспомнил” у него не было. Весь этот кошмар ежеминутно существовал в его голове. Кошмар единственным виновником которого был именно он. Невыносимо жить с этой мыслью.
Неретин неторопливо вернулся к столику и еще налил себе вина. Лиза, встала с кровати и подошла к нему.
- Я что-то не то говорю? – аккуратно спросила она.
- Нет, все нормально.
Затем она обняла его и внимательно посмотрела ему в глаза. Некоторое время длилась пауза. Она ещё больше приблизилась и, попыталась его поцеловать, но Юрий, тут же, отвернулся.
- Знаешь, Юра, а я не забыла о тех двух неделях, что мы были вместе, — проговорила Лиза, — Мне ведь было хорошо с тобой.
- Лиза, не надо…
- Почему не надо? – она сделала шаг в его сторону, — Ну почему?
Неретин безучастно смотрел на Лизу.
«Собственно, что сейчас-то меня сдерживает? – думал он, — Но это.… Нет, я не могу. И не хочу».
- Лиза, поверь, не стоит, — еще раз повторил он.
- Да просто сделай то, о чем тебя девушка просит, — она снова отошла к кровати, — Юра, я намерена провести эту ночь с тобой.
Лиза расстегнула платье и плавным движением сбросила его с себя. Затем она прилегла на постель, попытавшись избрать наиболее эротичную позу. На ней были только черные кружевные трусики. Она ожидала его реакции.
- Иди ко мне, — прошептала Лиза.
Лиза глядела на него с искрящейся самоуверенностью и наглостью. Она была в полном убеждении, что ещё мгновение и он бросится к ней.
- Иди ко мне, Юра…
«Это ж, сколько дури в человеке!» – мелькнуло у него в голове.
- Оденься, — тихо произнес Неретин. Он поднял с пола платье и протянул его Лизе, — Оденься.
Она некоторое время слегка недоуменно смотрит на него, а затем резко подскакивает и начинает торопливо одеваться. Неретин в свою очередь спокойно отворачивается и доливает себе в бокал вина.
Одевшись, Лиза подошла к столику и закурила. В её движения, в её поведении было что-то новое, непривычное. Какая-то неуверенность, скованность что ли. «Или мне кажется, или ей действительно немного стыдно», — подумал он.
- Ты, должно быть, считаешь меня самой последней сучкой, — глядя в сторону, проговаривает она, — Неужели я действительно такой плохой человек?
Юрий грустно улыбнулся.
- Ну что ты. Я отнюдь не считаю тебя плохим человеком. Да, ты чересчур самоуверенна, немного эгоистична. Иногда даже бываешь циничной. Тут, конечно, большую роль сыграла и твоя красота и то, что ты благодаря Маковскому так вот уверенно вошла в высшее общество. Но поверь, я не считаю тебя плохим человеком. Немного испорченным – возможно, но не плохим. Я же видел, как ты ездила по больницам, клиникам и детским домам. Я же видел, что всё это тебя действительно трогает. Значит, ты, в самом деле, способна к таким вот искренним чувствам. Просто тебе надо самой об этом подумать. А твои пороки – поверь уж мне, они ещё не самые страшные. Во всяком случае, у меня куда страшней.
Лиза как-то странно посмотрела на Неретина.
- Ладно, я, пожалуй, пойду. Спасибо тебе.
- За что спасибо-то?
- Не знаю. Но все равно спасибо.
Она чмокнула его в щеку и вышла из номера.
Неретин поставил свой бокал на столик и медленно уселся на кресло.
«Как же я устал…»
17
Самара была не последней точкой этой серии благотворительных акций. Впереди было ещё пять городов, а завершиться всё должно было в Санкт-Петербурге, через две недели. Но Неретин решил, что дальше он не поедет.
Утром, в вестибюле гостиницы, он прощался с Лизой.
- Все-таки не понимаю, почему ты решил сейчас уехать, — говорила она, — Что-то у тебя поменялось?
- Нет, ничего не поменялось. Просто больше не хочу. Тем более ещё кое-какие деловые формальности в Питере нужно уладить. Да и потом я все собираюсь выбраться в Варшаву к родным. Там у меня мать, сестра и племянник живут.
- А почему они в Варшаве живут?
- Вот так вот занесло их. Муж сестры уехал туда работать и вот….
- Понятно, — недослушала Лиза.
- Ну вот, пожалуй, и всё, — подытожил он, — Мне, наверное, пора.
- Я узнала, что это ты оплатил те счета, — внезапно проговорила она.
- Ты про что?
- Про счета, на которые нужно было перечислять деньги на лечение детей больных раком. Ты почти полностью оплатил двенадцать счетов. Плюс к этому деньги на строительство реабилитационного центра и….
- Не надо пересказывать, — оборвал Неретин, — Как ты узнала, что это я?
- Какая разница?
- И, в самом деле, никакой. А к чему ты этой сейчас вспомнила?
- Просто итоговая сумма….
- Что сумма?
- Ты потратил всё, что у тебя было?
- Не всё, — коротко отозвался Юрий.
- Значит, почти всё, — заключила Лиза, — Что это? Оплата долга собственной совести? Или ты решил, что, мол, все равно пропадать, так уж, зачем тебе теперь деньги. Так?
- Ну, если тебе так проще понять будет, то – да. А вообще, вот тебе мой совет Лиза: ищи в жизни ещё какие-нибудь смыслы кроме тех, что лежат на поверхности. По крайней мере, постарайся.
Лиза видимо хотела что-то сказать, но промолчала.
- Ну, всё, мне действительно пора.
- Подожди, — снова остановила его Лиза, — Знаешь, Юра, я хотела тебе сказать…, ты очень необычный человек и я…, — она не могла подобрать слов, — …И мне было очень приятно с тобой общаться. Вот…, если можно так выразиться.
- Спасибо, — немного улыбнулся Юрий, — Мне тоже с тобой было приятно общаться.
- Я думаю, мы ещё как-нибудь увидимся?
- Возможно…
* * *
Всю свою жизнь Лиза Вебер проживала, особенно-то на счёт этой самой жизни не задумываясь. Да и стоило ли? Она разъезжала в дорогих иномарках, встречала новый год на элитных курортах, кружила роман за романом – иными словами, она жила! Её красота, её дорогие украшения, роскошные наряды и престижная работа – оставляли за ней широкие права и она считала своей обязанностью использовать их по максимуму. Между тем она была отнюдь не глупой особой. И если кого-то из окружающих и поражали её иногда парадоксальные, иногда циничные, а иногда и оригинальные суждения и действия, то они должны были отдавать себе отчёт в том, что всё это у Лизы не от глупости. Не от глупости, а именно оттого, что это так парадоксально, так цинично и так оригинально. И это – бесспорно. В слабости образования и интеллекта её вряд ли можно было упрекнуть.
Но сейчас Лиза вернулась к себе в номер с некоторым сумбуром в мыслях и чувствах. Последние дни всё-таки оставили в её душе какой-то вполне определённый отпечаток, очень важный отпечаток, который объяснить было сложно…
Только бы здесь не ошибиться в описании её чувств! Только бы не упустить самого главного!..
Ведь и вчера, вся суть была отнюдь не в том, что она хотела с ним переспать, нет. Правда, было и это: её ведь не могло не оскорблять и не разжигать, то безразличие, с которым Неретин смотрел на неё, и тот факт, что он сам прервал их отношения. (Хотя, разумеется, тот разрыв не занимал всех её мыслей – с тех пор она успела начать и закончить ещё несколько бурных романов). Но тут было и другое, и куда более важное. Лизу слишком уж раздражали все те слова и жесты, все те мысли и идеи, всё то спокойствие и смирение появившееся в Неретине. Как же ей было важно доказать ему и самой себе, что всё это – напускное, что всё это испарится в одно мгновение, только лишь она всерьёз его поманит. Испарится – и он окажется таким как все.
Но как же потряс её этот вчерашний вечер! Нет, она в принципе допускала, что Юрий ей все-таки откажет. Но его взгляды в эту минуту, его жесты.… Если бы они искрились злобой, ненавистью или презрением, то она бы всё поняла, и добавить к этому было бы нечего. Но ничего такого не произошло – и этого она уже решительно не понимала.
Сейчас, в эту минуту, Лиза отчётливо сознавала одно – Неретин ей небезразличен. Нет, она его конечно не любила – это было бы уж слишком, но сейчас он был ей дорог – и это уж определённо. Впрочем, дело сейчас было не только в этом. Тут было много всего…
Между тем, было бы не правдой сказать, что в последние дни она всерьёз задумалась о своей жизни, о том как она эту жизнь проживает, и что в этой жизни самое главное. Это было не совсем так. Лиза не задумалась, она просто повернула голову и увидела, что есть и немного другой путь, с несколько другой категорией ценностей, с несколько другими принципами и идеалами. И она даже ни на секунду не захотела стать на эту другую дорогу, она просто удостоверилась в её существовании – а это уже было для неё не мало.
18
Будущее Неретина виделось ему очень туманным, никакими планами он не располагал вовсе. Что-то определённое Юрий мог сказать только насчёт предстоящих нескольких недель: ему нужно было уладить кое-какие дела (по сути – формальности) в Петербурге, а затем он собирался ехать в Варшаву.
Кстати ни Ольга Алексеевна, ни Юля еще ничего не знали – ни про смерть Андрея с Артёмом, ни про развод. Говорить о таком по телефону всё-таки нельзя. Да и всякий раз, когда они звонили и спрашивали, как его дела, Юрий просто не готов был об этом рассказывать. Так, что для них ещё ничего не случилось. Для них ещё у Юрия всё по-прежнему.
Между тем он чувствовал свою вину перед ними. Дело в том, что в последние месяцы 2006-го он практически вообще не поддерживал контакта со своими родными. Общение с ними казался ему неизменно тягостным, утомляющим, и поэтому он взял за правило избегать их. Всякий раз, когда мать или сестра звонили ему на мобильный, он – не брал трубку. Если же они звонили на домашний – Юрий либо вообще не подходил к телефону, либо просил Владу не звать его. Только теперь Неретин в полной мере осознал, как больно било такое его поведение по матери и сестре. Только теперь Неретин понимал, что он их – мучил.
Но сейчас он ехал в поезде, слушал как методично стучат колёса, глядел на не слишком разнообразный ландшафт за окном и на него внезапно нахлынули воспоминания. Причём они были никак не связаны ни с поездом, ни со стуком колёс, ни с ландшафтом за окном. Это были воспоминание из его прошлой жизни – они теперь часто мучили его сознание. Воспоминания эти неизменно были яркими и красочными, с тонкими подробностями, которые, кажется, и не должны были запомниться, а вот – запомнились.
Сейчас ему отчего-то припоминался декабрь 2001-го….
Это был конец, пожалуй, самый головокружительный года в жизни Неретина. Он начинал его официантом в минском кафе, а заканчивал – без пяти минут соучредителем петербургской фирмы. Но не только по поводу предстоящего открытия бизнеса были у него волнительные мысли, не только к этому он готовился. К декабрю 2001-года Юра уже полностью созрел для того, чтобы сделать предложение Владе.
К тому времени, они уже жили вместе более полугода. Встречались – уже более полутора лет. Но разговор о свадьбе, ни разу даже вскользь не заходил. Слишком, наверное, много всего происходило рядом, так что времени для таких бесед все как-то не находилось. И Влада тоже, кстати, не подавала виду, что хотела бы как-то оформить отношения. Но вот Юрий зато, определенно хотел, да и к тому же считал, что затягивать с этим было бы не правильно. В общем – он решился.
Андрей Шумилин со свойственным ему юмором поддержал такое решение:
- Влада замечательная девушка – умная, красивая, добрая. Она заслуживает того, чтобы выйти замуж за достойного мужчину. Поэтому Юра, торопись сделать ей предложение – пока она его, не дай бог, не встретила…
К решению этого вопроса Неретин подошел с особой основательностью. В декабре они на пару дней приезжали в Минск – и как раз в эти дни Юрий и собирался сделать Владе предложение. Место для признания он выбрал тоже не случайное – как раз тот самый ресторан, где прошло их первое свидание. Ну и главное: Влада, кажется, ни о чем не догадывалась.
И вот они пришли, сели. Влада – она была в довольно коротком облегающем платье с длинными рукавами и в черных туфлях на высоком каблуке – мило и очень увлечённо щебетала что-то о своей работе. А он – уже и не слушал. Весь сжался, весь напрягся. Не так-то это просто делать предложение.
Сделали заказ. Сейчас? Нет, дождаться, когда принесут блюда, чтобы потом уже не отвлекали. А сам – волнуешься. А сам – раз за разом проверяешь наличие кольца в кармане.
Но вот всё уже принесли. Дальше тянуть невозможно.
Наконец заговорил. Постарался привлечь её внимание. А она – даже и не предполагает, что разговор серьёзен. Она отвлекается на что-то постороннее, бросает какую-то попутную фразу Юре – и он сбивается.
Надо начинать всё сначала.
Приготовленные заранее для такого момента слова напрочь вылетели у него из головы. Но в таких вопросах – приготавливаться всё же бесполезно.
Он взял её за руку.
- Влада, мы с тобою вместе уже больше полутора лет. Мне даже подумать страшно, чтобы со мною было, если бы я тебя не встретил. Ты изменила меня. Ты изменила всю мою жизнь. Ты просто не можешь себе представить, что ты значишь для меня. Я тебя люблю. Я обожаю тебя Влада. Ты самая прекрасная девушка на этой земле. Я даже не знаю, чем я заслужил это величайшее счастье встретить тебя. И единственное чего я сейчас хочу, так это того, чтобы ты стала моей женой. Я мечтаю провести с тобою всю свою жизнь, — он достал из кармана пиджака кольцо и открыл перед ней футляр, — Влада, ты выйдешь за меня замуж?
Влада не отрываясь глядела на Неретина. Он – на нее. Она почему-то молчала. Понять что-то по её лицу было сложно. Оба почти замерли.
Счёт времени пошёл уже на минуты, но Влада продолжала молчать. Некоторое облегчение от осознания того факта, что он всё уже сказал, сменилось у Неретина отчетливым волнением.
- Влада, — наконец напряженно произнёс он, — Пауза затянулась до неприличия…
Она очень весело улыбнулась.
- Господи, ну конечно да! Да, да, да! Я выйду за тебя.
Влада протянула руку и он надел на её палец кольцо. — Господи, это…, — еле унимала она нахлынувшие эмоции, — Я же никак не думала, что ты теперь решишь сделать мне предложение. Я никак не предполагала… Я думала, что ты захочешь, чтобы все устаканилось, чтобы что-то более определённое стало ясно насчёт фирмы…. Я даже была вполне готова подождать, но…
- Ну да, это было бы, наверное, разумно. Но где же ты здесь видишь разумного человека? Перед тобой только тот, кто безумно в тебя влюблен.
А дальше – эмоции. А дальше – радость. А дальше – восторг.
— Юра, давай уйдём отсюда я хочу на свежий воздух…
А на улице – всё это через край. На улице – эмоции у неё бьют фонтаном.
- Господи, до меня только сейчас начинает доходить – мы поженимся! – буквально взахлеб проговаривала Влада, — Мы будем мужем и женой! И это ведь уже совсем скоро.… А когда? Этим летом, правильно? Лучше где-нибудь в июле…. Правильно?.. А где будет свадьба? Здесь или в Питере? Наверное, лучше в Питере. Или здесь?.. А платье.… А гости… Юрка, как же я тебя люблю!..
…………………………………………………………………………………………….
Поезд шёл. Стучали колёса. Юрий сидел у окна.
Ничто на этом свете не было для Неретина мучительнее таких вот воспоминаний.
19
Юденков был одним из немногих знакомых Неретина, который не стал его избегать после всех последних событий. А вот почему стали избегать другие – не ясно. На рациональном уровне этого было не понять. Им это, во всяком случае, ни чём не грозило. Ну а может, просто неприятно было общаться с неудачливым человеком? Сложно сказать.
Только вернувшись в Петербург, Неретин прямо на вокзале случайно столкнулся с Юденковым – кажется, он там кого-то провожал. Встретились, перекинулись парой слов, и – решили вместе попить кофе в ближайшем кафе.
- И как твои дела? – размеренно спросил Юденков, — Что в плане расследования? Нашли кого из фигурантов?
- Нашли, — кивнул Юрий, — Мезенцева и Рыкова нашли. Правда, мертвыми.
- А, кроме того, что есть в наличии?
- Да, в общем-то, везде глухо. Ну «Terkoffinvest» громят…
- А Машуков что?
- Ну а что Машуков? Как и прежде руководит ЗАО «Rypion».
Юденков саркастически улыбнулся.
- Итак, подытоживаем. Если отсчитывать от убийства Корсакова и захвата «Rypion», то с тех пор минуло более полугода. Что мы реально имеем: нулевое продвижение по «Rypion», трупы главных фигурантов этой истории, разгром «Terkoffinvest» (но это исключительно в рамках разборки спецслужб) и не одного арестованного непосредственно по этому делу… Здорово, что и говорить.
- Нет, ну в принципе, ведь не так-то много времени прошло, — осторожно заметил Юрий.
- Да причем тут время, — скривился Юденков, — Главные фигуранты уже убиты. Да и неужели ты думаешь, что они все это размотают?
В ответ Неретин молчал. Такие вопросы в принципе не обязательны для ответа.
Думал ли он? Нет. Не думал и не думает.
Юденков неторопливо закурил.
- Тебе вообще никогда мерзко не бывает от ощущения того, в каком государстве ты живешь? – тихо проговорил он.
- Мерзко? Не знаю.
- А мне вот, знаешь, бывает. Когда убивают Политковскую, а президент говорит о том, что её смерть наносит больший ущерб России, чем её публикации – мне мерзко. Когда убивают Литвиненко, а государство покрывает киллера – мне мерзко. Когда идут погромы в Кондопоге, потому как милиция и местная братва уже давно слилась в единое целое, а городские власти на все закрывают глаза – мне мерзко. Когда едва ли не каждый день я узнаю об убийствах «инородцев» – мне мерзко. И когда я слышу о таких историях, как у тебя – мне тоже мерзко.
- Ну давай только не будем сооружать из этого дела выводы государственного масштаба, — заметил Юрий в свою очередь, — Давай не будем приплетать сюда государство.
- Нет, почему же, — встрепенулся Юденков, — Знаешь, ведь представить, что вся эта история могла произойти на Западе – я не могу. И уж тем более эта битва спецслужб за потоки контрабанды – это уж точно к режиму в стране имеет самое непосредственное отношение. В конце концов, я же говорю о системе. Системе, которая стала формироваться с того момента, когда в стране начались демократические реформы, а у руля осталась советская махровая номенклатура. При Ельцине собственно эта система зародилась, а при Путине – заматерела…
Вообще, Юденков был всегда очень спокоен и сдержан в разговорах – но только не тогда, когда речь заходила о таких вещах. В таких случаях он мгновенно выходил из себя – так было и сейчас. Юденков очень эмоционально и ярко говорил о чиновниках-миллионерах, о бесконтрольности органов, о дедовщине в армии, о философии «свой-чужой» в государственной политике. Он говорил о том, что его волновало. Он говорил – правильно. И Неретин под сутью сказанного готов был подписаться. Но почему-то слушая в эту минуту Юденкова, Юрий внутренне немного поеживался. Ведь…
- Миша, — прервал Юденкова Неретин, — Я конечно вполне согласен с тем, что ты говоришь, но зачем ты это сейчас говоришь? Зачем эти общие критические фразы? Почему мы всегда стараемся критиковать всё в целом? Может потому что так легче? В деле с «Terkoffinvest» ты, конечно, видишь в первую очередь иллюстрацию к государственному устройству, а уж потом конкретных людей. А я – наоборот. Я в первую очередь вижу конкретных людей – конкретных убийц, предателей, воров и коррупционеров. Причем тут система? Она уж точно не играет здесь главной роли.
- Нет, Юра, — с готовностью откликнулся Юденков, — Ты не прав…
- Возможно, — опередил его Неретин, — Возможно. С недавних пор я вообще стал легко соглашаться с тем, что могу быть не прав. Это своеобразная «привилегия» человека потерявшего в жизни всё. Когда человек успешен и удачлив – он редко принимает во внимание возможность своей неправоты.
Юденков внимательно посмотрел на Юрия.
- Ты изменился. Причём сильно. Хотя это как раз очень даже понятно.
- Это точно. Жизненные неудачи заставляют задуматься. А когда человек начинает задумываться – он неизбежно начинает меняться.
Юденков кивнул. Затем снова закурил.
- Я недавно передачу одну смотрел. И там, значит, задавали такой вопрос: хотели бы вы, чтобы ваши дети ради своего благополучия пожертвовали своими принципами. И знаешь, голоса примерно поровну поделились. Одни вполне соглашались с тем, чтобы их дети пожертвовали своими принципами, а другие возражали – мол, деньги-де не всегда приносят счастья. Но никто из них даже не подумал, что смысл человеческого существования может быть вовсе и не в счастье. Хотя мысль эта, конечно, должна казаться просто невероятной. Ведь каждый человек живёт и знает – главное, быть счастливым. Главное – счастье. Разве же можно жить на этом свете и не быть счастливым? Только вот здесь-то всё и кроется. Под сводами такой философии, все моральные принципы человека начинают нещадно крошиться, только лишь эти самые принципы напрямую сталкиваются с добычей столь желанного счастья. А затем и сам человек крошится – если вдруг добыча этого счастья начинает казаться невозможной. Вот и всё. Поэтому мы все и соглашаемся на компромиссы со своей совестью с завидным постоянством – что бы здесь не потерять, чтобы там урвать. Чтобы потом не обидно было, что чего-то там упустил. Компромиссы небольшие, иногда даже совсем не значительные, но – регулярные. И дробят такие компромиссы наши моральные принципы нещадно. Но зато так – и спокойней и теплей. И главное мы ни капельки не теряем своего благополучия (какое бы оно не было – огромное или ничтожное). Только вот забываем мы, что потеря в собственном благополучии – не главная потеря в жизни. Потому как не для этого человек живёт. Не для этого существует. Потери в собственной нравственности – куда страшней. И именно она должна быть двигателем человеческих поступков. Достижение нравственности – а не достижение счастья…
Неретин сейчас фактически повторял мысль, не так давно высказанную ему Варламовым, как свою, но сейчас она уже и была его. К тому моменту как он услышал её от Варламова, Неретин уже дорос до схожей мысли. А по-другому и быть не может. Эту мысль нельзя перенять, до неё можно только дорасти самому. Но даже когда ты к ней пришел – это ещё не всё. Самое трудное – окончательно её для себя принять.
Юденков продолжал молчать.
- Ты со мной не согласен? – спросил, наконец, Юрий.
- Ну не то чтобы не согласен, — немного замялся он.
- А что же?
- Я лучше расскажу тебе одну историю. Был у меня один одноклассник – Витя. Замечательный парень. В школе серебряную медаль получил – у него постоянно все списывали. Институт тоже хорошо закончил, в аспирантуру потом поступил. Еще в институте женился – на однокурснице Оле, девушке умной и скромной. В общем, пара у них была замечательная. Жили, душа в душу. А года через четыре решили они завести ребенка. Но видимо слишком уж у них все было хорошо, чтобы обошлось без беды. Однажды Оля, уже месяце на седьмом, по-моему, пошла в магазин. За продуктами. А когда она возвращалась домой, к ней подошли двое – и предложили отдать кошелек. Оля отказалась. Тогда они решили сами отобрать кошелек, но Оля стала отбиваться. Только вот отбивалась недолго – ее толкнули на землю и несколько раз пнули ногами в живот. Ребенок умер. А Витя затем выследил тех двоих – и зарезал…
Юденков внезапно умолк.
- И что было дальше?
- Его посадили, а она второй раз вышла замуж. Кончилось всё тем, что Витя уже находясь на свободе, вскрыл себе вены. Вот так…
Юденков затушил сигарету и снова взглянул на Неретина.
- Ты вообще понял, к чему я рассказал эту историю?
- Да. Понял.
- И как бы ты поступил на месте моего знакомого?
Неретин покачал головой.
- Не знаю.
- Вот и я не знаю, — после небольшой паузы добавил Юденков.
20
Мельников бегло взглянул на время и прибавил скорость – кажется, он уже припаздывал.
Но это, конечно, не страшно.
Погода была приятная, мягкая, светило солнце, а дела его шли вполне неплохо. Можно было оставаться довольным. Сегодня сыскное агентство «Аякс» получило новый очень серьезный заказ. Клиент – руководитель одной солидной питерской фирмы – заключил с ними договор на “предоставления комплекса услуг по обеспечению безопасности бизнеса”. То есть так это звучит на языке юридического документа, а проще говоря, такой комплекс услуг это своеобразная бизнес-разведка (сбор информации о конкурентах или партнерах) и бизнес-контрразведка (борьба с коммерческим шпионажем, защита информации). Мельников вообще с симпатией относился к таким делам. Они не предполагали ничего сверхъестественного – стандартный комплекс мероприятий, всё как положено, плюс к тому в плане разведки, при его-то связях, сбор нужной информации не составлял особого труда. Правда, вместе с тем, такие дела предусматривали работу в особом режиме, круглосуточном и с деятельностью постоянного оперативного штаба – так собственно и было прописано в договоре – но ведь и оплачивались такие заказы, как правило, очень достойно и щедро.
Так что, в общем и целом, положением дел можно было оставаться довольным.
Правда, в «деле Неретина» – финиш. Клиент все-таки дал отмашку на прекращение поисков Валерия Платова. Собственно сам Мельников его к этом методично и подталкивал – раз за разом докладывая, что по Платову ничего не удается найти. (А по нему ведь действительно почти ничего не было). Но все ж таки он не ожидал, что Неретин так быстро сдастся.
Или просто он собирается обратиться в какую-нибудь другую структуру?
Да нет, на вряд ли.
В любом случае это уже было не его дело. «Дело Неретина» подходило к концу – Мельников сейчас спешил на их последнюю встречу, где он и должен был отдать последние бумаги и документы по этому расследованию.
Вот отдаст – и тогда точно всё.
Мельников ещё раз взглянул на время (нет, не опаздывает, успевает) и включил радио. Включил радио – и сразу попал на короткий выпуск новостей. Выпуск действительно был короткий – о том куда съездил президент рассказали, о том кого убили в Ингушетии рассказали, еще пару слов про Америку было – вот, кажется и всё. Однако дальше стало интереснее. В рамках какой-то передачи появился депутат от правящей партии и стал с придыханием рассказывать об успехах последнего времени.
О многом рассказывал. Об успехах в экономике. О том, что зарплаты и пенсии стали платить. О том, что внешний долг досрочно выплатили. Всё правильно говорил, хорошо говорил. Вспомнил и том, как утихомирили Кавказ – правда, учитывая недавнее сообщение в новостях, эти слова Мельников встретил с легкой усмешкой. Отдельно коснулся и успехов на ниве борьбы с криминалом, здесь ведь тоже похвалиться было чем:
- За эти годы, люди опять стали воспринимать закон как реальную силу. Сколько уже сделано по разгрому организованной преступности. Сколько уже сделано для того, чтобы бизнес в России становился действительно прозрачным. Успехи везде очевидны. И ведь поступательное движение продолжается! Можно с уверенность сказать, что за последние восемь лет Россия сделала огромный шаг к тому, чтобы во главе всей нашей жизни стоял «Закон»…
“Закон” – повторил про себя Мельников и крепко выругался. После завершающей реплики он, до этого абсолютно спокойный, мгновенно вспыхнул. Мельников вообще был человеком достаточно импульсивным, эмоциональным. И при этом с годами эта черта его характера не приуменьшалась, а лишь несколько видоизменялась. Структурно преобразовывалась, так сказать – и во многом, конечно, из-за его профессии. Он мог хладнокровно смотреть на истерзанный человеческий труп, умел в экстремальной ситуации завсегда оставаться абсолютно невозмутимым. Но мог услышать какую-нибудь неосторожную, дурацкую на его взгляд фразу, и совершенно выйти из себя. (Кстати, именно поэтому у него традиционно не ладилось с начальством).
Так было и сейчас.
“Закон” – еще раз повторил про себя Мельников. Нет, уж что угодно рассказывайте, но вот закон – не троньте. Кому угодно рассказывайте – но только не мне. Уж я-то знаю этот закон.
Закон – это когда на всё есть своя рыночная цена, на все услуги есть свой прейскурант. Прослушивание телефонных переговоров – столько-то, наружное наблюдение – столько-то. Открытие уголовного дела – столько-то, закрытие уголовного дела – столько-то.
Закон – это когда воюют спецслужбы и кланы. В рамках перебивания крыши или ещё чего-нибудь.
Закон – это когда в рамках таких войн борются с коррупцией и организованной преступностью. То есть, борются очень избирательно и исключительно по отмашке сверху.
Закон – это повальное и огульное, на всех уровнях, крышевание. От дежурной части ОВД, до ФСБ – каждый крышует своё.
А чекисты это вообще отдельный “закон”. Жаловаться на них бесполезно, потому как они бесконтрольны, потому что они и есть Закон. Мельникову недавно знакомый рассказывал. Задержали, значит, в одном отделении милиции курсанта Высшей школы ФСБ – за то, что он вымогал деньги у бизнесмена. За ним приехали парочка чекистов и те, не обращая никакого внимания на милиционеров стали курсантика этого бить. Бить и приговаривать:
- Ты, сука, сначала говна похлебай, а потом уже крышуй…
Так что вот так.
Вот из-за всего этого Мельников уже четыре года не является сотрудником правоохранительных органов. Потому что опротивело. Потому что достал такой «закон».
Четыре года Мельников уже держался от этого «закона» на расстоянии – и чувствовал себя теперь гораздо лучше, чем раньше. Гораздо…
Под аккомпанемент этих размышлений он незаметно добрался до места его встречи с Неретиным. Мельников припарковался, выключил двигатель, быстро взял папку со всеми бумагами (которая лежала как раз рядом с ним на переднем сидении), а затем вышел из машины.
Мерседес Неретина и собственно его самого он нашёл глазами сразу.
Лицо Неретина было непроницаемо. Оно было будто из камня. Смотреть на такие лица неприятно и тяжело.
Папку с бумагами протянутую ему, он не смерил даже беглым взглядом, сразу бросив на сиденья в машину. Разговаривая с Мельниковым, он глядел куда-то в сторону, почти не переводя на него взгляд.
- Вы говорили, что появились какие-то новости.
- Да. Собственно эти новости подводят своеобразный итог…, — Мельников не докончил эту мысль, но, не делая пауз, продолжил, — В общем, сведения подтвердились – группа киллеров, устроивший расстрел возле кафе “Зимний сад” арестована…
Арестованы. Значит, все-таки арестованы.
- По убийству Мезенцева ничего нового не всплыло? Кто заказчик неожиданно не выяснилось? – совершенно ровным голосом спрашивает он.
Мельников покачал головой.
- Нет. Там глухо. Фактов никаких. Некоторые косвенные данные недвусмысленно указывают на то, что расстрел Мезенцева и Рыкова был организован полковником Воронцовым. Но это лишь предположение.
«В конечном итоге, какое это имеет значение? – подумал Неретин, — Воронцов или кто ещё».
Наверное, это все же неважно. Или важно?
- Что-то ещё? – спросил Неретин, заметив, что Мельников никак не подводит встречу к логическому завершению.
- Да, кое-что есть, — с готовностью подхватил тот.
Мельников не мог отказать себе в желании рассказать про дело
“Terkoffinvest”. Тем более что Неретину, наверное, нельзя было этого не рассказать.
- В пятницу были оглашены приговоры по делу “Terkoffinvest”…. Вас вообще это интересует?
- Да.
- Ну так вот. В итоге осуждено было пять человек. В том числе Мария Сазонова – она получила семь лет колонии…
Неретин резко перевел взгляд на Мельникова. Наверное, впервые за время их разговора Мельников заметил на лице Неретина выражение хоть каких-то эмоций.
Значит правильно, что рассказал…
Неретин, кажется, уже ничего не замечал. Он даже не запомнил, как прощался с Мельниковым (а может и вовсе не прощался?). Сознание как-то расплывалось.
Наконец, хоть как-то сосредоточив внимание на действительности, он бросил взор на свою машину. Нет, мысль о том, чтобы сесть сейчас в этот кусок железа ему показалась невыносимой. Ему нужен был свежий воздух.
Он закрыл дверцу и пошёл.
Вперед. В пустоту.
Шаг, шаг, шаг. Вперёд. В пустоту.
Вот значит, как все закончилось в “Terkoffinvest”. Чистая и наивная девушка Маша Сазонова получила семь лет.
За что? А ни за что.
Но ведь тут-то он не виноват. Тут он совсем не виноват.
Это странное чувство, впившееся в него в последнее время, и сейчас было рядом.
Странное чувство – вины, раскаяния.
Но вот откуда этому чувству взяться? Перед кем вина? Перед кем отчаяние?
Ведь не заставлял он ни Андрея, ни Артема принимать участие в этой разборке с Мезенцевым (и ведь он искренне не предполагал, чем она могла завершиться). Не заставлял и даже не просил.
Откуда же здесь вина?
И перед кем тогда ее чувствовать? И за что?
Не перед Мезенцевым же, устроившим кровавую резню. Не перед предателем Платовым. Не перед государством же, в котором возможно такое круговое беззаконие.
А вот у тебя сейчас нет ничего – перед кем же раскаиваться?
Не перед ними же.
Перед ними – нет.
Но – перед собой? Перед собой, перед своею совестью, разве тебе не в чем раскаиваться?..
Неретин остановился. Поднял голову.
Он стоял перед входом в Александра Невскую лавру.
А он и не заметил. Как он сюда вышел?
Ну как, как. Обыкновенно – если идти от той стоянки напрямик, идти, идти – то все равно сюда должен был выйти. Всё правильно.
Так что стоишь теперь возле входа в лавру. И не зайти – нельзя. Теперь нельзя.
Неретин вдруг вспомнил, что за почти пять лет своей жизни был здесь всего один раз – весной 2004-го, у Влады тогда дед умер и они ходили вдвоём свечку ставить. А больше и не был ни разу.
А сколько всего-то в церквах бывал?
А ведь и не вспомнишь. Ведь не атеист, ведь в бога веруешь и веруешь, наверное, поболей многих. Но в церковь ходить не привык. И чувствовал себя там всегда неловко, неуверенно и неудобно. Что делать не знал, молиться – не умел. Самое близкое приобщение к религии – это час сидения на скамейке перед минской церковью в феврале 2001-го. Час сидел и а зашёл всего на пару минут.
Хорошо, что вот сейчас вспомнил.
Неретину вдруг в голове промелькнула совершенно неразумная и не логичная мысль: а может было бы лучше, если бы тогда задержался подольше в церкви?
Может стало бы лучше, если б задержался тогда?
Но вот сейчас ты стоишь в церкви, стоишь перед ликом Спасителя – и тебе спокойно. Не неловко. Не неуверенно. Не неудобно. Потому что это был не механический поход в церковь. Потому что сам сюда пришёл. Потому что, оказывается, тебе это надо.
Неретин стоял никого не видя и не слыша. Даже почти не думая ни о чём. Просто стоял.
И всё.
А раскаиваться всё-таки есть в чем. Хотя бы перед собой. И, наверное, перед Богом.
Есть в чем. И это уже бесспорно.
Теперь он уже точно знал, почему пришёл сюда…
Но ещё нужно было поставить свечки.
За упокой.
Андрею. Артёму.
За здравие.
Ане. И Маше.
Почему-то именно Маше. А ведь что-то очень верное в той единственной их беседе она сказала, хотя возможно сама об этом и не подозревала. Что-то очень верное эта “глупая” девчонка, сказала “умному” мужчине. Что-то крайне верное, что оценить тогда он не мог.
А сейчас, наверное, уже может.
Наконец Неретин вышел из церкви…
День был солнечный и ясный. Людей в Александра Невской лавре было довольно много – и они всё прибывали. Возле входа в церковь Неретин столкнулся с молодым парнем лет двадцати — двадцати пяти. Из-под расстегнутого легкого плаща виднелась алая майка. На ней красовались четыре буквы – СССР.
Неретин остановился и обернулся. Он держал на этом парне взгляд вплоть до того как тот зашёл в церковь.
В церковь. В майке СССР.
Неретин вдруг почувствовал ужасную, нестерпимую боль. Она начала пронизывать его насквозь. Кажется, от этой боли он превратился в одну до предела натянутую струну, которая вот-вот должна была порваться. Он сжимал кулаки. Сжимал зубы.
Все образы последних месяцев, будто в непрерывном конвейере, всплывали в его сознании. От предавшего Платова до скончавшегося в больнице Артёма. От расстрелянного на месте Андрея, до оставшейся одной Ани. От умершего от рака мальчика Кости, до осуждённой на семь лет ни за что Маши Сазоновой. И дальше, и дальше, и дальше…
Он поднёс со всей силы сжатый кулак к губам. Его почти трясло. Со стороны могло показаться, что его сводят судороги…
Он со всей силы пытался сдержаться. Он укусил свой кулак и до боли стал сжимать челюсти.
Он старался сдержаться. Он боялся, что вот сейчас здесь, разрыдается.
И сил уже не было никаких…
- ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРАНИ!
21
Из записной книжки Юрия Неретина.
Оглядываясь на всю свою жизнь, на все двадцать восемь лет своего существования, я вдруг увидел, что все эти годы я не понимал не только этой жизни, но и самого себя.
В день смерти Артёма, в одном питерском кафе Варламов сказал мне фразу, которую я тогда не воспринял, да и не мог воспринять: “Никакая кара в этой жизни не приходит к нам незаслуженно”. Я тогда был, чуть ли не взбешён этими словами, но нужно было вынести всё то отчаяние последующих месяцев, чтобы их понять.
Сколько тысяч раз с тех пор я прокручивал в своей голове те декабрьские события, в которых погибли мои лучшие друзья. И раз за разом во мне вскипала страшная, непередаваемая ненависть к тем, кто эту бойню организовал. Как же я возненавидел Мезенцева и Платова! А попадись они мне тогда, я бы, наверное, предпочёл не убивать их сразу, на том же месте, я бы, наверное, предпочёл их сначала пытать. Потому как выродки они, а с выродками по-другому и нельзя. Да и, как этих мразей, может носить земля?! Откуда вообще такие мрази берутся?!..
Но вот недавно, перебирая последние годы своей жизни, я ужаснулся. Не знаю точно, каким образом я дошёл до этой мысли (да это и не важно), но когда я задал себе вопрос, а мог ли я оказаться на месте того же Мезенцева, я с ужасом понял, что не могу ответить на него отрицательно. Не могу.
Как это случилось? С чего началось?
Я недавно услышал, а может просто, где-то прочел, такую фразу: “по дороге подлости нельзя сделать только один шаг”. Вот это верно.
Всё ведь начинается с мелочей. С маленькой грубости, с мелкой подлости, с почти незаметной гордости и ничем ни примечательного равнодушия.
А начинается все просто. Сначала ты маленьких человек, которому всю жизнь не везло. Ты не был никогда ни счастлив, ни успешен. И вдруг на тебя сваливается…счастье? Нет, хотя бы просто успех и удача. Да ещё в таких невиданных для тебя масштабах. Ты – рад. Ты чувствуешь и с достоинством повторяешь, что всё это ты заслужил. Окружающие при случае тебя хвалят, ты выслушиваешь все больше лестных отзывов о себе. И ты поднимаешь голову выше. Хоть ты и не в меру скромен, но уже почти уверен, что ты –
человек определенно особенный, ты талантливый, ты отмеченный свыше. На других, менее удачливых, ты уже можешь глядеть, пусть и не свысока, но хотя бы с пренебрежительным снисхождением. Ты этого пока и не чувствуешь почти, окружающие не замечают, но в глубине души ты уже это сознаешь. И получаешь от этого удовольствие.
А жизнь течёт дальше. Теперь ты не просто успешен и счастлив, ты делаешь невероятный скачок наверх. У тебя уже своё дело. То есть, какая-никакая, независимость и власть. Тут, конечно, ещё отнюдь не фривольно. С тобой пока мало кто считается, тебе приходиться обивать пороги солидных и авторитетных людей, услужливо и просительно вести себя с ними. В фирме, твои компаньоны тебя тоже не слишком берут в расчёт. Ты ведь человек в бизнесе новый, некомпетентный, по сути. Но всё это не страшно. У тебя, которого раньше мелкие ничтожества могли спокойно принимать на работу и также спокойно увольнять, появились подчинённые!
Разумеется, попутно с этим твоя фирма всерьёз вязнет в теневых сделках, то есть в том, что более прямые люди назвали бы попросту махинациями. И этот факт – всё немного усложняет.
Но ты – и не поддерживаешь такие действия. Ты против. Другой вопрос, конечно, что ты и не пытаешься изменить ситуацию, а даже более того – внутренне, ты прекрасно осознаешь необходимость таких шагов. Ну и потом, что ты? Ты ведь даже не глава компании, ты лицо вроде бы подневольное, это ведь почти что можно расценить как приказ. И ты сам себе говоришь: “Со скрипом в сердце я готов согласиться”. И ты соглашаешься.
Так продолжается не месяц и не два, теневой сектор в твоей компании всё расширяется – но кто же станет отказываться от денег, которые практически под ногами валяются? Спросят тебя – ты ответишь, что не одобряешь этого. Но тебя не спрашивают, а ты и не говоришь. Твоё “молчаливое противоборство” продолжается.
Но вот в конце четвёртого года существование компании ты становишься (вот оно) генеральным директором. То есть самым главным. А ты – к этому времени уже заматерел. Ты теперь совсем неплохо разбираешься во всех этих делах. Кого угодно можешь за пояс заткнуть.
Ты твёрдо гнёшь свою линию, ты управляешь, ты руководишь. Господи, не прошло еще и пяти годков, как меня гонял, меня обрывал и мне указывал, какой-то местный царек Альберт Александрович, директор кафе в котором я работал официантом. Директор, который по своей хозяйской прихоти, урезал твою и без того копеечную зарплату, мог отчитать и наорать на тебя, ну просто потому, что у него было сегодня плохое настроение. Как же я его тогда терпеть не мог!
И пяти годков-то не прошло, а я уже вычитал из зарплаты своих подчинённых, снимал у них премии, заставлял задерживаться допоздна и при первой возможности отчитывал за недочеты в работе. И отдавал распоряжения и принимал решения убеждённый, что если уж мои решения и не идеальны, то во всяком случае безоговорочно верны. А уж оглядываться вокруг, а уж сомневаться в правильности собственных поступков, можно ли было мне?
Да что уж там при моем директорстве! Когда ещё генеральным был Платов, у нас помню, работал в бухгалтерии один такой Борис Сергеевич Семцев. Мужик седой уже, без пяти минут пенсионер, мне по возрасту в отцы годился. И вот так случилось, что вопрос, решение которого Валера возложил на меня, решён не был. Семцев слегка напортачил в цифрах, но его ошибки – тьфу, ерундой были полной, в основном этот вопрос провалил, конечно, я. Но как же, чёрт возьми, мне не хотелось показаться перед Валерой в столь неприглядном свете! Я обставил дело так, что вся вина была возложена исключительно на Семцева. А уж как я его потом распекал! И, в конце концов, добился его увольнения. И всё это единственно для того, чтобы Валера плохо не оценил мои деловые способности! (А я ведь этому эпизоду тогда совершенно искренне не предал значения, только вот сейчас и вспомнил – настолько мне всё это казалось в ту минуту естественным, нормальным и правильным).
Но это всё ерунда, ведь движение-то продолжается, и ты идёшь дальше. У тебя уже новая просторная квартира, новая машина, о которой ты всегда мечтал. И тут всё в один миг меняется. Твой курс в компании терпит неудачу. Твои конкуренты тебя опередили, они тебя обыграли. И этот твой крах рикошетом задевает многое. В первую очередь – твоё самолюбие.
Ты обижен. Ты оскорблен. Ты разозлён. Жизнь на твой взгляд наносит тебе совершенно не заслуженный удар. Тебе, успешному, обеспеченному, талантливому, умному, здоровому. Какая же это несправедливость! Ты начинаешь ощущать, что судьба перед тобой как бы в долгу. И свою горечь ты топишь в спиртных напитках.
Да, чего уж говорить, времена наступают неважные. Впервые ты по настоящему задумываешься, правильной ли ты дорогой идёшь, и куда собственно эта дорога может привести. Ты начинаешь осознавать, что все это достаточно мерзко. И ты…пытаешься что-то исправить? Нет, продолжаешь пить. Образ думающего, самокритичного интеллигента, несправедливо обиженного судьбой, тебе кажется вполне симпатичным и уютным.
Попутно, что-то продолжает происходить, но это уже гармонично воспринимается с твоим новым образом. Тут ты снова переходишь на откровенно черные схемы (обстоятельства так сложились, ты не мог противиться), там ты изменяешь жене (так уж вышло, у тебя сейчас тяжелый период) и так далее…Ты вмиг, решаешь уволить пятерых сотрудников фирмы – просто так, в связи с военным положением. Тебе говорят, что они ни в чём не виноваты, что так нельзя поступать. Но ты суров, ты руководитель, ты своих решений не меняешь. Почему это ты должен кого-то жалеть? Тебя никто не жалел. Ты-то вот всего сам добился, без чьей-либо помощи. Пусть и они так попробуют. Правда ты забываешь, что ты сейчас такой успешный и обеспеченный, потому, что тебе жутко в этой жизни везло. Забываешь, что тебе везло встречать нужных людей, которые тебе в свое время помогали подняться. Забываешь, что тебе посчастливилось родиться талантливым, поэтому-то ты в свое время и сделал первый успешный рывок. (Потому как в жизни, в принципе не бывает так, чтобы человек добился всего только сам). Забываешь, наконец, что свою сегодняшнюю обеспеченность ты добыл не совсем честным путём. То есть, большую часть своего сегодняшнего состояния, ты попросту наворовал…
Всю свою жизнь человек балансирует между добром и злом, между подлостью и порядочностью. Шажок туда, шажок обратно. Шажок туда, шажок обратно.
Только вот так балансирую, человек зачастую переступает критическую черту. Критическую черту зла, когда возвращение обратно становиться практически невозможно.
А разве сложно её переступить, скажите? Так уж сложно? Отгораживаться каменной стеной от собственной совести дело не слишком хитрое. И не важно, при этом, как та стена будет называться – идеология, приказ, вынужденная мера, правила игры, справедливое возмездие. Не важно. Просто возведя такую стену переступать эту пороговую черту легко – а там уж, за этой стеной, просторы уж ой какие огромные – там можно шагать и шагать. Только вот оказавшись по ту сторону стены, человек теряет в себе значительную долю человеческого. Обратного пути оттуда может уже не быть.
В своей жизни я сделал огромный шаг к злу. Было время, и я уже стоял у черты. У той самой пороговой черты. И стена уже была почти отстроена. И название для неё почти готово.
Убийца Мезенцев, предатель Платов – этих людей я сумел люто возненавидеть. Они, каждый по отдельности переступили эту критическую черту. Но вот сейчас я должен отвечать на самый страшный для самого себя вопрос: повернись всё несколько иначе, не переступил бы и я эту черту?
Разве я к моменту той печальной развязки не достаточно прогнил?
Разве в тот момент, когда я ставил Мезенцеву условия и, никого не спросив, ввязывал своих друзей в настоящую войну, я был лучше? Разве в тот момент, когда я в собственном офисе чуть насмерть не забил Кирсанова (и, наверное, забил бы, не появись тогда Кудашёв), я, в тот момент, был лучше?
Разве я не несся в тот момент к этой критической черте?
А повернись всё иначе? Не появись тогда финансовый директор Волков? Я, гордый, но оскорбленный и имеющий цель, разве не мог прийти к мысли, что в создавшейся ситуации есть всё-таки один выход: убрать Мезенцева, его ближайших помощников в компании, а также его людей в “Rypion”? Нет, может, сам по себе бы и не додумался. Ну а если б выхода другого не было? А если б знал, что в силовых структурах меня точно прикроют, так что риска нет никакого? Долго ли бы я в таком случае сопротивлялся?..
Можно конечно тешить сейчас себя мыслью, что на такое я бы никогда не пошёл. Но вот если совсем уж серьёзно говорить?
Ведь оправдания нашел бы без труда (а оправдания они вообще, легче всего находятся). Все они – плохие люди. Мезенцев вот Корсакова убил. Значит, ничего плохого с моей стороны здесь бы не произошло. Тем более тут же действует суровый закон: не ты их – они тебя. Значит, это практически самооборона. Значит всё справедливо, значит, ты право имеешь.
Нет, я бы, конечно, всё равно сомневался. Но вот принял бы достаточную дозу алкоголя и ничего, решился бы. Наверное.
А разве нет?
Разве я к тому моменту не достаточно был к этому готов?
А Платов? Да, ты верил ему и никогда не забывал, что он твой друг. Да, это так. Но ведь рос уже в тебе бесёнок – ведь ты уже в глубине души начинал его ненавидеть. За то что он противопоставлял тебе себя. За то что он стремился стать первым. За то что эти его действия были тебе неприятны.
Да, конечно, ты сам себе ещё боялся в этом до конца признаться. Ни предательство, ни убийство его не могло тебе прийти в голову – ты не Платов. Всё это так. Но ведь твой бесёнок рос и кто скажет до каких размеров он бы вырос?
Потом я вывел для себя одно важное правило. Мало не совершать преступлений, когда нет ни нужды, ни возможностей его совершить. Мало. Нужно взрастить себе такую душу, чтобы не совершать преступления даже тогда, когда для этого есть и нужда и возможность.
Вот и всё.
И поэтому очередной раз, задавая себе вопрос:
– А был ли я лучше?
Я должен себе же и ответить:
- НЕТ, не был.
22
Неретин прекрасно понимал, что сейчас он, вполне вероятно, последний раз в жизни разговаривал с Владой. Столь же хорошо он понимал и то, что эти минуты отпечатаются в его памяти во всех нужных и ненужных деталях – запомнится и этот белый свитер под горло в котором была сейчас Влада, и её новая причёска, и это кафе, и эта дурацкая музыка и даже влюблённая парочка за соседним столиком. Нет, совершенно точно сказать, что они больше с ней никогда друг друга не увидят было конечно невозможно. Но было ясно, что если они ещё когда-нибудь и встретятся – то случайно, ненароком, уже как совершенно чужие люди. Да они и сейчас встретились исключительно из-за бытовой необходимости, ради того чтобы уладить последние формальности.
Квартиру Неретин оставлял Владе. Квартиру и ещё небольшой счет в банке. Собственно разводясь с ним, она ни на что не претендовала и не хотела поначалу вообще ничего у него брать. Но Юрий последовательно настаивал и, наконец, в последние несколько дней её сопротивление всё-таки было сломлено. «В любом случае, — думал он, — ей это все будет нужнее. И потом, я все равно бы не смог там жить».
Он протянул ей свои ключи от квартиры – она с какой-то неловкостью их взяла.
- Что теперь будешь делать? – осторожно спросила Влада, стараясь переменить эту тему.
- Сейчас к родным еду в Варшаву. Ну а потом…, — он покачал головой, — Не знаю. Во всяком случае, в Петербурге я не собираюсь оставаться.
- В Минск вернёшься?
- Не знаю, — коротко ответил он. — Давай не будем обо мне. Ты-то сама, чем намерена заняться?
- Ну вот послезавтра улетаю с театром в Италию на гастроли. Потом прилетаем, я дорабатываю сезон и все с балетом. А дальше.… Знаешь, у меня после августовской фотосессии были кое-какие предложения в этой сфере, но это так шелуха, не серьёзно все.
- Почему же. Я думаю, в модельном бизнесе ты бы не затерялась. Я же всегда говорил, что такая девушка как ты должна выиграть конкурс “мисс мира” и выйти замуж за английского принца, — грустно усмехнулся он.
Влада тоже улыбнулась.
- А как твоя спина? – спросил он, — Не сильно беспокоит?
- Последнее время сильно. Уже только и жду, когда сезон закончится.
- Понятно. Ну, ты держись, — непонятно зачем произнёс Юра. Эти слова даже ему сейчас показались странными. — Я думаю, ты в любом случае потом найдёшь себе достойное занятие. Ты ведь…, — он замялся. Он хотел сказать “ты ведь у меня умница”, но осекся. Нет, он не стыдился этих слов, он просто подумал, что не может теперь ей так сказать, потому как она уже не его умница, — Ты ведь умница, — все же закончил он.
Только теперь наверное Неретин начинал понимать, что их дорожки с Владой, в самом деле, окончательно расходятся.
Окончательно.
- Я думаю, ты тоже не пропадёшь, — заметила в свою очередь Влада, — С твоим-то талантом и твоими деньгами.
«Каким талантом? Какими деньгами? Впрочем, ладно…»
- Надо будет Аню навестить, — продолжила Влада, — Я ей так постоянно звоню, но надо будет как-нибудь выбраться. Ей же в июле рожать.
- Я завтра в Минск поеду, её навещу.
Они оба умолкли. Наступила пауза. По сути, им было не о чем больше разговаривать. На самом деле и Юрий и Влада чувствовали общую неловкость этого разговора. И в принципе это было понятно – людям после долгих и глубоких совместных отношений вообще не следует больше встречаться. Потому как, если чувства хотя бы одного из них ещё не прошли – то такая встреча будет очень болезненной, а если же чувства прошли у обоих – то просто бессмысленной.
- Ладно, пойдём уже, наверное, — в конце концов, проговорила Влада, — Или ты ещё, что заказывать будешь?
Они вышли на улицу. Молча дошли до стоянки. И наконец – остановились.
Неретин внимательно не нее смотрел.
«Ее глаза, волосы, губы…. Господи, да я же ее люблю!».
Больше всего на свете ему хотелось сейчас обнять ее, прижать к себе и никогда, никогда, никогда не отпускать. Он отчётливо понимал, что обожает её. Она была единственным человеком на этой планете, который ему был нужен.
- Ну, всё тогда, — осторожно проронила Влада, — Нам нужно прощаться.
- Да, нужно, — с усилием произнес Неретин.
Он понимал, что возможно они с ней виделись последний раз, а он даже не знал, что сейчас важней всего было сказать. Неретин даже не знал, уместно ли будет поцеловать её, хотя бы в щеку, или обнять её на прощание. Он как-то совсем растерялся.
- Ну, всё, — повторила она, — Удачи тебе Юра. Прости, что всё так вышло…
- Ты тоже меня прости…
«Всё, всё, теперь уж точно всё, — рассеянно бормотал он про себя, — Я так и не обнял, не поцеловал и даже не сказал ей в последний раз, что люблю её.… Хотя может, этого и не следовало делать. Не знаю».
- Прощай, Юра, — в последний раз проговорила Влада, а затем развернулась и медленно пошла дальше, к своей машине.
На улице начинал накрапывать дождь…
23
Из записной книжки Юрия Неретина
Недавно я пришёл к мысли, что действительная сопричастность человека ко всему происходящему в мире гораздо выше наших обычных представлений об этом. Ничто в этом свете не умирает в себе. Любой дурной поступок, дурное слово, дурная мысль способна пододвинуть другого к тиранству, злодейству или самодурству. Любой дурной поступок, дурное слово, дурная мысль способна ударить рикошетом по тем людям, которые, казалось бы никак с этим поступком (словом, мыслью) не связаны. Следовательно, и виновность человека в происходящем, гораздо шире очевидных результатов его деятельности. Каждый человек сопричастен к происходящему в мире злу, в меру существования в его сердце зла.
* * *
На следующий день, но только вечером, Юрий Неретин подходил к дому, где располагалась квартира Сазоновых. Входил в парадную и поднимался по лестнице он как-то осторожно, неуверенно, как бы одёргивая себя и колеблясь. «Нужно ли?», — сомневался он. Но в ту же самую минуту он знал, что уже не повернёт.
Юрий позвонил в дверь – ему открыла женщина, лет может быть пятидесяти, с проплаканными глазами. Это была мать Маши.
- Добрый вечер, — поздоровался Неретин.
Женщина несколько испуганно глядела на незнакомца.
- Извините за беспокойство. Вы вероятно Нина Анатольевна?
- Да. А в чём дело?
- Ещё раз прошу меня извинить, но просто я знал вашу дочь Машу по работе…
Неретин собственно хотел сразу же протянуть ей пакет с деньгами и кончить на этом, но в глазах Нины Анатольевны вдруг вспыхнул такой живой огонь, будто бы ей только что сказали какую-то радостную новость.
- Вы знакомый нашей Машеньки? Ой, как хорошо! Вы заходите, заходите…
Женщина буквально втащила Неретина в квартиру. В прихожей он заметил выглядывавшее из комнаты юное личико – девочки лет четырнадцати-пятнадцати (по-видимому – это была сестра Маши), она настороженно и даже враждебно глядела на гостя. Нина же Анатольевна не останавливаясь протащила Юрия на кухню и стала предлагать ему чая.
- Нет, спасибо. Я просто хотел…
- Нет, нет, вы не думайте, — горячо перебивала Нина Анатольевна, — Вы нас совсем не побеспокоили. Наоборот, мне даже приятно, вы не думайте… Вас кстати, как зовут? А то я вас совсем заговорила, а имя даже…
- Извините, не представился – Юрий Неретин.
- Да что вы, да вы не извиняйтесь Юрий… как вас по батюшке?.. Можно просто?.. Ну просто так просто… Вы значит друг нашей Машеньки? Как хорошо! Вы правильно сделали, что пришли. Я и всегда старалась вникать в жизнь детей – и друзей чтобы их знать, и вообще.… Ведь так и надо, правильно?
- Да, конечно. Только я…
- Вы значит друг её? Вот хорошо, что пришли. А то говорят – как у человека беда, так и друзей нет. А вон видите оно как? Вы вот пришли…
Было видно, что Нина Анатольевна в сильном возбуждении, близком к помешательству. Разумеется, причиной тому был не Юрий.
- Так вы стало быть по фирме её знали?
- Да, по фирме. Я хотел…
- Скажите, — снова перебивала Нина Анатольевна, — Вы ведь тоже считаете, что это ошибка? Вы ведь тоже считаете, что она ни в чём не виновата?
- Разумеется.
- Ну конечно, ну конечно! Ведь так и быть должно. Я только узнала о том, в чём её обвиняют, сразу сказала – не верю. Кто бы чего мне не говорил – не верю. Мои дети никогда не были и не будут преступниками – не так я их воспитывала…
- Нина Анатольевна, вы кассационную жалобу подавали? – спросил Юрий.
- Жалобу? Подавали. Подавали, и прошение о помиловании писали. Нет, не может быть, чтобы там не разобрались. Должны разобраться, обязаны. Я вот может и не очень умна, институтов не заканчивала – а всё равно вижу, что не виновата она. Так то я – а другие и подавно должны в этом разобраться. Это моя Машенька-то преступница? Да кто в то поверит? Да она и в школе всегда отличницей была, у меня куча её похвальных листов лежит, грамот. И в олимпиадах школьных участвовала и закончила тоже – с медалью. В институт поступила. Она же такая умница.… А характер какой золотой? Добрая, внимательная, скромная, отзывчивая. Да таких девушек теперь и нету – ну вы же сами знаете. Бывало с деньгами худо у нас, я уж чего-нибудь наскребу на обед, приготовлю разделю на всех – выходит мало, конечно – и вот Маша всегда свою порцию младшеньким отдавала. Ничего, говорит, мама, мне и так худеть надо. Худеть. А сама – ну вы ж её знаете – тоненькая, стройная, как тростиночка. И так бывало по нескольку дней – я уже начинала сама заставлять её. А уж когда работать пошла, как она из себя жилы тянула нам помогала.… Да тут и не объяснишь даже – она наверное всё нам отдавала, ничего себе не оставляла. Это же такая девочка!.. Нет, нет, верю, всё образумится, Бог милостив. Он не допустит такого…
Неретин видел, как с каждым словом менялась Нина Анатольевна: в её глазах появились слёзы, которые начинали медленно скатываться по её щекам, а голос становился всё приглушённее.
- А знаете, какая она сильная девушка? Я вот на свидании с ней была, спрашивала, мол, как ты доченька? А она мне и говорит, бодро так главное: «Мамочка, у меня всё хорошо, я ни в чём не нуждаюсь». И если, говорит, меня осудят – то вы сильно не переживайте. И не такое с людьми случается и то живут. Значит, говорит, так и надо. Представляете? Значит, так и надо. Нет, нет, всё должно разъясниться. Ведь может же такого быть, чтобы какой-то человек нарочно хотел ей зла. Нет, быть такого не может. Все же люди, все же видят какая она, все же должны понять, что она не виновата…
- Нина Анатольевна, — твёрдо произнёс Неретин, стремясь перейти непосредственно к делу, — Я хотел бы оказать кое-какую материальную помощь вашей семье. Вот – здесь двадцать тысяч евро.
Он положил на стол перед ней полупрозрачный пакет с завёрнутыми туда деньгами.
- К сожалению, это всё что я могу…
Можно было не сомневаться – Нина Анатольевна в эту минуту не услышала ни названной суммы, ни сожалений Неретина. Она лишь разобрала, что ей пытаются дать денег – и это её почти рефлекторно насторожило.
- А не надо, я думаю, не стоит, — замотала она головой, — Мы может быть люди и простые, но сможем как-нибудь и сами заработать. Что ж, всегда перебивались – и сейчас перебьемся. Зачем же нам это? Нет, нет, не надо…
Нина Анатольевна отказывалась вовсе не потому что считала неприемлемым брать эти деньги, не из-за гордости и не потому, что хотела соблюсти какие-то приличия. Просто её пугала сама ситуация и она не знала правильно ли будет принять деньги. Нина Анатольевна боялась, что она, чего-то недопонимая, сделает ошибку, что она возьмёт деньги – а деньги брать бы и не стоило.
- Нина Анатольевна, я очень вас прошу – не огорчайте меня отказом. Поверьте, я просто хочу вам помочь. Поверьте и в то, что намерения мои абсолютно искренни. Более того, я буду считать, что принимая мою помощь, вы мне делаете услугу, а не я вам…
Нина Анатольевна пыталась говорить, но, видимо из-за воздействия слёз, не перестававших катится по её щекам, выходило у неё что-то всё более бессвязное, так что почти ничего разобрать было нельзя. Неретин же, боясь, что она начнёт сейчас категорически отказываться от денег, встал и строго проговорил:
- Прощайте, Нина Анатольевна. Мне пора.
- Стойте, — вскинулась наконец она, придерживая его за рукав, — Спасибо вам, вы знаете – спасибо. Я может, чего-то не так говорю, а это всё оттого, что я глупа и многого не понимаю – вы уж не судите строго. Я вот знаете, каждый день Богу молюсь, — продолжала она, уже не глядя на Неретина, отпустив его руку и снова опустившись на стул, — Каждый вечер молюсь, чтобы её отпустили. И даже знаете что, даже иногда думаю, пускай бы я и вовсе её больше никогда не увидела. Пусть бы жила она в какой-нибудь Австралии, и я бы просто знала, что у неё всё хорошо, что она счастлива. Один бы раз, может, мне позвонила – и будет. И не надо меня баловать. Только бы знать, что у неё всё хорошо… Доченька, доченька моя, родненькая, ненаглядная моя.… Не может же такого быть.… Не может же быть, что б не разобрались…
Неретин знал, что не найдёт сейчас в себе никаких сил для того, чтобы начать успокаивать эту женщину. Он просто не представлял, что в такую минуту можно сказать, он просто не представлял, какие слова могли бы сейчас подействовать. И главное, у него не было никаких сил произносить эти слова вполне убедительно.
Поэтому Неретин незаметно вышел из кухни, а затем и из квартиры. Он понял, что сейчас Нина Анатольевна говорила, в общем-то, не с ним.
* * *
Неретин ощущал такую тяжесть, что сделав несколько шагов, осел на ступеньки лестничной клетки прямо перед дверями квартиры Сазоновых. Он даже не думал ни о чём в эту минуту – сейчас он вряд ли был в состоянии думать. Так что он просто сидел, смотрел перед собой и дышал.
Вдруг Неретин услышал движение сзади – голову он не повернул, но этого и не нужно было – к нему подошла младшая сестра Маши. Та самая, что выглядывала из комнаты, когда Юрий заходил с Ниной Анатольевной в прихожую.
- Здравствуйте, — со слегка сбившимся дыханием произнесла она, — Хорошо, что вас догонять не пришлось. Меня зовут Вероника.
- Здравствуйте, Вероника.
- Я хотела вас поблагодарить за помощь и попросить не обращать внимания на поведение мамы – она не в себе теперь, вся на нервах. Вам вовсе не нужно было выслушивать всё это…
- Я всё понимаю. Ничего страшного.
Вероника присела на ступеньки рядом с Юрием.
- Скажите, — начала она, — Вы же с Машей не по работе в «Terkoffinvest» знакомы? То есть, я хочу сказать, вы же не в одной компании работали?
- Нет.
- А где вы работаете?
- Я был главой ЗАО «Inkober».
Вероника – знала это название лишь понаслышке. Без какой-либо конкретики.
- Вы близко знакомы с Машей?
- Нет, не близко.
Вероника помолчала.
- Вы извините, что я вас так расспрашиваю. Просто знаете…. Мы… Нам не к кому обратиться. Скажите, может быть, вы посоветуете нам что-нибудь? Ведь можно же ещё что-то сделать, не может же быть, чтобы было нельзя. Может взятку кому надо дать? Говорят, за досрочное освобождение можно дать взятку…
Порыв этой смелой пятнадцатилетней девчонки, обращавшейся к чужому, незнакомому человеку и рассуждавшей сейчас о взятках (которые она к своему счастью никогда не давала, и которые были невозможны в принципе – у её семьи на это попросту не было денег) Неретин чувствовал очень живо. Равно как чувствовал он и то, что она сейчас и вовсе не просила его совета. Она – просто молила о помощи. И молила о помощи его – просто потому, что больше было некого.
- Ну так как? Вы ничего не знаете? Вы ничего не подскажите?..
Да, сейчас, на самом-то деле, она молила о помощи. И то, что он был чужим человеком, не имело никакого значения.
А он – что он мог сделать?
Не было у Неретина никогда ни связей, ни знакомых того уровня, который понадобился бы в этом деле. А те связи и знакомые что были – уже не имели никакого значения. Потому как не было у него уже ни статуса, ни денег.
И даже не в очевидной безнадёжности было всё дело. (В конце концов, у него в любом случае больше возможностей, чем у несчастной семьи Сазоновых). Главным было то, что Юрий не хотел себя ничем связывать. Не с Сазоновыми, конечно, но – с жизнью.
Он ничем не хотел связывать себя с этой жизнью.
Но ничего так и не сделать – ему в данную минуту показалось просто невозможным. Уж не надо было изначально приходить, не надо было давать денег, не надо было касаться этой темы. А если же пришёл – то не сворачивай на полпути. Нельзя так. Нельзя быть порядочным лишь до определённой степени.
И потом, Юрий чувствовал себя каким-то невообразимым образом связанным и с Машей и теперь уже с её семьёй. Неретин не знал, с чего и когда это началось – но ему казалось удивительно не безразличным всё происходившее с этой едва знакомой ему девушкой и её семьёй. Почему так было – оставалось для него загадкой.
- Вероника, — повернулся к ней Юрий, — Я ничего не могу вам обещать. Но если, что-то удастся сделать – я позвоню.
- Спасибо, спасибо вам за всё, — взволнованно благодарила она.
- Да, ещё, — проговорил Неретин, — Куда Машу должны отправить?
- В Мордовию.
Он кивнул.
- Вы что-нибудь знаете…, ну об этой колонии? – осторожно спросила Вероника.
Он отрицательно покачал головой.
- До свидания, Вероника…
* * *
Когда Вероника Сазонова вернулась в квартиру, то она ещё долго успокаивала навзрыд рыдавшую мать, сама попутно плача.
Они не знали, что с Машей после первого же допроса случился обморок, они не знали, что в эти месяцы она переживала, и что ей ещё доведётся пережить в будущем. В полной мере, они этого просто не знали. Но и того, что они знали – было более чем достаточно. Более чем достаточно, чтобы стать мучительной, постоянно кровоточащей раной для всей большой семьи Сазоновых на долгие годы.
Страшней всего было то, что всё худшее для Маши было ещё впереди. Впереди – было отчаяние.
24
Ох, это забытое чувство первого свидания и приготовления к нему! До чего же это неповторимо! В нём есть и таинственность и новые впечатления и свежие ощущения и предвкушение всего этого – что может быть лучше? Ты узнаёшь нового человека, видишь что ты ему нравишься и стараешься понравиться ещё больше.
Насколько же сильно она успела всё это забыть!
Влада вот уже несколько часов крутилась перед зеркалом, делая себе макияж и стараясь подобрать лучшее платье. И не забывала – поглядывать на часы.
Сегодня – был её законный выходной день. Утром Влада долго спала, затем наконец поднялась, приняла душ, позавтракала и – занялась генеральной уборкой. Не заняться было нельзя – беспорядок в квартире достиг критической отметки. (Юра вообще за эти месяцы хоть раз убирался? подметал? протирал пыль?) Вот что бывает, когда мужчина живёт один.
Короче говоря, убила на этом половину дня, но во второй половине – и было-то самое главное. На вечер у неё было назначено свидание. Первое после развода. Первое за последние пять лет.
Он – успешный юрист, кажется даже владелец консалтинговой фирмы. Ему немногим за тридцать, он высок, строен, элегантен. Очень хорош собой.
Влада была всецело поглощена выбором наряда и макияжем и всё это – уже доставляло ей удовольствие. Подзабытое за годы замужества чувство – желание произвести впечатление – снова бурлило в ней.
Нет, это конечно не значило, что во время замужества она не следила за своей внешностью. (Из всего женского состава театральной труппы она, пожалуй, лучше всех одевалась, лучше всех следила за своим внешним видом). К тому же с мужем она часто появлялось на разных солидных вечерах и церемониях – где она всегда старалась произвести впечатление. Но тогда она старалась произвести впечатление вообще, а теперь – на конкретного человека. Такая цель мобилизует. Как говориться, почувствуйте разницу.
Именно этого она была лишена в браке – необходимости нравится кому-то конкретному. (Ведь какой был смысл пытаться нравиться Юре – он и так её муж, он и так её любит).
Иногда это всё-таки утомляет.
Но теперь – другое дело.
Во что же одеться? Может костюм? Это красиво, но сегодня – не подойдёт. Это чёрное платье? Нет, надо бы что-нибудь поинтересней.
А может.… Или…
Вот, нашла! Это платье будет идеально – белое, довольно короткое, обтягивающее, очень эффектное. Юра тоже говорил, что в нём она безумно соблазнительно выглядит. Стало быть, решено.
А вот он уже звонит. Он уже возле её дома. Быстрей, быстрей!..
Последний раз глянула в зеркало – и осталась довольна. Сама себе нравлюсь.
И дальше, дальше…
Его комплименты, его взгляд – и то и другое ей приятно. И вот они уже в каком-то дорогом ресторане.
Он – всё-таки очень хорошо собой. И есть в нём что-то такое печоринское – сильное, гордое, самоуверенное, едва ли не презрительное – но очень привлекательное и очень притягательное.
Вечер всё же чудесный. Уже казалось и забыла, как нужно вести себя на таких свиданиях – ан нет, не забыла. Улыбка, усмешка, точное замечание. Немного кокетства, немного жеманства, умелый флирт – но всё это зная себе цену, с уверенностью, даже с превосходством. Умение держаться, умение производить впечатление на мужчин – это бесспорно искусство.
А вечер всё же неплох. Есть в этом что-то опьяняющее.
Да, время пролетело незаметно. Вот он уже довозит её до дома, проводит до дверей её квартиры. Поцелуи, поцелуи, в машине и здесь. Дальше? Нет. На этом вечер должен закончиться.
Но…
Он снова приближается, целует нежно в шею, снова и снова и.… Даже дыхание на секунду перехватило. Нет, это выше её сил.
В квартиру зашли вместе.
* * *
Насколько же иначе воспринимается действительность утром в сравнении с вечером. Утро – это всегда восприятие с чистого листа, без тумана чувств и наслоения мыслей текущего дня.
Утром Влада открыла глаза, огляделась вокруг, воспроизвела в памяти вчерашний вечер, схематично вспомнила всю свою жизнь и – всё это ей не понравилось.
Стало вдруг горько. Стало гадко.
Не было вчерашнего опьяняющего азарта, не было таинственности новой встречи, новых чувств. А был лишь чужой мужчина в твоей постели, ты двадцатисемилетняя, твоя неустроенная жизнь и необходимость начинать всё сначала.
И в такую минуту надо же ещё и говорить что-то и реагировать как-то. Он – ещё и с объятиями и с поцелуями лезет. Боже мой, не показать бы только, что всё это тебе уже противно. Не показать бы ни тоном, ни жестом. И – побыстрее бы выпроводить.
Оказывается, этот «вчерашний Печорин» — всего лишь примитивный идиот. Не больше.
Его наконец выпроводила. Допила кофе. А потом ещё долго стояла под душем, будто бы пытаясь смыть всё своё теперешнее состояние.
«Молодец Влада, молодец, — с ехидством повторяла она себе, — И для этого что ли ты разводилась? Ты ведь не девочка, тебе через месяц двадцать семь будет, тебе неплохо было бы уже и детей рожать.… А Юра? А будет ли кто тебя любить, так как он?.. Он может быть завтра возьмёт и застрелится, а ты…»
Душ не помогал. Напротив, от роя всех этих мыслей становилось только хуже.
На работу не пойду. Не заставлю себя. Единственное на что есть силы – лежать и не шевелиться.
Зачем вчерашнее? Зачем всё это? А зачем последние семь лет, да даже не семь, больше? Зачем? Это была вся её наиболее сознательная жизнь и вся она теперь зачёркнута.
И любовь, и профессия, всё зачёркнуто.
Всё зря!
25
Через двое суток после своего последнего разговора с Владой, Неретин уже был в Минске.
Город, в котором он родился и вырос, почти не изменился за эти шесть лет. Вот Национальную библиотеку построили, вот новые станции метро открыли – навскидку, Неретин более ничего нового и не замечал. Здесь конечно жизнь была гораздо более размеренной, нежели в том же Петербурге – ритм другой. Минск этим скорее больше походил на провинцию.
Да, город не изменился. Он был всё тот же. И Неретину почему это казалось странным. Ведь он успел за эти шесть с лишним лет прожить целую жизнь – и даже не одну, а сразу несколько. И даже они теперь были в прошлом. А город – не изменился.
И главное, он никак не мог отделаться от одной мысли: чтобы было, если бы он в своё время не уехал в Петербург?
- Ой, Юра, привет, — вдруг раздалось рядом.
Он обернулся. Перед ним стояла молодая женщина с сумочкой в одной руке и полупрозрачным мешком с продуктами в другой.
- Ты меня не узнал?
- Нет, — честно признался Неретин.
- Лиля Сивакова, помнишь такую? Мы с тобой вместе в кафе “Рубин” работали.
- Да, да, конечно, помню. Здравствуй Лилечка. Я тебя, в самом деле, не узнал.
- Ну да, в общем, меня многие не узнают. Я же прическу сменила и в белый цвет перекрасилась, — пояснила она, — А я тебя тоже не сразу узнала. Ты сильно изменился, очень сильно.
- Ну, бывает, — пожал он плечами, — Как ты вообще?
- Да нормально.
- Замуж ещё не вышла?
- Ага, выйдешь тут, — усмехнулась Лиля.
- Понятно, — кивнул Юрий, — А работаешь ты сейчас где?
- Сейчас в казино работаю. А вообще за эти годы, где меня только не носило. Вспоминать устанешь. Ну а ты то что? Я же слышала, ты известным писателем стал?
- Да ну, каким ещё известным писателем? Так книжку одну выпустил.
- А работаешь где?
- Да, сейчас, в общем, нигде. А раньше журналистом в питерской газете.
- Ну все равно здорово. Журналистика это здорово. Я всегда знала, что ты далеко пойдёшь, — заметила Лиля, — Ну ладно, я вон, уже вижу, мой автобус едет. Пойду я.
- Ну давай. Приятно было тебя увидеть…
- Тебя тоже, — откликнулась она, — А кстати, ты Федю-бармена помнишь?
- Да, конечно.
- Он умер же полгода назад. Рак желудка, говорят.… Ну всё, ладно, мне бежать надо. Удачи Юра…
Договорив последние слова уже на ходу, Лиля побежала штурмовать переполненный автобус. А Юрий остался стоять на том же месте.
Федя умер. Это было как-то странно и нелепо. Молодой парень – и такой диагноз. О, Господи…
Юрий не заметил, как в него врезалась пожилая женщина с огромными сумками в руках. По совершенно естественной инерции она начала монотонно возмущаться:
- Стал тут как столб.… Не видишь, что ли что люди идут? Глаза разуй хотя бы. Стал он тут…
«Федя умер, — тяжёлым эхом отдавалось в сознании Неретина, — Не много ли всего происходило рядом?»
Неретину сейчас вспомнилось, что когда он в прошлый раз был в Минске, он почему-то захотел разыскать Дмитрия Филиппова. Того самого соседа снизу, который постоянно слушал Высоцкого и был мастером изящных тостов. В той старой квартире его уже не было (что, впрочем, было естественно), новые жильцы о нём ничего не знали. Тогда Юрий решил зайти к Яковенко, в надежде, что хотя бы они что-нибудь о Филиппове знали. Вот и зашел.
Галина Аркадьевна – добрая и вежливая женщина – встретила его очень хорошо, много расспрашивала, поила чаем. Юрий мало надеялся, что она будет что-то знать, однако Галина Аркадьевна знала. В 2005 году Филиппов погиб. Из окна выбросился. Вроде бы перед этим был длительный запой – но ничего точно не известно. Только самые общие факты.
Вот так вот. Из окна выбросился. А за три года до этого он говорил: “Я научился воспринимать жизнь, как священную обязанность каждого гражданина…”.
…Юрий повернул к магазину. Он собирался идти к Ане – так что нужно было хотя бы фруктов купить.
26
Родители Ани сильно изменились – за последние пять лет они очень постарели, очень сдали физически и в результате выглядели теперь гораздо старше своих лет. Выдав дочку замуж, Марья Андреевна остро ощутила свою ненужность. Она поняла, что смысла в её жизни больше не оставалось. Не было больше рядом с ней человека, о котором нужно было заботиться, которого нужно было любить. Дочь выросла, устроила свою жизнь и даже уехала из города – и единственная мысль, поддерживавшая в Марье Андреевне интерес к жизни, была надежда на то, что она тоже уедет в Петербург и будет помогать Ане нянчить детей. (Аня знала об этом и поэтому очень хотела перетянуть мать к себе).
На Сергея Арсеньевича отъезд дочери тоже очень подействовал. Он и без того сильно пил, но раньше хотя бы поддерживал себя необходимостью зарабатывать и поднимать дочь на ноги. Теперь же – исчезли последние внутренние преграды. Он стал хлестать водку уже совершенно бесконтрольно. Пошли страшные запои.
Одновременно с этим, отношения между Сергеем Арсеньевичем и Марьей Андреевной стали просто невыносимыми. Что тоже было, в общем-то, понятно – единственное, что объединяло этих столь разных людей, была их дочь. Теперь же, дочери рядом не было.… В итоге, едва ли не через день кто-нибудь из них в пылу скандала хватался за нож – и это было удивительно, что они ещё до сих пор друг не убили. (К счастью Ани, она о таких крайностях ничего не знала).
Всё поменялось после возвращения дочери. Прочувствовав пережитую Аней трагедию, и Сергей Арсеньевич и Марья Андреевна стали резко преображаться. В их жизнедеятельности снова появился смысл – было кому помогать, было кого любить, о ком заботиться и кого поддерживать. Марья Андреевна, кажется, даже помолодела, а Сергей Арсеньевич не то чтобы бросил пить, но по крайней мере норму теперь старался не превышать. Их отношения стали вполне мирными, терпимыми и в душе они сами этому были очень рады.
* * *
Юрий не знал, что говорить. Он спросил у неё про здоровье и на этом по сути всё. Через каждые несколько фраз повисали паузы. Аня жила у родителей. Квартирка была маленькая, тесная. Наверное, эта обстановка тоже на немного давила на Неретина.
- Тебе Влада привет передавала, — выговорил он.
- Да, — кивнула Аня, — Она мне не так давно звонила.
Оба умолкли.
- А чем ты думаешь заниматься? – спросила затем она.
- Не знаю, — пожал он плечами, — Я даже всерьёз об этом ещё не думал…
Фактически с нулевой амплитудой беседы они просидели больше полутора часов, хотя никто из них не изъявлял желание разойтись. Кажется, так и должно было быть. Казалось, что даже просто находиться вместе в одном помещении – правильно.
Однако его уже подгоняло время – он должен был успеть на вечерний поезд до Питера.
- Аня, мне, наверное, уже пора, — начал Юрий, — Но перед тем, как уйти, я хотел ещё кое-что тебе сказать. Аня, я хочу еще раз извиниться перед тобой за всё. За всё что произошло. Я очень хотел бы жить, зная, что хотя бы ты меня простила…
Аня долго глядела в глаза Неретину.
- Юра, — наконец произнесла она, — Мне не за что тебя прощать – я на тебя зла не держу. И не кари себя. В том, что произошло, ты не виноват…
Она отвела взгляд и прикусила губу. Она была готова сейчас заплакать.
Неретин приблизился к Ане и взял за руку. Ему нужно было что-то ей сказать, но ничего выдавить из себя он не мог.
- И ещё, Юра, — снова подняла она на него глаза, — Я хочу, чтобы ты был крёстным нашего ребенка. Ты согласен?
- Да Аня.… Для меня, на самом деле, это очень многое значит.
Неретину было тяжело говорить, тяжело на неё смотреть и он потихоньку постарался отвести взгляд…
Никто в целом мире не мог в полной мере осознать, сколь тяжело Аня переживала потерю мужа. Чтобы это хотя бы чуть-чуть осознать, нужно было хотя бы понимать, что он для неё значил.
Она влюбилась в Артёма так, как только могла влюбиться восемнадцатилетняя девушка, никогда не видевшая в своей жизни ни удовольствий, ни радостей, ни благополучия, ни счастья. Она влюбилась не просто в него, она влюбилась в большую светлую мечту о счастливой жизни, о тёплых человеческих отношениях. И Артём стал олицетворением этой мечты. Он был для неё всем. В её жизни, по сути, не было никаких основательных увлечений или интересов (во всяком случае, они были не важны для неё) была только любовь к Артёму. И с каждым днём она любила его всё больше.
То что случилось в декабре – стало для неё невообразимым кошмаром. Её тогдашнее состояние была за гранью разумного понимания человеческих страданий. Нет никаких сомнений, что если бы Аня не была беременна – она бы убила себя. А так, у неё всё-таки оставалось ради чего выживать и жить.
И сейчас Юрий Неретин примерно уже представлял, что ждало Аню в будущем. Он представлял, как тяжело ей будет одной, он понимал, что она наверняка наглухо замкнётся на своём ребёнке и что она никогда не устроит свою личную жизнь. Потому что не захочет, да и просто не сможет.
И ещё потому, что она только что сказала “нашего ребенка” с той интонацией будто бы Артём был жив.
Будто бы он был жив.
* * *
Меньше чем через час, Юрий Неретин уже сидел в вагоне поезда идущего на Петербург. Он, не отрываясь, смотрел в окно, наблюдая за периодически сменяющимися там пейзажами.
Сколько же всего произошло с тех пор, как он в первый раз в поезде Минск-Санкт-Петербург уткнулся в эти пейзажи? Наверное, слишком много всего. Гораздо больше, чем человек в состоянии понять.
27
Из записной книжки Юрия Неретина.
Не помню, когда точно это произошло, кажется где-то в ноябре 2000-го. Я тогда случайно повстречал одного своего знакомого Сашу Концевого (я его со школы знал, он был на два года меня младше). Так вот встретились мы, разговорились. Я о себе сказал пару слов, он о себе. Выяснилось, что учится он на юрфаке (ах да, я же и раньше знал, забыл просто).
- Ну и куда думаешь идти после окончания? – спросил тогда я.
- Точно пока не решил. Но возможно пойду в КГБ. Даже, скорее всего так и сделаю.
Я несколько удивился. Надо сказать, что Сашу я всегда знал как человека достаточно мягкого, доброго. Раз уж он пошел на юрфак, я был почти уверен, что он выберет себе путь адвоката – никак не чекиста.
- И чего это вдруг тебя туда понесло?
Александр, как вполне разумный и практичный человек, объяснил свой выбор. КГБ – элитная организация (туда ещё попробуй попасть), им полагаются различные льготы, привилегии (оклад, опять-таки, очень достойный).
- Но Сашка, — возразил тогда я, — Всё это конечно так. Но тебя не смущают возможные моральные неувязки?
- Какие еще моральные неувязки? – удивился он.
Надо сделать небольшое отступление. Ведь заговорил я о моральной стороне вопроса не просто так – Александр, помимо того, что был человеком весьма мягким и добрым, был ещё и человеком, если можно так выразиться, исключительной порядочности. (По-крайней мере я знал его именно с этой стороны). Я же, хоть и не испытывал каких-либо особенных предубеждений именно к работе Комитета Государственной Безопасности, однако ж всё-таки видел предполагаемые подводные камни, в возможной будущей профессии Саши.
- Я так и не понял, что ты имел ввиду? – снова спросил Концевой.
- Попробую объяснить, — начал я, — Например, милиция, органы правопорядка, в своей деятельности руководствуются законом (по крайней мере, так должно быть). А сам закон, как свод нормативных актов, моральным принципам не противоречит (по крайней мере, не должен). С другой стороны КГБ – это спецслужба, а спецслужбы (любые спецслужбы, будь-то КГБ, ФСБ или ЦРУ) руководствуются не законом и уж тем более не моральными принципами, а интересами государства. А эти интересы, не могут, время от времени, не пересекаться, как с законом, так и с моралью.
- Я всё же не совсем понимаю твою мысль…
- Постараюсь выразиться проще, — с готовностью продолжил я, — Ну все же знают, сколько различной грязи числиться за любой из спецслужб. А вдруг, предположим, тебе придется участвовать в политическом убийстве. Оно, конечно, будет прекрасно вписываться в структуру интересов государства (а откровенней говоря – правительства), но ведь оно будет не законным. Оно будет являться преступлением. Тебя такая перспектива не пугает?
- Ну, это слишком уж гипотетическая ситуация, — отмахнулся поначалу Саша.
- И всё же, — настаивал я, — Вдруг тебе будет поручено участвовать в политическом убийстве. Что ты тогда будешь делать? Тебя это вообще не пугает?
- Нет, не пугает. Ну, это ведь работа. Как бухгалтеру поручают разобраться с цифрами, так и…
Я был тогда поражен. Передо мной стоял мой старый знакомый, которого, казалось, я вполне неплохо знал. Нет, он ничуть не изменился: он все такой же сторонник здорового образа жизни, он не пьет и не курит (и с некоторым негативным предубеждением относиться к людям, у которых эти вредные привычки присутствуют). Он все такой же искренний сторонник традиционных семейных ценностей, он ценит в людях честность и порядочность (и сам старается этим канонам следовать), он очень вежливый и деликатный человек в общении (и, кстати, категорически не приемлет употребление нецензурной брани). Да и вообще, при всем желании, я о нём и плохого слова- то сказать не мог! И вот этот самый человек, сейчас с легкостью говорил, что работа есть работа, какая бы она не была.
Я ещё понимал, когда в КГБ попадали после службы в органах МВД или после армии, или по семейной традиции, или просто потому, что всегда об этом мечтали. Но вот так вот, из трезвого расчета девятнадцатилетнего юноши!
- Ты вообще сейчас серьезно мне отвечал?
- Да, — кивнул Концевой, — Серьёзно.
Для меня это было просто удивительно. Я не стал тогда продолжать разговор, потому как Концевой всё равно бы, не уловил, в чём заключалась его суть.
Только вот теперь, я понимаю, что всей сути той беседы не уловил в тот момент и я сам. Это был разговор не о необычном выборе юноши, который (выбор) не подходил ему (юноши), хотя бы из-за его склада характера. Это был разговор о том, как зарождается в человеке зло. На редкость многозначный разговор.
С тех пор минуло почти шесть лет. Я не знаю где сейчас Александр Концевой и что с ним. Не знаю, пошёл ли он работать в КГБ, не знаю, сталкивался ли он с теми противоречивыми ситуациями. Может он и не работает, может и не сталкивался, может и не столкнётся никогда. Но, боже мой, сколько же, в девятнадцать лет, он отводил места для зла в своей душе!! И надо было – всего лишь прикрыться возможной служебной необходимостью (всего лишь!).
Этого момента я тогда не понимал. Как не понимал и того, что у меня для зла места в душе тоже было достаточно – а с каждой жизненной удачей (в личной ли жизни, в карьере ли) границы этого местечка в душе только расширялись.
(Ведь, к сожалению, неудачи и те, не всегда нас чему-нибудь учат, удачи же – вообще никогда).
Я стал прозревать только в эти последние пять месяцев.
Эти последние пять месяцев… Мне понадобилось жить, мечтая о смерти, чтобы понять, как человек становится добрым и как злым, чтобы понять, что действительно важно в этой жизни, а что не совсем, чтобы понять, для чего человеку нужно жить и ради чего умирать…
Наверное, по-другому нельзя. К сожалению по-другому почти не возможно. Нужно оказаться на самом дне, чтобы начать прозревать. А прозрение – дело медленное, но – верное.
Верное.
Я извлек много уроков. Я многое понял. Мне осталось только принять, принять самое главное. От того смогу ли я это принять зависит моя дальнейшая судьба.
Принять, что СМЫСЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НЕ В СЧАСТЬЕ.
28
Неретин подошел к Михаилу Юденкову, сидевшему за одним из столиков под открытым небом.
- Хорошо, что нашёл время встретиться, — здороваясь, заметил Юденков.
- Знаешь, что-что, а вот время мне легче всего найти. У меня этого времени теперь даже слишком много, — уселся Неретин.
- Я как раз насчёт этого хотел поговорить.
- Интересно.
- Ты вообще, чем теперь заниматься думаешь?
- Знал бы ты, сколько раз за последнее время мне уже задавали этот вопрос, — устало проговорил Юрий.
- Не сомневаюсь, но всё же?
- Да не знаю я. Вот веришь, даже мыслей на этот счет никаких нет. Одно знаю точно: в Петербурге не останусь.
- Ну допустим. А сколько собственно у тебя сейчас денег? Ну, вот после продажи “Inkober” и всего прочего. Если не секрет, конечно.
Неретин усмехнулся.
- Да какой там секрет. У меня на стоянке машина стоит – это собственно и все, что у меня есть. И в плане денег, и в плане собственности.
Это была правда. Капиталист Неретин на сегодняшний день являлся банкротом. Выходило так, что три четверти всех денег он потратил на благотворительность, остальное поделил между Владой и Аней. Квартиру, стало быть, тоже отдал. Сейчас весь его капитал – это девять тысяч долларов на кредитной карточке и машина. Ну и часы на руке – ещё семь тысяч.
- Я почему-то примерно так и думал, — заметил Юденков, — Впрочем, ладно.
- Кстати Миша, как раз хотел с тобой поговорить на одну тему.
- Какую?
- Ты эту историю с разгромом “Terkoffinvestа” ещё не забыл?
- Да, конечно, не забыл. Там же классическая разборка спецслужб.
- Да, именно, — кивнул Неретин, — У меня на этот счёт хороший материал есть.
- Факты?
- Факты. Так уж вышло, что у меня порядком информации по этому делу.
- Вот как.… А скажи, там у тебя есть личный интерес? – осторожно поинтересовался Юденков.
- Нет, — покачал головой Неретин, — Моего личного интереса здесь нету. Просто там человек один под “зачистку” попал. Девчонка молоденькая двадцати трех лет – она никакого серьезного отношения ко всем этим махинациям не имела, а “укатали” ее в итоге по полной программе – семь лет дали.
- Понятно, — после паузы тихо произнес Юденков.
- Ты бы мог опубликовать материалы по этой теме?
- Ну надо конечно, ещё просмотреть эти материалы. А вообще я думаю, мы этим займёмся.
- Спасибо.
— А между тем, продолжая тему журналистских материалов – у меня к тебе тоже серьёзный разговор есть.
- Серьезный? – без энтузиазма уточнил Юрий.
- В общем ситуация в следующем. Тебе все равно сейчас нужно будет работу искать.
- Ну да.
- Так вот есть один вариант для тебя. Как ты смотришь на то, чтобы поработать в одном московском журнале? В “Новая Русь”? Там зам главного редактора мой хороший друг, и я уже говорил с ним на этот счет. Ты как, согласен?
«Поразительная история. Да ещё в такой период. Бывает же такое. А я ведь его совсем и не просил. Приятно все же думать, что человек может удивлять не только в отрицательном смысле».
- Спасибо, конечно, тебе Миша за помощь, но я не думаю что смогу.
- Я чего-то не понимаю, почему это ты не сможешь? Ты талантливый журналист, у тебя есть опыт работы…
- Не в этом дело. Я не хочу вообще этой работы, да и в Москву ехать не хочу.
- Тебя не поймёшь, — немного рассерженно проговаривает Юденков, — Тебе же все равно надо где-то жить и работать. В Питере ты не хочешь, в Москве ты не хочешь. Ну, у тебя же должен быть какой-нибудь конструктивный план, в конце концов? Чего ты собственно хочешь?
«Чего хочу? Я абсолютно ничего не хочу. Вот это будет самый правдивый ответ».
- Конструктивного плана у меня нет, Миша, но и в Москву я не поеду.
- Да перестань ты, ради бога! – отмахнулся тот, — Ты хотя бы, дай мне слово подумать (хотя бы в память того, сколько раз я тебе помогал). Не отвечай сейчас, но просто подумай. Вот повидаешь родных, приедешь, и тогда может, чего-нибудь решишь.
«Отвечать сейчас “нет” все равно бессмысленно, — подумал Неретин, — Это только переведёт разговор в плоскость затяжных дебатов».
- Ладно, — выдержав паузу, ответил он, — Я подумаю.
- Ну, вот и славно. Как надумаешь – звони, — взглянув на часы, заключил Юденков, — А мне уже пора. Я и так еле нашел лазейку в своем графике.… Да, и обязательно неси тот материал по разгрому “Terkoffinvestа” и всем этим разборкам.
Он быстро распрощался с Неретиным и ушёл. А Неретин остался сидеть в кафе. Со вчерашнего утра у него в желудке ничего не было, и он все же собирался немного перекусить. Он подозвал официанта, заказал стейк, что-то на гарнир, потом салат ещё какой-то…, в общем, это было и не важно. Он ведь все равно почти ничего не съел.
Всё происходившее в последнее время, всё разом, накатило вдруг так, что Юрий еле мог дышать. Всё, всё что происходило. Всё стало проноситься как кадры из кинофильмов. Вот Андрей врывается в кабинет с известием о гибели Корсакова…, вот у них в офисе Мезенцев…, вот Влада застаёт его с Лизой…, вот он говорит с Волковым…, вот он прощается с уже обречёнными Андреем и Артёмом…, вот последнее рукопожатие Валерия Платова….
А вот кровь на асфальте, разбитое стекло…, вот рыдания Ани…, вот он избивает Кирсанова…. Вот похороны, он на кладбище…. Вот он разводится с Владой….
Он закрыл глаза ладонью и совсем не шевелился….
«Господи, я больше не могу!..»
А ещё есть пистолет в бардачке собственной машины. Одно движение – и весь этот кошмар кончится.
«Господи, я больше не могу!..»
…За соседним столиком сидела небольшая компания – два парня и девушка. Они очень громко и оживлённо о чем-то беседовали, смеялись. Некоторое время Неретин смотрит на них, а затем расплачивается с официанткой и уходит….
«Мне нужно что-то решать, — думал он, — Так бесконечно не может продолжаться. Завтра я уезжаю в Варшаву, а по приезду мне нужно будет принять окончательное решение»…
Он взглянул на часы. Он вдруг вспомнил – в шесть двадцать у Влады рейс в Пулково. Она ему говорила это в прошлый раз. Сегодня она улетит в Рим, а когда вернётся – он уже успеет приехать из Варшавы и к тому времени в любом случае окончательно распрощаться с Санкт-Петербургом.
«Получается всё? – мелькало в его голове, — В этот понедельник я видел её последний раз в жизни? Всё? Нет, этого не должно быть. Хотя бы этого не должно быть»
Неретин вдруг весь вспыхнул. Нельзя, так нельзя. Нужно её обязательно увидеть. Юрий ещё не до конца соображал, что он будет делать, но он точно знал, что хочет сейчас увидеть Владу.
Неретин тормознул первое попавшееся такси.
- Пулково-2. И побыстрей.
Он был будто бы в лихорадке. «Я должен её перехватить, должен, — повторял он себе, — Я должен её увидеть»…
- Если успеем к шести – плачу в двойне, — добавил Неретин.
Таксист – попался весёлый. И дело было даже не в том, что у него было сейчас хорошее настроение – дело было в том, что у него всегда было хорошее настроение.
Характерным басом:
- Спешите?.. Правильно. Как там у Маяковского? «Не опаздывай ни на минуту. Злостных вон! Минуты сложатся – убытку миллион»…
Расслабленно-весёлое состояние водителя резко контрастировало с настроением Неретина, но такое противоречие Юрия нисколько сейчас не раздражало. Сейчас – его мысли были совершенно о другом.
«Увидеть её. Не знаю зачем, не знаю для чего. Не знаю, не знаю, не знаю! Хотя бы просто для того, чтобы в последний раз увидеть её, в последний раз обнять её, в последний раз сказать ей, что я её люблю. Что я её люблю! Пускай это глупо, пускай не зачем. Пускай после этого, она рассмеётся мне в лицо. Но сейчас уж мне всё равно»…
Таксист между тем рассказывал какие-то весёлые истории, а попутно с этим комментировал происходящее на дороге. Уже непонятно в связи с чем:
- Как там у Маяковского? «Перед машиной храбриться нечего – следи за безопасностью труда человечьего»…
- Да, да…, — механически кивал Неретин.
Увидеть её. Прикоснуться к ней. Поцеловать её. Вдохнуть запах её волос. Услышать её голос. Сказать ей всё, что не успел сказать раньше.
Всё мысли – только об этом. Все мысли – только о ней.
И снова обрывки фраз водителя:
- Верно сказал поэт: «чтоб работа шла продуктивно и гладко, выполняй правила внутреннего распорядка»…
Увидеть её. Сказать что любишь, предложить начать всё сначала. Да, это мальчишество. Да, это верх идиотизма. Но иначе, зачем же ты будешь продолжать свою жизнь? Зачем?!!!?
- Это мы здесь порядочно застряли…
- Время есть. Я думаю, мы ещё успеем, — с надеждой заметил Неретин.
- Не факт…, — протяжно прокомментировал таксист.
«Господи я хочу быть с ней, я хочу жить с ней, я хочу растить с ней детей. И всё. Больше ничего. Больше ничего мне во всём свете не нужно», — говорил себе Юрий.
Но – безнадёжно. В пробках потеряно слишком много времени. Всё бесполезно. В Пулково уже не успеть. Как когда-то было не успеть в «Зимний сад»….
«Но это не может так завершиться, — мелькало в Неретине, — Нет. Я должен еще раз с ней объясниться. Как-то. Каким-то образом. Но должен».
- Разворачивайте. Уже всё равно не успеем…
Написать ей письмо. Написать письмо и оставить его здесь в Петербурге. Да, точно. Это будет единственно возможный вариант….
«Но через кого передать? – лихорадочно размышлял Неретин, — Через Варю? Нет. Лучше всего было бы оставить дома, но у меня ведь уже нет ключей. Тогда через нашего консьержа. Точно».
- Так куда теперь едем?
- Значит так…
29
Развернувшись на дороге в Пулково, Юрий на такси доехал до ближайшей станции метро. На поезде добрался до Приморской, а оттуда – пешком до Новосмоленской набережной (там последние недели Неретин снимал квартиру). Уже в квартире он скоренько набросал письмо Владе. Затем он вложил это письмо в конверт, купленный по пути и отправился на стоянку за своим мерседесом.
Через полчаса он уже подходил к парадной своего бывшего дома.
- Здравствуйте Илья Геннадьевич, — зайдя, поздоровался он с консьержем, — У меня к вам небольшая просьба будет.
- Просьба? Просьба это хорошо, — размеренно откликнулся тот, — А, между прочим, вам тут записку оставили. А точнее не записку, а письмецо.
- Письмецо? Кто? – удивился Неретин.
- Ну как кто, Влада Александровна конечно.
- Влада Александровна, — повторил он, пряча своё письмо в карман, — Очень интересно.
Илья Геннадьевич несколько мгновений искал заветное письмо в своих бумагах.
- А, ну вот оно, — найдя письмо, проговорил он, — Вот возьмите.
- Спасибо, — рассеянно произнес Юрий.
- Ну, так какая просьба-то?
- Что?.. А нет ничего, я.… Уже не надо, короче говоря.
- Ну не надо так не надо, — развел он руками.
Неретин взял письмо и вышел на улицу. «Вот это, в самом деле, удивительно, откуда ей было знать, что я приеду? И главное, что в её письме?»
Письмо было в запечатанном конверте. На конверте Влада не слишком аккуратно (видимо спешила) пометила: “Юре Неретину”. Он дошел до машины, сел на заднее сиденье и открыл конверт.
«Здравствуй милый Юра.
Это письмо я написала перед тем как улететь в Италию, и если ты его теперь читаешь, значит, я действительно хорошо тебя узнала за эти годы.
Когда мы с тобой в этот понедельник прощались, я поняла, что ты захочешь еще раз увидеть, а возможно даже ещё раз объясниться со мной. Поэтому сейчас я и пишу. Хотя нет, вру, не только поэтому. Пишу ещё и потому, что хочу сказать тебе то, о чем вслух говорить тяжело и я возможно так и не смогла бы этого сделать.
Юра, если бы ты знал, как на самом деле мне тяжело дается разрыв с тобой. Я даже сама не могла этого предположить. С тобой слишком много связано, долгое время ты был для меня самым близким человеком на всей земле. И я действительно тебя любила.
Но особенно мне тяжело от того, что я тебя оставляю в самую тяжелую минуту твоей жизни. Я не перестаю винить себя за это.
Еще больше я виню себя за то, что тогда, зимой, когда всё рушилось, я не была с тобою рядом. Я всё зачем-то играла в оскорбленную жену, а ведь в тот момент нужно было всего лишь поддержать тебя, хотя бы просто как близкого человека. За всё это мне действительно стыдно. И я очень тебя прошу сейчас: прости. Прости, если, конечно, можешь.
Я знаю, что тебе и сейчас очень трудно, я знаю, что ты, наверняка, продолжаешь меня любить и это письмо совсем не то, чтобы ты хотел услышать. Но здесь ничего нельзя поделать. Я в самом деле тебя больше не люблю – а продолжать жить вместе, в такой ситуации было бы ошибкой.
Мы оба должны теперь постараться построить новую жизнь. И ты, я в этом не сомневаюсь, сделаешь это. Ты выстоишь, ты сможешь пережить всё это, и ты пойдёшь дальше (ты это сможешь, уж мне поверь, я ведь очень хорошо тебя знаю).
Вот, наверное, и всё. Прощай Юра.
Влада
P.S. Еще раз, прости за всё»
Юрий Неретин, дочитав последние строки, аккуратно сложил письмо в конверт и положил его себе в карман пиджака. Затем он достал другое письмо, свое, и порвал его.
Он внезапно почувствовал какую-то ужасную усталость. Даже вялость. Не хотелось сдвигаться с места, да и сил на это никаких не было. Он вдруг вспомнил, что уже несколько месяцев нормально не высыпался.
«Да, точно. Сейчас мне нужно просто немного поспать…»
30
Платформа, с которой отходил поезд Санкт-Петербург – Варшава была полупустая. Хотя собственно поезд только что прибыл.
Юрий Неретин в легком светлом плаще и с небольшой сумкой на плече неторопливо подходил к пятому вагону. Возле проводницы он остановился, достал из внутреннего кармана паспорт с вложенным в него билетом и молча протянул ей. Проводница смерила его несколько презрительным взглядом: из-за многодневной щетины на лице и мешков под глазами, выглядел Неретин не самым располагающим образом. Навскидку она даже предположила, что ему где-то под сорок, и это в лучшем случае (Неретин действительно выглядел гораздо старше своего возраста). Впрочем, проводница не слишком забивала себе голову деталями, а бегло взглянув на билет, вернула его пассажиру.
Неретин зашел в поезд, и, найдя свое купе, успел там расположиться. До Варшавы было ехать больше суток. Юрий как всегда слабо реагировал на окружающее пространство, всё больше замыкаясь на своих размышлениях. Он механически обменялся несколькими фразами со своим соседом по купе (довольно энергичным мужчиной средних лет), но разговора у них определенно не вышло. Неретину вдруг в голову пришла мысль, что он сейчас существует в совершенно другой системе координат, не соответствующей системе координат не только его сегодняшнего случайного попутчика, но и вообще ничьей системе не соответствующей. Она была не лучше и не хуже, она просто была иной.
Неретин достал свою записную книжку и записал несколько появившихся у него мыслей. Сначала отрывками, без какой-либо цели, а просто для того, чтобы чем-то занять свое сознание. Потом мысли сложились в его голове в более менее осмысленный эпизод, который он тоже перенес на бумагу. Это уже было более интересно, и он продолжил.
Записная книжка была небольшая, поэтому Неретин старался писать мелким-мелким почерком, что в принципе-то было ему не свойственно. Он был настолько увлечён, что на некоторое время забыл обо всём. Мысли, которые преследовали его каждую минуту, и которых он уже откровенно боялся, на то время пока он с таким азартом работал, казалось, даже вообще перестали существовать. Слова и предложения выходили легко, он почти не прерывался на размышления, все это уже было в его голове и поэтому сейчас переносилось на бумагу настолько же естественно, насколько естественно он сейчас дышал. В какой-то момент он даже успел испытать некоторую радость, от того, что подобрал где-то удачные слова очень точно и броско оформлявшие его мысль. Он это для себя отметил и продолжил свою работу….
За этим занятием Неретин провел почти все время своего пути. Он впервые по-настоящему отвлёкся уже, когда рассветало – до Варшавы оставалось всего несколько часов. Юрий отложил записную книжку с ручкой и прикрыл глаза.
Он всё ещё жил. Говорят, человек живёт, пока жива в нём надежда – все надежды Неретина уже давно были погребены, а он всё ещё жил.
Тут дело было определенно в чём-то другом….