В стародавни времена
Как – то раз поехал царь
Всей округи государь
В продолжительный поход,
Поглядеть на свой народ.

На владенья посмотреть,
Чтоб понятие иметь,
Сколько рощ, озёр, дубрав,
Рек, полянок и канав,
Самых малых городов,
Пашен, деревень, садов
Есть в родимом государстве,
В личном и наследном царстве.

В общем, всё решил учесть,
И расчёты произвесть.
Как тут подданный народ
В его царствие живёт.

Снарядился. Долгий срок
Был им задан. На порог
Вышли люди провожать,
Возвращения желать.
И судьба не подвела,
По всем землям повела.

Целый год, как не был дома.
Всё теперь ему знакомо
До берёзки, до листа,
До травины, до куста.
И теперь в обратный путь
Время трогаться. Ничуть
Не жалеет, что бывал
Там, где раньше не ступал.
А царица в это время
Родила. Тяжёло бремя
Разрешилось точно в срок.

Но о том, что есть сынок,
Царь не ведал. И не знал,
Что уже счастливым стал.
Вот он едет. Не грустит.
Как умеет — так спешит.
Вздумал к дому подъезжать,
Стала жажда донимать.

Знал: его давненько ждут,
Что ватрушек напекут,
Что соскучилась жена,
Не отходит от окна.
Взгляд за самый горизонт
Устремляется. Но вот
Тот возьми и задержись.
И такой бывает жизнь.

День стал жарким. Царь решил,
Пока есть немного сил,
Поискать вблизи воды.
Предсказаниям беды
Никогда не верил он,
И теперь, как в сладкий сон
Опустил своё лицо,
В небольшое озерцо.

Охладило жар и пыл.
Но желанье остудил
Глас из самой из воды:
“Быть тебе без бороды”.
Испугался человек,
Попытался вынуть грех,
Но не тут – то.
Царь морской
Не пускает. “Ты покой
Потревожил, — говорит. –
Не прощаю я обид”.
Показался. Телом сер.
Мир земной давно презрел.

И на рыбу не похож,
И с лягушкою не схож.
В общем, страшен, аки чёрт.
“Как же голову печёт. –
Про себя отметил царь. –
И привидится же тварь”.

Вновь пытается уйти,
Бороду свою спасти.
Но владыка всех морей,
Океанов и снастей
Насмехается: “На дне
Станет весело и мне”.

Понял царь. То не обман,
Не мираж и не туман.
И встревожился сильней.
“Отпусти меня скорей, -
Не мешало б подождать
Бороды меня лишать. –

Говорит он чуду – юду. -
Чтить тебя отныне буду.
Хочешь — откупом возьми,
Только тут же отпусти”.

Царь морской ведёт главой:
“Если уговор такой,
Принесёшь мне из хором,
То, чего не знаешь”. “Дом
Знаю, как никто другой, -
Посмеялся наш. — Изволь.
Обещаю. Сам отдам.
Даю слово”. “По рукам”, -
Чудо — юдо по волне
Хлопнул и исчез на дне.

Царь задумался разок.
“Где тут кроется подвох?”
Всё он знает. Всё считал
Терем, утварь, капитал.
Не таится скрытый смысл,
Чувства наводя на мысль.

Не терзается нигде,
Значит, и не быть беде”.
Бороду потрогал царь,
Встал с земли и тут же вдаль
Поспешил. Домой, скорей,
К милой жёнушке своей.

Вот уж минули поля,
И высоки тополя
Показались. Отчий дом
Вновь стал явью, а не сном.

Государь идёт в палаты,
В тереме приезду рады.
Но дрожит души струна
“Вот она — моя вина, -
Сокрушился царь, увидев
Милую. — Себя обидев,

Согласился я отдать
То, чего не ведал”. Вспять
Слово царско не возьмёшь,
Что поделать, сам хорош.

“Ах, ты злой, подводный демон.
Как схитрить удумал эвон.
Знал, вражина, наперёд,
Что меня, беднягу, ждёт”.
Рассказал супруге царь
Про их общую печаль.
Дело это не исправить,
И слезами не поправить.
Надо как – то дальше жить.
И обиду заглушить.

А царевич не по дням
В рост идёт, а по часам.
Будто тесто на опаре,
Будто солнышко в ударе.
И отцу уже не спится.
Ему чудо – юдо снится.

“Где обещанный должок? -
Спрашивает. — Долгий срок
Ты наметил для расплаты.
Требую сей час оплаты”.
Ночь от ночи царь в поту,
Словно сам живёт в аду.

Выход ищет — не найдёт,
Тот плутает у ворот.
Долго думал, горевал,
На судьбину уповал.
Взял Ивана да пошёл,
Прогуляться лесом, мол.

При себе как уберечь?
Слово дал. Розгою сечь
Поздно. Чем беду исправить?
Нешто чудищу отправить
Разлюбимое дитя?

“Скоро будем, — не шутя
Тихо говорит отец, -
Всё свершится, наконец”. –
Показалось озерцо.
Словно девичье кольцо

Оброненное лежит.
Царь вздыхает. Не спешит.
То отступит, отойдёт,
То к водице подойдёт.

Правду высказать не смог,
И заметил так: “Сынок,
Я тут перстень обронил,
Будь Иван – царевич мил,
Может, ты его найдёшь?
А, найдя, домой придёшь”. –

Так сказал, себе не веря,
А царевич стал потерю
Здесь искать на берегу.
“Может, я чем помогу? -

Слышит вдруг невдалеке.
Там с лукошком, налегке
Старушонка. Ростом с пень.
Нынче очень добрый день, -
Говорит она ему. –
Небось, скучно одному?”

А Иван на злости скор,
Бьёт невежеством в упор:
“Отвяжись, не докучай,
Без тебя досадно, чай.
Мимо, ведьма, проходи.
Или сбилась ты с пути?”

Только синие глаза
Будто святы образа.
Смотрят пристально, насквозь,
От таких стихает злость.

“Оставайся. По уму,
Так не сбиться б самому”, –
Высказалась старушонка
И пошла себе в сторонку.
Призадумался Иван:
“Что я за резной чурбан?
И зачем ругался с ней?
Надо бы догнать скорей.
Ворочу её. Хитры
Стары люди и мудры.
Может, даст какой совет?
Или на вопрос ответ.

Стал Иван вослед кричать,
Бабку с леса ворочать. -
Ты прости меня, глупца.
То не с злобного словца
На тебя ругаться стал.
Просто перстня не достал.
Обещал отцу помочь
И найти его. Да ночь

На восток крылом нашла,
Звёздной россыпью пришла.
И устал, и не успел,
Ну, а после не посмел
Возвращаться. Вот опять
Буду то кольцо искать”.

А старушка всё слыхала,
Спором не перебивала,
Как закончил молодец,
Высказалась, наконец.
“Не за перстнем ты теперь
Ходишь. Старости поверь.

Отдан ты царю морскому.
Батюшка твой верен слову.
Так случилось. Бог судья”.
“Чем же провинился я?” -
Горько молодцу. Тоскливо.
“Не тужи. Наступит диво
И на улице твоей
Праздник будет. Не робей.
Слушай добрую старуху.
Принимай поближе к уху.
Да запомни, не ленись.
От того зависит жизнь.

Спрячься вон за тем кустом,
Притаись. В часу шестом
Голубицы прилетят
Дюжиною. Поглядят.
А вослед ещё одна.
Всех пригожее она.

Обернутся красотой,
Что не видывал такой
Девы те. Начнут купаться.
Тут тебе б не растеряться.

Осторожно прокрадись
И с сорочкой воротись.
У последней должен взять.
Да не вздумай отдавать
До поры, пока обмен
Не предложит. И взамен
Не подаст тебе кольцо.
Тут и счастье на лицо.

Коль не сможешь раздобыть
То кольцо, — тебе не жить.
У царя морского кол
Замыкает частокол.
А на спицах точно в ряд
Только головы сидят.

Думай, как бы не пропасть,
Да а спицу не попасть”.
Принял близко тот совет
Наш Иван. Люб сердцу свет,
Чтобы не отметить ясность,
Не прочувствовать опасность.

Нет желания тужить,
Есть одно желанье — жить.
Поклонился за науку,
И за куст. Предался слуху.

Вот приходит час шестой.
Не видать голубки той.
Все двенадцать на местах
Белоснежных малых птах.

Нет тринадцатой. Но вот
Не спроста царевич ждёт.
Показалась. Всем под стать,
Что и в сказке не сказать.
Взор тревожит красота
Эта, следующая, та.
Поснимали платья и
В озеро. Они одни.

Плеск, веселье, игры, смех.
Как бы не попасть во грех, -
Думает Иван. Зазря.
“У морского у царя
Есть один огромный кол.
Замыкает частокол, -
Тут же вспомнились слова. –
Что, а бабушка права” -

Успокоился Иван,
Выжидая. Словно пьян
Тихо подошёл к одеждам
И стащил сорочку прежде,
Чем заметили. В кустах

Затаился. Томный страх
Охватил волненьем. Дрожь
Пробежала. Ну и что ж?
Еле дышит молодец.
“Или жизнь или конец.

Можно долго выбирать
Предпочтения. Играть
Со своей судьбой сейчас
Не желаю. Не тот час”.
Так сорочка душу греет,
Что Иван – царевич млеет.

И надежда появилась,
Это ли, скажи, не милость:
Повстречать судьбу свою
На земле, а не в раю?

Из воды выходит дева,
Смотрит вправо, смотрит влево,
Чаровница не поймёт,
Что не так. Сестриц зовёт.
Тем веселье. “Что случилось?”
“Да одёжа испарилась,
Будто утряння роса.
Вот такие чудеса”.

Все немедленно искать
Бросились. Но не видать
На траве её сорочки.
Нет и здесь, на бережочке.
Ни в кустах, ни у камней,
Словно бы кто знал о ней.

И встревожились девицы.
“Мои милые сестрицы,
Оплошала я одна.
И моя на том вина.
Вы летите — я вослед.
Выхода другого нет”, -

Так красавица сказала
Да на небо указала.
А сама — то не грустит,
Думу новую таит.

Враз ударились сестрицы
Оземь. Стали — голубицы,
Полетели вместе прочь.
Что поделать, чем помочь
В происшествии надсадном?
“Скоро будем мы обратно”, -

Прокричали. — “В добрый час.
Кто бы меня нынче спас? -
Осмотрелась красота
И промолвила. — Не та
Выбрана дорога в рай.
Ты по – новой выбирай.

Кто бы ни был — выходи,
Да в глаза мне погляди.
Я тогда не стану злиться,
Словом попусту браниться.
Коли ровня ты со мной,
Будешь суженый — родной”.

Молвила и показался
Наш царевич. Да признался,
Что её одну и ждёт.
Девица кольцо даёт.
“Где ж Иван – царевич был?
Долго так не приходил?
В гневе сильном царь морской,
Не проститься б с головой, -

Тут тропинку показала,
На дорогу подсказала. -
Ты по ней теперь ступай,
Да не бойся. Уступай
Чуду – юду. Помогу,
От беды уберегу.
Я царя морского дочь”, -
Молвила и тут же прочь
Полетела. Новый друг
Озирается вокруг,
Да идёт под воду сам,
Доверяя чудесам.
Вот пришёл в подводно царство,
В незнакомо государство.
Диво — дивное кругом.
Словно бы в миру земном.

То же солнышко, поля.
Луг, берёзки, тополя.
Свет такой же, луч такой
И раздолье, и покой.
И дубрава, и ручей -
Всё услада для очей.

Только вот одна беда -
Вместо небушка — вода.
Да идти — особый труд,
Будто давит сотня пуд.
Пообвыкся молодец,
Зашагал в морской дворец.
Вот заходит в тронный зал,
Чудо – юдо увидал.

Тот на троне. Страшный вид
И иного удивит.
Перепонки на руках,
Да копыта на ногах,
Уши остры, нос дугой,
На земле найди такой.

Грозный панцирь на груди
И такой же позади,
Руки в длинных волосах,
По ракушке на усах.

Вот такой подводный царь,
Океанов государь.
Рассерчал, да затрубил:
“Душу не одну сгубил.

Что так долго? Жду — пожду
Сам себе создал нужду.
За вину твою, Иван,
Служба будет. Окаян.

Есть на тридцать вёрст в длину,
Столько же и в ширину
Пустошь. Поперёк и вдоль
Рвы, камения. Изволь
Чтоб к утру лежало поле
На том месте. На просторе
Рожь посеяна была
И часам к семи взошла.

Да такая, чтобы в ней
Галке спрятаться вольней
Можно было. Всё, поди.
Да, и выспись. Погоди.

Я забыл предупредить,
Коль не выполнишь, казнить
Будет велено. Теперь
Уходя, закроешь дверь”.

Вышел молодец. Идёт
Грустный от таких забот.
Увидала дочь царя
Своего богатыря.
Говорит: “Узнал иль нет?
Неужель противен свет?”

“Как же, Марьюшка, узнал, -
Отвечает. — Только мал
Срок для ласковых речей.
Твой отец дал службу. Ей
Обозначен день и ночь.
Не успею. Мне невмочь
Завершить работу в срок”.
“Это дело — не урок. –

Так Моревна отвечала. –
Не волнуйся, для начала.
То, Ванюша, — не беда.
Впереди она. Тогда
Будем думать. А теперь
Мне единственной поверь.
Спать ложись. Наступит час,
Всё получится у нас”.

Вот уснул Иван, а Марья
На крыльцо идёт. Ударив
Раз в ладоши, позвала:
“Гей, вы слуги! Времена
Верность показать хозяйке.

Ну – ка дружно, без утайки
Рвы ровняйте и в поля
Обращайте, где земля
Плодоносной вскоре станет.
Быть в каменьях перестанет.

Засевайте рожью так,
Чтоб к утру последний злак
Стал от солнца яровой,
Полный жизни, наливной,
Колосился, ветром гнут,
И поспел. Чтоб галке тут
Схорониться на приволье.
Вот какое нужно поле.

Исполняйте”. По утру
Ждут Ивана ко двору.
Чудо – юдо в ожиданье.
Приготовил кол заранее.

Он почти уверен в том,
Что вновь прибывший на нём
Поместится. Вот и ждёт,
Как царевич принесёт

Извинения в начале.
Но Иван не опечален.
Входит смело. Дерзок взгляд.
Представляет так доклад.

“Погляди, вон поле злаков.
Нет ни рвов, ни буераков.
Словно цельное стекло.
Так ровнёхонько оно.
Колосится рожь тугая
От начала и до края.
Да послушай, как шумит
И какой отсюда вид!

Впору самой крупной птице
В тех колосьях схорониться”. –
Грудью полною вздохнул
Наш царевич и смекнул:
Неожиданность случилась
Для владыки. Приключилось,
Что придётся не казнить.
А, быть может, отпустить.

“Ну, спасибо. Ублажил.
Слово добро заслужил, -
Царь подводный удивлён.
На Ивана смотрит он. –
Вот тебе ещё работа
До двенадцатого пота.

Триста скирдов у меня.
Триста копен — вся моя
В них пшеница. Сделай так
Не за совесть, но за страх,
Чтоб она к утру сама
Обмолоченной была.
Как бытует, дружба — дружбой,
А работа, значит, — службой.

Кстати, скирды не ломать
И снопы не разбивать.
Вот такой тебе наказ.
Перед смертью в самый раз, -

Усмехнулся царь морской. –
А пока иди домой.
Завтра утром снова жду.
Не надеюсь, но…” “Приду”, -
Отвечает чуду – юду
Наш Иван. Идёт отсюда.

Как и в самый первый раз
Огорчён. Опять приказ
Очень сложным показался.
Не заметил, оказался
У знакомого окна.
Тут же Марьюшка. Она

Вновь вопросом вызнать хочет,
Что же молодец бормочет.
Спрашивает: “В чём наказ?
Что отец на этот раз
Приказал тебе, друг милый?
Вновь работу не под силу?”

Рассказал Иван, как есть -
Что придётся на кол сесть.
Что не вытащит зерна,
Не тревожив ни копна.
Завершил беседу так.
“Нынче сам себе я враг.

Первой сломанной скирдой
Повенчаюсь я с бедой”.
Но ответствует краса -
Лучезарные глаза.
“То, Ванюша, — не беда.
Впереди она. Тогда

Будем думать, а теперь
Мне единственной поверь.
Спать ложись. Наступит час,
Всё получится у нас”.
Вновь уснул Иван, а Марья
На крыльцо идёт. Ударив
Раз в ладоши, всех зовёт
Муравьёв. Приказ даёт.

“Гей вы, гей вы, муравьи!
Слуги верные мои,
Сколько вас на белом свете,
Все в края ползите эти.
Выбирайте по зерну.
Чтобы к раннему утру
Чудо – юдова пшеница
Так могла обмолотиться,

Чтоб ни скирды не ломать,
Ни копны не разбивать”.
Слуги взялись за работу.
Им она уже в охоту:
“Чай, хозяйка, не в первой,
Был бы радостный настрой”.

Тропы тут зашевелились,
Да к амбарам устремились,
Ручеёк за ручейком
Протекают в хлебный дом.
Можно думать, зёрна сами
Тонкими идут ногами.

“Ай, да чудо – муравьи,
Слуги верные мои, -
Говорит владыки дочь. –
Всё исполнено точь — в – точь.
Отдыхайте. Вам награда,
Мне — сердечная отрада”.
По утру подводный царь,
Всего моря государь
Ждёт Ивана на расправу.
И себя считает правым.
На работу посмотрел,
В кой царевич преуспел,
Тут же гнев сменил на милость.
Эдак служба полюбилась.

Скирды целыми стоят,
Закрома все в аккурат
До верху зерном полны.
Не разбито ни копны.

“Ну, спасибо, удружил.
Службу верно сослужил.
А теперь в последний раз
Ты исполни мой приказ.

Чтоб не чувствовал простой,
Церковь мне к утру построй.
С колокольней, куполами,
Да парадными вратами.
Чтоб к рассвету удалась.
К свету моря вознеслась.

Не из камня, не без лоска,
А из чистого из воска.
Угодишь — за всё прощу.
За ошибку не взыщу.
Ну, а нет — гляди. Как прежде
На кол и конец надежде”.
Вот опять Иван идёт,
С думой диалог ведёт.

“Так тревогою томим,
Что не видишь, кем любим? -
Марьюшка остановила. –
Это очень даже мило, –
Улыбается она. –
Если помнишь, я вольна
Растопить твои невзгоды,
Счастьем одарить на годы”.
“Что б я делал без тебя?
Здесь не пробыл бы и дня.
Видно, путь мой изначально
Венчан мукою. Печально.

Никого бы не желал,
Лишь тебя. А нынче мал
Срок для праздничной утехи.
Буду завтра для потехи
У царя морского я.
Эх, судьбинушка моя, –
Огорчился молодец. –
Это разве не конец?”

Но Моревна отвечала:
“Не печалься, для начала.
То, Ванюша, не беда.
Впереди она. Тогда
Будем думать, а теперь
Мне единственной поверь.
Спать ложись. Наступит час
Всё получится у нас”.

Вновь уснул Иван, а Марья
На крыльцо идёт. Ударив
Раз в ладоши, позвала:
“Гей вы, пчёлы! Вам хвала
За вниманье и заботу,
Постоянную работу.

Сколько есть на свете вас,
Все слетайтесь в тот же час.
Церковь мне к утру слепите.
Всю из воска. Чтоб родитель
Был доволен. Так велю”.
Пчёлы будто во хмелю,
Залетали тучным роем,
Лепят, ладят дружным строем.

Утром встал Иван под звон
Колокола. Поражён:
Стены белы, свет креста.
Будто с чистого листа
Строили. Сияет высь,
Выйди и перекрестись.

И душа звенит в ответ,
Ангела рождая свет.
В звёздах чудны купола.
“Я немножко помогла, -
Тихо, на ухо, царевна
Говорит. И снова верно. -
Попросила добрых пчёл.
Ты не сильно удручён?”

“Что ты, ласточка моя.
Очень даже счастлив я.
Отправляюсь к чудо – юду.
Ждать недолго. Скоро буду”, -
Отвечает молодец,
Счастья скромного ловец.

А морской подводный царь
Океанов государь
Ходит, смотрит, проверяет,
Злым наветам не внимает.
“Что скажу тебе, Иван?
Постарался. Окаян.
Утомил тоску, навроде,
По хорошей – то работе.

Этаких проворный слуг
Не видал. Ну, разве двух.
Но не больше. И давно.
Это, впрочем, всё равно.
Угодил так угодил.
И уму, и сердцу мил.
Вот теперь ты мой наследник.
Первый наперво советник.
Царство следует беречь.
От чужих людей стеречь.
В жёны дочку можешь взять.
Каждая из них под стать
Мне. Хорошему отцу.
Выбирай же. И к венцу”.

Выбрал Ваня красоту
Марьюшку. Не на беду,
А на счастье. Так три дня
Пировали у царя.
Вот живёт Иван с Моревной,
Марьей — ласковой царевной.
Нет ни в чём ему отказа,
Всё, что надобно для глаза,
Разума и для души.
Пожелай и укажи.

Хочешь титул или власть, -
Наслаждайся ими всласть.
И предложат, и дадут,
Ни копейки не возьмут.

Всё казалось бы прекрасно,
Незатейливо и ясно.
Только стал Иван скучать,
Часто землю вспоминать.

И бескрайние поля,
И шумливы тополя,
Росы ранние в тумане,
Незабудки на поляне,
У пригорочка родник,
В капле малой солнца блик.

Долгий маковый закат,…
И на родину, назад
Захотел. Ну, как тут быть?
Как любимой объяснить?

Вот она весь день хлопочет,
Угодить Ивану хочет.
Видит только — удручён.
“Беспокоишься о чём? -
Марья, говорит, Моревна. -
Не другая ли царевна
Полюбилась, милый друг?” -

“Мне любить и сразу двух?
Нет, Марьянушка — душа.
Только ты и хороша.
Потому признаюсь сразу.
Чувствуем не по приказу.

Что – то вдруг в груди кольнёт
И никак не отойдёт.
Будто острые ножи”.
“Ну так, Ваня, расскажи.
Что печалит? Помогу.
Мне расскажешь — не врагу”.

“Ах ты, Марьюшка моя,
Очень благодарен я
И судьбе, и жизни всей,
Вплоть до неудачных дней.

По отцу я загрустил
И по маме. Мир не мил.
На свою святую Русь
Захотел. Как не стремлюсь
Позабыть про отчий край,
Не могу, сколь не желай.

Что ни ночка, я во сне
На игривистом коне
По полям родным скачу,
Ветру тёплому кричу
Догоняй”. “Пришла беда,
Что предвидела всегда. –

Подавляет вздох жена. –
Наша жизнь окружена
Взглядом очень многих глаз.
Если только один раз
Мы попробуем уйти,
Наших жизней не спасти.

Чудо – юдо, царь морской
Не простит нас. Головой
Мы рискуем”. “Всё равно.
Я решение давно
Принял. Слово за тобой.
Оценю ответ любой, -

Говорит серьёзно Ваня. –
Я свободой одурманен.
В ней и признаюсь сейчас.
Молвит Марьюшка: “У нас
Жизнь с тобой теперь одна
На двоих поделена.

Вот и будем вместе так
Жить в богатстве и трудах.
Если выпадет какой
Жребий, брошенный судьбой,
Мы осилим как-нибудь
Этот наш особый путь”.

Марья плюнула в углах,
Двери заперла на страх
И с Иваном в cвяту Русь
Побежала. “Теперь пусть
Будь, что будет”. Тем же днём
К терему идут втроём

Посланные от царя
С гуслями из янтаря.
Чтоб Ивана поднимать
С молодой. И в гости звать,

На морского юды пир.
В дверь стучатся. “Добрый мир,
Тем, кто в тереме живёт.
Царь подводный в гости ждёт”.

Отвечают изнутри:
“Ты на время посмотри.
Мы не выспались. Потом
Позже к батюшке придём”.

И посланники ушли.
Стрелки к часу подошли.
Вновь стучатся у дверей:
“Открывайте же скорей.
Уж не время нынче спать,
Время двери отворять”.

Отвечают: “Мы встаём.
Одеваемся. Идём”.
Но уже проходит час
Молодых и в этот раз
Нет. Опять идут домой.
“В недовольстве царь морской”.

Изнутри дают ответ:
“Скоро будем”. Только нет
Ни Ивана, ни супруги.
Потирают слуги руки.
Не дождались голосов,
И давай ломать засов.

Двери выбили, а там
Только слюнки по углам.
Доложили во дворец
О побеге. “Ах, подлец, -
Закричал морской владыка. –
Разбудил во мне он лихо.
Обманул. Каков нахал.
Век такого не видал.

На кол. Сразу. Без словес.
Чтобы ни за что не слез”.
А тем временем супруги,
Подтянув коням подпруги,
Скачут прочь на святу Русь.

“И не верю, и дивлюсь, -
Говорит царевич Марье -
Будем дома. За холмами
Терем наш. Ещё чуть – чуть”.
“Дорогой, не обессудь,
Припади к сырой земле,
Да послушай. Сразу мне
Доложи. Никак погоня
Послана за нами. Кони
Притомились. Не уйти
Им по ложному пути”.

Соскочил Иван, припал.
“Ты права. И я пропал, -
Отвечает. — Слышу речь.
Да неужто же сберечь
Не сумею счастья я?
Не тужи, любовь моя.

Стану драться. Победим.
Бог даст, буду невредим”.
Только дочь царя морского
Головой качает снова,
Думу думает свою.
“Правда будет не в бою.

Нам не надобно сражений.
Побеждается уменьем
Злая сила. Становись.
Пастухом оборотись”.
Только Марьюшка сказала,
Всё случилось, как желала.
Стал царевич пастушком,
Кони — зеленым лужком,
Марья сделалась овечкой.
Лишь успели, из-за речки
Нагнала погоня их.
Самый главный, за двоих,
Выступает впереди.
“Эй, пастух, сюда иди, -
Говорит. — И лет и зим.
Ищем молодца, а с ним

Девицу. Ты не видал,
Куда малый поскакал?”
“Люди добрые, в лесу
Десять лет овец пасу.
И за весь прошедший срок
Видел разве что сорок, -

Отвечает так пастух. –
Ни единого, ни двух
Не упомню я людей,
С ними связанных страстей”.
И погоня воротилась,
Чудо – юду доложилась:

“Не нагнали, царь морской,
Вот отравились домой.
Нет, как нет. Они пропали.
Никого мы не видали.
Только пас овцу пастух
На лугу. Помимо двух
Этих, ни одной души.
Хоть спеши, хоть не спеши”.

Закричал подводный царь,
Всех колодцев государь:
“Надо было их хватать!
То Моревна и мой зять! –
Топнул в ярости ногами,
Расписными сапогами,
Стукнул обо стол рукой. –
Растревожили покой!

Не сумели обхитрить,
Так сумейте их схватить”.
Вновь погоня, вновь беда
Отварила ворота.
А Иван – царевич с Марьей
Скачут полем, скачут далью.
Уж не в радость бежин луг.
Слышится тревоги звук.

Снова ласкова супруга
Просит дорогого друга.
“Припади к сырой земле
Да послушай. Сразу мне
Доложи. Никак погоня
Послана за нами. Кони
Притомились. Не уйти
Им по ложному пути.

И каурка подсказала,
Что у нас минуток мало.
Не осталось больше сил”.
Наш царевич соскочил,
Да припал к земле сырой:
“Верно, разговор людской.
Топот близится, но я
Выстою, любовь моя”.

Только дочь царя морского
Головой качает снова.
Думу думает свою.
“Правда будет не в бою.

Нам не надобно сражений,
Побеждается уменьем
Злая сила. Становись,
Да попом оборотись”.
Только Марьюшка сказала,
Всё случилось, как желала.

Кони яблоневым садом
Обернулись. С ними рядом
Церковь — Марья, с ней Иван,
Обращён в поповский сан.

Лишь успели, тут погоня.
В мыло загнанные кони,
Злые всадники на них.
Страшен слуг царёвых лик.

Вот глядят по сторонам.
Главный молвит: “Надо нам
Повстречаться с пастухом
И с его овцой. О том
Если знаешь, расскажи”.
“Нет, не видел ни души, -
Отвечает им старик,
Времени земного блик. –

Сорок лет, как здесь один
Я в приходе господин.
Птица мимо не летит,
Зверь не рыщет. Без обид
Я на жизнь свою. Вот сад
Вырастил. Тому и рад”.

И погоня воротилась,
Чуду – юду доложилась:
“Не нагнали, царь морской,
Да отправились домой.
Нет, как нет. Они пропали.
Никого мы не видали,
Только в церкви старика.
Ни овцы, ни пастуха”.

“Что ж попа не захватили?
Церковь что не подпалили?
Это дочь была моя
С нею — новая родня.

Не сумели обхитрить,
Так сумейте их схватить! -
Царь подводный подскочил. –
Я, да чтоб не проучил!
Не бывать тому. Коня
Оседлайте для меня.
Сам поеду. Сам помчусь.
Не пущу на святу Русь, -

И коня ему седлают,
Что быстрее не бывает.
Злиться, злиться царь морской. –
Поквитаемся с тобой!
Не увидишь белый свет.
От меня спасенья нет!”

Чудо – юдо раздражён,
Он озлоблен, он взбешён.
Ярость — враг любому тону.
Ветер воет, вторит стону
Разгулявшихся стихий.
“Кажется, дела плохи, -
Говорит жена супругу,
Милому, родному другу. –

Припади к сырой земле
Да послушай. Сразу мне
Доложи. Никак погоня
Послана за нами. Кони
Притомились. Не уйти
Им по ложному пути”.

Соскочил Иван к земле:
“Так, бояться не по мне.
Пуще — топот, ближе — речь,
Словно бы желают встреч”.
“Эх, Иванушка, друг мой,
То отец гневливый мой.
Чудо – юдо. Скачет сам
По полям и по лесам.
Трудно будет обхитрить.
С ним нужна иная прыть.
Ну, да ладно. То не пытка,
А лишь третяя попытка”.
Только Марьюшка сказала,
Всё случилось, как желала.

Сделав озером коней,
Стала уткою. За ней
Селезнем царевич стал.
Удивленья не сдержал.
“Вот так диво, — говорит. –
И обличие, и вид
Мне не ведом прежде был,
А теперь, глядишь, поплыл”.

Только так Иван ответил,
Чудо – юдо заприметил.
Тот час догадался тот,
Что не птица гнёзда вьёт.
Коршуном оборотился
И за селезнем пустился.

Хочет до смерти убить,
Но не тут – то. Птицу бить
Не выходит. Та не ждёт
Лишь увидит, да нырнёт.
Вот он в воздухе завис
Головою сверху вниз.
Метит уточке в крыло.
Ну, и ей не всё равно,

Утка тоже месть не ждёт,
Чуть опасность — занырнёт.
Понапрасну коршун бился,
Только пуще разозлился.
Над озёрцем полетал,
Прежним чудом – юдом стал.
“Ну, глядите, эки дети,
Встретимся ещё на свете”. -
Погрозил он и назад
Развернул коня. Не рад,
Что Ивана отпустил,
А не на кол посадил.

Молодые подождали, -
Как бы не было печали, -
И поехали домой,
В терем, к матушке родной.
“Вот она — святая Русь.
Всё дивлюсь — не надивлюсь”.

Бесконечные поля,
Благодатная земля,
Воздух, сладостный от трав,
Да с горчинкой от дубрав
Пред грозою зазвенит.
Солнце дали осветит,
Воля, да живой простор,
Край невиданных озёр.

Смотрит пристально Иван
На супругу. Жизнью дан
Счастья доброго часок.
Дом родимый недалёк.
Наконец, достигли царства,
Тридесята государства.

“Мой любимый отчий край.
Ты побудь тут. Не скучай, -
Говорит Иван, целуя. –
Только доложусь, приду я.
На пенёчке посиди,
На цветочки погляди”.

“Ты меня, Иван, не любишь.
И беспамятством погубишь”, -
Отвечает так краса,
Отведя печаль – глаза.

“Не забуду, мой ты свет.
Мы с тобою много лет
Проживём. Душа в душе.
А теперь пора уже”.

“Эх, царевич, знал бы ты,
Как обманчивы мечты.
Потому, Иван, вдвоём
К отцу, матери пойдём”.
Побеждён согласьем страх
И не только на словах.

Марья, Марьюшка Моревна,
Лучезарная царевна
Да супруг её Иван,
Что самой судьбою дан,
На зелёный двор идут,
К теремам, где их не ждут.

Лишь поднялись в дом родной,
Познакомились с роднёй.
Рада матушка, отец.
Сын вернулся, наконец.
С ним и девица – краса,
Лучезарные глаза.

Наш Иван вперёд выходит,
За руку её выводит:
“То невестушка моя,
И теперь спокоен я”. -
Царский сын при всех сказал,
Да в уста поцеловал.

Были свадьба и гулянье.
После таинства венчанья
Долго продолжался пир
На честной и прочий мир.
Все влюблённых поздравляли,
Радости, добра желали.

Сказка подошла к концу,
К заповедному венцу.
Всем желаем, что себе -
Благоденствия в судьбе.

“Нет, уже не подниму,
Только спину потяну.
Это что же так не к стати,
И чего случилось ради? -
Так за слово, за словцо
Вышла бабка на крыльцо. –
До реки под склон идти,
Нынче точно не дойти”.
Знать настали времена
Старость кликать у окна.
В поле привечать, в саду
Или с вёдрами на льду.

“Эй, Емелюшка, сынок,
Видно твой случился срок
Стать хозяином в дому
Управляться одному”.

“Это как же? — с печки вниз
Молодец кудрями свис. –
Что случилось?” “Вот спина.
Будь неладная она.
Прихватила, хоть кричи”.
“Ну, так, мама, не молчи.

Надо сесть и отдохнуть.
Может к лучшему, вздремнуть.
Боль, глядишь, сама уйдёт,
И дороги не найдёт
Для обратного пути.
Ты немножко погоди”.

“Верно, только тяжело
Мне уже держать ведро.
Коромысло гнёт в дугу,
Опасаюсь, не смогу
На гору воды поднять”.
“Надо что – то предпринять”.
Понял молодец с утра:
Стала матушка стара.

А Емеле неохота
Идти нынче за ворота.
На печи оно теплей.
“Ну, сынок, ступай скорей, -
Говорит старушка – мать. –
Стало время помогать”.
С ленью борется Емеля,
Одеваясь еле – еле.
Ноги в валенки. Тулуп
Греет душу лучше шуб.

Вьюга с вечера ушла,
Стужу на хвосте внесла.
Вышел молодец во двор,
Дверь закрывши на запор.
Вся белёхонька земля,
Солнце льётся на поля,
Зайцем скачет луч по ним
В череде снежинок – зим.
А мороз терзает нос,
Щиплет за щеки мороз.

Взял Емеля коромысло,
Вёдра прихватил и быстро
Побежал под склон, и вот
Уже рубит крепкий лёд.
Сделал дело. Зачерпнул
В вёдра воду. Отдохнул.
В прорубь снова поглядел,
Чудо – щуку углядел.

“Так и ходит под рукой,
Случай подошёл какой, -
Думает Емеля, и
Говорит. — Ко мне плыви.
Ну – ка, где ты? Покажись,
Над водою окажись”.
Изловчился, ухватил,
Сжал рукою, что есть сил.
Пальцев он не разожмёт
И от радости поёт:
“Вот удача! Вот денёк!
Заготовим рыбу впрок!
Тут жаренья, тут уха,
Здесь другая требуха.
Будет матушка довольна,
Что живётся ей привольно”.
Размечтался, впал в искус,
Вдруг, не размыкая уст,
Щука говорить взялась,
Объясняться принялась.

“Ты, Емеля, погоди.
Что – то будет впереди.
Отпусти меня ты в воду,
Разгоню твою невзгоду”.
Молодца бросает в смех.
“Чем ты, рыба, лучше тех,
Что обычно я ловлю?”
“Отпусти меня, молю,

Человечьим языком
Говорю. Ведь не знаком
Не треске он, ни сому,
Ни налиму”. “По уму
Рассудить — всё это так.
Но и я себе не враг,

И откладывать обед
У меня резона нет”.
Как взмолилась щука вновь:
“Лишь желанье приготовь,
Выполню, не подивлюсь,
До единого, клянусь”.
“Ладно, — щурит глаз Емеля, -
Покажи, долга неделя,
Да на веру принимать
Всё не гоже. Загадать
Я желаю, чтоб ведро
Само на гору пошло,
А за ним во след другое.
Это вместе, значит, двое.

Да, и чтоб водица в них
Не плескалась”. Ветер стих,
Воздух хрусталём звенит,
Птица в небе не летит,
Холод аж, за воротник
Пуще прежнего проник.
Руки мёрзнут, не до слов.
Одна радость, что улов.

Открывает щука рот,
Песню странную поёт:
“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью,
Только скажешь, дальше знай,
Что угодно пожелай.

Всё исполнится тот час.
Не забудешь?” “В первый раз
Испытаю при тебе.
Не обидься. Мы в нужде
Подозрительны и падки
На такие вот загадки”.

Трёт Емеля щёки, нос,
Смотрит на гору всерьёз.

“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью,
Торопитесь, вёдра, в дом
Да с усердием притом”.

Глянул молодец, ведро
Встало на ноги, пошло.
Лапоточками вперёд
На гору само идёт.
А за ним второе, быстро,
Подгоняя коромысло.

“Ну и чудо, вот так — так.
В пору брать с людей пятак.
Славно, щученька, плыви.
Осторожней на мели”.
Щука в прорубь. “Здравым будь
Если что — не обессудь”.
И под лёд. Хвостом вильнула,
На прощание кивнула,
Да ушла. Мороз шалит,
Людям прятаться велит.

Вот Емеля входит в дом.
Вёдра тут же под столом.
Матушка в углу сидит,
На диковинку глядит.
“Ты просила”, — сын зевнул,
Лёг на печку да уснул.
Долго ль, коротко, пора
Собираться в лес пришла.
Ни бревна, ни хворостины.
Надо ехать. Без причины
В лес не кажется народ.
В крайнем случае идёт.
“Ты, Емелюшка, езжай.
До весны протянем, чай.
Не забудь пилу, топор,
Будь внимателен”. На двор
Люди пристально глядят -
Сани без коней стоят.

И Емеле: — “Ты, остряк,
Лошадь бы сперва запряг”.
Всё соседям голый смех
Развлечение на всех.
Друг за дружкою драже
Шутки шутятся уже.

“Видно будет сам Емеля
За коня. Примерит стремя,
Тут бубенчик, тут узда,
То – то станется езда”.
“Что мне лошадь? Вот пустяк.
Справлюсь без неё и так, -
Отвечает удалец,
Наш Емеля — молодец.
Голову слегка нагнул,
Правым глазом подмигнул,
И давай под нос шептать,
Фразу словом коротать:

“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью,
В лес меня везите сани
Едьте по дороге сами”.
Только молвил, санки в миг
Покатили. Бабий крик
Слух Емели не догнал,
Оборвался и пропал.

А салазки мчатся вдаль,
Гонят от ума печаль.
До опушки добрались:
“Вот, Емеля, подивись”.
Смотрит молодец. Краса -
В снежной нависи леса.
Своды сказочных хором
Чудятся. Вот терем – дом,
С кровлей снега из ветвей,
С ясной россыпью огней.

Где – то клёст игру затеял,
Колыхнулись ветви елей,
А поляна — белый лист
Зайца след хранит и лис,
В тишине не дремлет лес.
Полон всяческих чудес,
И во всём видна сама
Чародеюшка — зима.

В то же время, старый царь,
Подчинённых государь,
Хмуро слушает доклад
На пикантный, в целом, лад.
“Плачет?” “Плачет, царь – отец.
Хоть беги в другой конец, -
Нянька с мамкой говорят. –
Столько месяцев подряд.
Как какой жених придёт,
На царевну грусть найдёт,
Сразу в слёзы и каприз,
Несмотря, что парень — принц.

Может, время обождать?
Просто не надоедать
Женихами? Свадьбы срок
Ей назначится”. “Урок
Должен преподаться здесь.
Царская задета честь, -

Говорит в сердцах отец. –
Скорый положу конец.
Надо думать. Родилась
Чай не где – нибудь. У нас.
Во хоромах, во дворце.
Это вам не на крыльце.
Долг превыше всех причуд.
Страны за морем не ждут.
Сколько можно слать послов
С грамотами в тыщи слов?

Кто у нас ещё остался?
На глаза не попадался?”
“Королевич. В первый раз
Он с намереньем у нас”.
Гость вальяжно входит в зал,
Имя царское назвал.
Так хорош. Камзол сидит,
Златом – серебром расшит.
В парике кудрей не счесть,
Кружева, воланы есть,
Ноги длинные в колготах,
В лёгких заграничных ботах,
И заботлив, и учтив,
И весьма благочестив.

Совершил один поклон,
Бархатом окутал тон.
“Слышал маленький проблем,
Несмеянная совсем
Ваша царственная дочь.
Я берусь беде помочь.
Буду … Как это сказать?
Я царевну потешать.
Не волнуйтесь. Опыт есть.
Это очень добрый весть?”

“Очень, — ратует отец. –
Двух нечаянных сердец
Единенье в радость нам.
Ну – с, иди знакомься сам”.
Слугам проводить велит,
Мамкам — нянькам говорит:
“Глаз с покоев не спускать,
Нужных слов не пропускать.
Быть внимательным, а то ж,
Вдруг он не совсем хорош?

Всё подметить, записать,
Чтобы после доказать.
Не допустим ни на миг
Между страновый конфликт.
Это нам не по казне.
Навоюемся во сне.
Шашкой можно порубить,
Но … в реальности — дружить.
Вот наш главный внешний путь.
Мне же надобно вздремнуть”.

(Что привидится царю,
Я об этом утаю).
Мамки – няньки вон идут,
Запирают двери тут,
И к царевне. В самый раз.
Видят сцену без прикрас.

Королевич бьёт поклон.
Он немножко удивлён.
Несмеянины глаза -
Дождевые небеса.
Несколько смущён жених.
Объясняет за двоих.
“Мы мизинчик показал,
Ручку ей поцеловал,

Но и только. Вот у нас
Все смеются на показ”.
Мамке, няньке палец кажет,
Им смешно. Никто не скажет,
Что в стране веселья нет,
Что не знает юмор свет.

Несмеяна же грустна.
Смотрит исподволь она,
Длинны опустив ресницы,
Как и надобно девице.

Щёчки — персик,
Губки — бант,
И в суждениях талант:
“Мне, представьте, не до смеха.
Палец — велика утеха.
Только полный идиот
С этаким добром придёт, -

Говорит, как есть, царевна. –
Хороша же королевна
Будет за морем у вас -
“Вечный праздник”. В добрый час”.
Машет нянька, мамка с ней
“Что ты гневаешь гостей? -
Шепчут. — Чай, не сотни их
Принцев. Это ль не жених?”
А в глазах у Несмеяны
Слёз большие океаны.
Впору вёдра приносить,
Чтоб хоромы не залить.

Королевич рассудил:
У царевны — царский пыл.
На мизинце не проймёшь.
Шутка эта ни на грош.
И давай себя хвалить,
Комплименты говорить.

“Мы — красавец. Всем пригож.
В профиль и анфас хорош.
Мы — есть сказочно богат,
Лишь немножко не женат.

Знаем несколько наук,
Развлечения, досуг.
И умеем подсчитать,
Сколько это — пятью пять.
Во дворце есть телескоп
Это вам не абы чтоб.
Дни и ночи напролёт
С нами будет звездочёт.
Как вам этот дивный план?
Нашим разуменьем дан.

В общем, будете на троне.
Возле нас и при короне.
Ждём немедленный ответ.
Кроме выраженья “нет”.
Нам не нравится оно”.

“Нам на это всё равно, -
Так ответствует царевна. –
Вы проездом к нам, наверно.
Добрый продолжайте путь”.
“Как же так?” “Не обессудь”.
“Это, кажется, отказ?
Вы совсем не любить нас?

Ну, тогда мы уходить,
Больше к вам не приходить.
Мы поедем на юга.
Там нас ждут ещё пока”.
Принц выходит тут же вон,
А в палатах царских стон.
Зарыдала Несмеяна:
“Как моя судьба обманна.

Хоть один бы проявил
Своё мужество и пыл.
Не бежал, но добивался,
Да отказу не поддался.
Пропадай, родимый свет,
Если места счастью нет”.
Мамки – няньки только знают,
Что ведёрки подставляют.
В правую сторонку — злато.
“Вот и будь теперь богата, -

Плачет девица навзрыд. -
Здесь с окна опять сквозит.
Преподам науку всем.
Заморозили совсем”.

Всё сегодня невпопад.
Слёзок царских водопад
Без конца и без начала,
Как и раньше не бывало.
Чтоб дитя не застудить,
Виноватыми не быть,
Няньки – мамки подбегают
В одеяла укрывают.
Тащат лисии меха,
Норку, соболя, хорька.

Так прикрыли, спасу нет.
“Жарко, затуманен свет, -
Из – под шуб кричит царевна. –
Дурно мне теперь и скверно.

Словно в печке я сижу,
Рук своих не нахожу.
Уморили, упекли,
Спарить заживо смогли”. –
Разбросала Несмеяна
И меха, и одеяла.

Остывает и молчит.
Вдруг, как прежде закричит.
“Снова холодно. Теперь
Закрывайте крепче дверь”.
И так к ряду битый час:
“Жарко, холодно у нас”.
Ходит терем ходуном,
Плачет девица при том.

Наконец, явился царь.
Всем заступник – государь.
“Что творится? Что за шум?
Мне своих не слышно дум”.
Успокоилось дитя.
Смотрит грустно, не шутя.
“То мне холодно, то вот
Будто бы наоборот”.

“Ты, дочурка, не реви.
Лучше шубу подбери.
Я чего зашёл спросить -
Свадьбе быть или не быть?”
“Где там, батюшка? Изволь.
Будущий сбежал король.
Отказала”, — нянька вспять
И молчок. А что сказать?

Государь даёт ответ:
“Был последний”. “Вот и нет, -
Возражает ему дочь,
Прогоняя слёзы прочь. -
Может, первая в роду
Замуж вовсе не пойду.

А уж если приключится
До беспамятства влюбиться,
Вот тогда слезам конец”.
“Где ж тот чудо — молодец?
За дверями не стоит,
Нежных слов не говорит.
Был один и тот в пути,
А другого не найти.

По секрету — дочерей
У богатых королей
Больше завсегда, чем принцев -
Баловней, судьбы любимцев.
Каждый думает отец
Дочь отправить под венец,
Чтоб династия не прервалась
И богатство прибавлялось.
Выгодою крепнет род,
Так. А не наоборот”.

Несмеяна только злится:
“Всё по – моему случится”,
И давай опять реветь,
Будто в логове медведь.

Во дворце подсчёт всерьёз,
Сколько выплакано слёз.
Довели отца причуды,
Громкий плач и бой посуды.
Воеводу он позвал
И при дочке приказал.
“Разослать по царству весть -
Для людей, мол, дело есть.

Кто царевну рассмешит,
Будет очень знаменит.
Несмеяны нашей руку
Отдаю. Указ порукой.
Не обижен будет тот,
Кто избавит от хлопот.
Да, в придачу с ней — полцарства
И бумагу на боярство. –

Царь подумал, рассудил,
Ничего ль не пропустил?
Утирает пот с лица,
Так напутствует гонца. -
Поскорей сзывай народ,
Глядишь, кто – нибудь придёт.

Разрешаю приукрасить
Награжденье. Это скрасит
Радостями долгий путь.
Главного не позабудь”.
Вот летит молва сорокой:
С Несмеяной светлоокой
Приключилася напасть.
Может на глазах пропасть.

Спорят бабки у колодца:
“Это всё скажу от солнца.
Его жгучие лучи
Вредоносны”. “Помолчи.
На земле такой мороз,
Где тут жарится до слёз?
Намудрила”. “То ли значит,
Терпят все — царевна плачет?

Глупость. Вот слыхала я,
Будто в тереме царя
Брёвна из червлёна злата,
Из него же и палата.

Вот от этого — слеза,
Больно девице глаза”.
“Кто царевну рассмешит,
Будет очень знаменит.
Да в придачу с ней — полцарства
И бумагу на боярство, -
Кличут в деревнях гонцы. -
Где есть чудо — молодцы?

Веселы, сильны, пригожи,
Для работ и песен гожи?
Отзовись, честной народ,
Государь к себе зовёт”.
Потянулись с разных далей
Удальцы до государя.
Всяк готовый знатью быть
И полцарства получить.

Как ни бились, всё без толку.
Плачет дева без умолку.
Жалобит родимый свет,
А тому и дела нет.

День идёт, и ночь идёт,
Суткам наступил черёд.
Созывают верных слуг.
Правда ли бытует слух,
Что царевну рассмешит
Самый необычный вид?
Бросились искать примеры,
Да и в том не знают меры.

Для кого – то ёж смешон,
С ним и лезут на рожон.
Кто – то говорит о птице,
Будто б видел в загранице
Странность эдакую там.
То не птица — сущий срам.

Не летает, но бежит,
А устанет, так лежит.
В крыльях вовсе нет нужды,
Словно бы они чужды.
Подойдёт испуга срок,
Прячет голову в песок.
Вот бы этакое чудо
Несмеяне видеть всюду.
Спорят ночи напролёт,
Сколько дева слёз прольёт.

А тем временем Емеля
Выбрал ель поздоровее,
И давай слова шептать
Снова щуку призывать.
“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью,
Ну – ка, друженька пила,
Напили – ка мне дрова,
Ты, топор, ей пособи,
Брёвен суше наруби.

Вы, поленья, лезьте в сани,
Да вяжитесь в стопки сами”.
Подскочил топор и вот
Колет брёвна да поёт:
“Мне не ведома тоска,
Раз ударил — тут доска,
Два ударил — сотни в ряд,
Только щепочки летят”.
В пляс идёт сама пила:
“Я удала, весела.

Только выскажи намёк,
Напилю дровишек впрок”.
“Вот кого в хоромах ждут,
Он же пропадает тут”, -
Заявляет под конец
Царский подданный гонец.
Всё он видел, уяснил,
Ничего не пропустил.
Втёрся в душу. Так сказал:
“Больше чуда не видал.

Хорошо ещё, чтоб ель
Зацвела бы, а, Емель?”
“Можно эдак, — и в кулак,
Чтобы было, значит, так. –

Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью
Пусть распустятся цветы
Для особой красоты”.
Вот прошла минута. Что ж,
Бьёт гонца тупая дрожь.
Вдруг от верха до низов
Всё в цветах промеж стволов.

Пригляделись, точно ель,
Диво дивное. “Теперь
Нам с тобой единый путь, -
Говорит гонец. — Забудь
И село, и даже печь.
Царской дочке обеспечь
Жизнь весёлую. А то ж,
Пропадаем ни за грош”.

Но Емеле всё равно,
В сани забрался давно.
“Мне что дочь, что царский сын
С толком прок всегда един.
Хоть работа по плечу,
Не поеду. Не хочу”.

Возвратился с тем гонец
Прямо с леса во дворец.

Бьёт челом. Даёт доклад.
(Сам тому не очень рад.)
Просит милости себе
И участия в судьбе.
“Так и так, любимый царь.
Всей Отчизны государь,
Есть в одних краях Емеля.
На печи — от дня — неделя,

От недели — целый год
Припеваючи живёт.
Никаких проблем не знает,
Бед соседям не желает,
Хоть и может всё, подлец,
Не приедет во дворец”.

“Что я слышу? — царь привстал. –
Иль народ мой глупым стал?”
“Чтоб от царства отказаться,
Надо сильно постараться.
Где бывало, чтоб к царю
Не ходили? Повелю
Привести штыками в шею.
Что удумалось злодею!”

“Люди, чуждые вражде,
Роскошь видят и в нужде.
Им не надо царских благ.
Вот из их числа дурак”, –
Воевода рассудил.
Лишь накликал царский пыл.
“Нет. Не верю. Ты тогда
В день доставь его сюда.
Посмотрю и я на чудо,
Если то бытует всюду”.
Отдан молодцам приказ:
Взять Емелю тот же час.

Под конвоем привести,
Иль голов им не снести.
Воевода после слов
Сам в поход идти готов.
На рассвете поднялись
И в дорогу собрались.
В две шеренги сто ребят.
Все доспехами звенят.

Самый первый — запевала,
По себе весёлый малый.
Служба есть — идёт служить,
Ну а нет — не срок тужить.
Лентою дорога вьётся,
Воевода не собьётся,
Он из опытных вояк,
Частый гость военных драк.
Низкий ростом, но широк
В теле, будто колобок.

Твёрдый шаг, густая бровь,
Этому не прекословь,
Победит всегда врага.
Так охота велика.
Долго ль, коротко, но путь
Кончится когда – нибудь.
Через лес, через поля,
Где белёхонька земля,
Войско вскорости вошло
В то село, в какое шло.
Показали людям дом,
“Да, живёт Емеля в нём, -
Подсказали. — С ним же мать.
С кем пришли вы воевать?”

Интерес терзает всех,
Век не видели утех.
Собрались и стар, и млад,
Все диковинки хотят.
Воевода же стратег
Окружение отверг.
На его военный взгляд,
Нет расчёта для наград.
Пред воротами стоит,
Очень громко говорит:

“Отворяйте, добрый люд,
Я тогда не буду крут.
Приступом не стану брать,
Дом с калиткою ломать”.
А Емеля на печи
Ест с повидлом калачи.

Мать в волненьях: “Выкинь лень.
Чай, войска не каждый день
Под окошками стоят,
Выйти во поле велят”.
“Да не во поле — во двор.
Знать пропал какой – то вор.
Вот что, матушка, пойди,
Воеводу приведи.

Не хочу я с печки лезть.
Говорить мы будем здесь”.
Воевода без затрат
Обогреться тоже рад.
В тёплом доме разговор
Сразу о делах пошёл.

В дипломатии ведь как?
Завтра — друг, сегодня — враг.
Но с одним военным пылом
Это кажется постылым, -
Рассудил внезапный гость,
Пряча под мундиром злость. –

Кто в беседе не силён,
В мирной жизни обречён.
Вот посланник и затеял
Убеждение. “За дверью
Видишь веский аргумент.
Только прикажу, в момент
Моя бравая дружина
От избушки даже дрына
Не оставит. Вот решай.
Да не мешкай, поспешай.

По – хорошему пойдёшь,
Скоро станешь сам хорош.
Под конвоем — не совет.
Всякий проклинает свет”, -
Заявляет воевода.
“Мне и нынче не охота.

В крайнем случае иду,
Если чувствую нужду”.
Видит пришлый человек,
Можно добиваться век
От Емели соглашенья
На царёво приглашенье.

“Да, село везде село.
Арестуйте – ка его.
Ноги, руки не ломать,
Понадёжнее связать”.
Для солдат один приказ
К исполненью в тот же час.
С печки думают тащить
Наглеца. За всем следить
Сам намерен воевода.
Его главная забота -
Глаз с смутьяна не спускать,
Чтобы после не искать.

“Так, дурак. В последний раз
Объясняю без прикрас.
С нами лучше не шути,
Вместе же идти в пути.
Да ногами и вперёд,
Дабы не смешить народ”.

Но Емеля не простак.
Говорить и сам мастак.
Его думают вязать
Да велят с печи слезать,
А услышали чудное,
Слово вроде бы простое.
“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью
Войско царское в глуши
Пусть танцует от души”.
Только вымолвил и вот
Войско в пляс само идёт.
Воевода в первый ряд, -
Вспомнить молодость не рад.

Тут ногой в носок и пятку,
Здесь идёт уже вприсядку.
“Не могу, — кричит. — Устал.
Для забав я старый стал”.
Разбежалась со двора
Поселкова детвора,

Ищет место, где бы встать,
Чтоб веселье наблюдать.
Войско же смешит народ.
Разве только не поёт.
С барабанщиком дружина
Вся танцует, до едина.

“Ты, Емеля, победил,
Ноги выбились из сил, -
Воевода говорит.
Миг, и он уже сидит.

Дышит шумно, тяжело,
Взгляд косится за окно.
Там же пятьдесят солдат
Как стояли, так стоят. –

Нам, Емеля, нет пути.
Без тебя домой идти,
Всё равно, что снять рубаху
И самим взойти на плаху.
Так не честно. Погибать
Не в бою, а смерть принять
Как простой, крестьянский люд,
Что затеял царский бунт… -

Воевода щурит глаз,
Продолжает свой рассказ.
Жалость кутает в слова,
Заикается едва. -
Не бери на душу грех,
Эдак подставляя всех.

Чем солдат повинен мой,
Что воротится живой?
Ну, пойдём, посмотришь мир,
Царь большой устроит пир,
Только дочку успокой
И иди себе домой.

Снова на печь можешь лезть
Ей другая будет честь.
Станет греть тебе бока.
Жизнь, Емеля, дорога,
Чтобы титул не принять,
Лучшей доли избежать”.
А Емеля смотрит вверх,
Нет ли в потолке прорех.
Головой слегка кивнёт,
И такой ответ даёт:
“Старичок, ты посуди,
Что мне толку от пути?
Я имею, что хочу.
Чего нету — получу.
И в желаниях не скуп.
Завтра будет новый сруб.

Или там какой дворец
С государством, наконец.
Всё в минуту обрету.
Хоть комету, хоть звезду”.
Воевода плечи в миг
Опустил. Главой поник,
Слов для веры не нашёл,
Поднялся и вон пошёл.

Думал про себя Емеля:
“Что теряю в самом деле?
Съезжу, посмотрю людей,
Всё отрада для страстей”.
Воевода только рад:
“Эй – да, строиться, отряд!”
Молодец наш говорит,
Принимая важный вид:

“Как желаешь, относись
У меня такая мысль:
Не пойду пешком в ночи,
А поеду на печи. –
Улыбается Емеля,
Пальцем потирая темя.
Потихоньку зашептал:
Печь, без давешних похвал,

Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью,
Поезжай – ка ко дворцу
К Несмеянину отцу”.
Печка выкинула жар,
Выпустив в трубу угар.
Покряхтела да пошла,
Напугавши пол – села.
В то же время государю
Шлют доклад из дальней дали.

“Выступаем. С нами печь.
Скоро будем”. “Что за речь? -
Самодержец удивлён.
Пояснений просит он. –
Это стало быть, чего ж?
Царь взирает на вельмож. –
Был всегда он добродушным,
Но когда бывало нужным,
Осерчать там иль ругнуть,
Мог до смерти припугнуть.

Присмирел боярский люд,
Редко батюшка был крут.
А теперь — орлиный взор
Смотрит долго и в упор. -
Ну – с, и кто же отзовётся?
Думать всё равно придётся.
Что за странное письмо?
И вообще ли мне оно.
Предлагайте, обсудите,
Покумекайте, смекните”.
Смысла в требованьях нет.
Горизонт даёт ответ.
Из-за дальнего холма,
Дым, что сизая смола.

Печка едет, да пыхтит,
А на ней мужик сидит.
Не прошло пяти минут,
У крыльца военный люд.
“Здравствуй, государь – отец.
Вот увидел, наконец,
Кто в палатах сих живёт.
Правду говорит народ.
Прибыл я тебе помочь,
Стало быть, потешить дочь.

Быть не гоже тут беде.
Несмеянушка, ты где?!”
Царь дивится. “Вот наглец
К нам приехал во дворец.
Воевода, доложи,
Свою службу сослужи”.
Старый бравенький вояка
Отвечает так, двояко:
“Это, значит, Емельян.
В прошлом небольшой смутьян.
Нынче молодец – орёл.
Чудо – печку изобрёл.

Что себе не пожелает,
Тут же это получает.
В чём загвоздка — не пойму.
Видно, что не по уму”.
А Емеля с печки слез,
Тут, как тут, и он уж здесь.
Царь с неверием глядит.
Лапти, пояс, скромный вид.
Наш Емеля до чудес
Проявляет интерес.
Глазом ксится на трон,
Дерзкий продолжает тон.

“Несмеяна, выходи,
Да на мужа погляди”.
Только царь хотел вспылить,
Даже на кол посадить
Наглеца и подлеца,
Что не чествует отца,
Как в палаты входит дочь
И велит пойти всем прочь.
Люди пятятся назад,
Отступают из палат.

Вышел даже старый царь,
Несмотря, что государь.
Он за дверцею стоит,
В щель внимательно глядит.
Очень хочет слышать речь
И вниманья не привлечь.
Емельян на слово скор,
Царской дочке шлёт укор.

“Что ж не радостна, краса?
Мужу посмотри в глаза”.
Несмеяна головой
Повела. “Да бог с тобой.

Этим думал насмешить?
По запросам, видно, прыть.
Дурень, ты себя видал?
Много ли каких похвал?
Хоть бы в прорубь поглядел,
Лишних не наделал дел”.
Выслушал её Емеля,
Чувствам девичьим не веря,
Да смекнул. Видать молва
Не совсем была права.
У царевны царский вкус,
Вот и мучает искус.

Скучно ей на белом свете.
Так Емеля заприметил.
А глаза у Несмеяны,
Как большие океаны.
Слёзы жемчугом дрожат,
Над свечою ворожат.
Кажется, растает лёд
И любовь сама придёт.
Незабудок нежный цвет
Разбудил в душе рассвет.

Но Емеля не из тех,
Кто доступен для утех.
У него характер есть
И своя, Емели, честь.
Глядя прямо на девицу,
Шепчет в мягку рукавицу:
“Как по щучьему веленью,
Да по личному хотенью
Ну – ка, щука, пособи,
Царску дочь в меня влюби.
Сделай так, чтобы она
Была в выборе вольна,
Но чтоб стала мне женой.

Чтобы счастье и покой
Были завсегда у нас,
В добрый, не последний раз.
Пусть теперь весна придёт,
Снег растает, лёд уйдёт,
И подснежники – цветы
Первой робкой красоты
Под лучом проснутся в миг.
Пусть появится родник
На опушке у полян.
Всё для счастья Несмеян”.

Молодец руками хлопнул,
Валенком одним притопнул
И царевне говорит,
Приунывшей от обид.
“Вот смотрю — не надивлюсь”.
“Всё равно не засмеюсь, -
Заявляет Несмеяна. –
Я строптива да упряма.
Ты — тупица и невежда”.
“На таких невежд — надежда”, -

Засмеялся Емельян,
Скидывая свой кафтан.
Лишь царевна захотела
Мужика учить за дело,
Что – то вдруг произошло,
Словно солнце снизошло
В позолочены палаты,
Требуя себе награды.
А Емеля, наш хитрец
Заявляет: “Всё. Конец.
Царь, скорей сюда иди,
Да на дочку погляди”.

Няньки – мамки тоже здесь,
Ни стоять нет сил, ни сесть.
Несмеяна весела,
Будто зоренька светла.
И танцует, и поёт,
Хоровод сама ведёт.

Отступила вся печаль
За туманную за даль.
А Емеля бьёт поклон,
Из палат выходит вон.
“Терем ладный, двор большой,
Но пора назад. Домой”.

Воеводе руку жмёт,
К воротам резным идёт.
Печь на привязи стоит,
Жаром пышет. Дым валит
Над лежанкой. “Ну, прощай
Несмеяна. Не скучай”, -
Громко крикнул Емельян,
По прозванию смутьян.
Несмеяна у окна.
В возмущении она.

“Папа, как же это так?”
“Ну, Емеля, ну, дурак, -
Отвечает царь – отец”.
“Я хочу с ним под венец!” -
Говорит упрямо дочь.
Как же дочке не помочь?
“Всё, конечно, это странно,
Но теперь – то ты Смеяна.
Вот и смейся. Веселись.
Жизни новой подивись.

Едет пусть к себе мужик
Поскорей. Не ровен миг,
Как возьму да и казню,
А народу объясню:
Так и так, мол. Тот дурак
Государству первый враг.
Доказательства найдёте
За седьмой сосной в болоте”.
Но не слушает девица.
Шубку, шапку, рукавицы
Прихватила и к печи
За Емелей, хоть кричи.

“Я люблю его, отец.
Мы вернёмся во дворец.
Не грусти и не ругай.
До приезда отдыхай”.
Царь во гневе. Поражён.
Будто дочь впервые он
Видит. Всё была малюткой.
Шутка — та, конечно, шуткой,
Но отец — всегда отец,
Будь он царь или кузнец.
А ещё такое дело,
Несмеянушка посмела
Отправляться с тем, кто здесь
Не умеет даже сесть,

А не то, чтоб поклониться.
В общем, замуж не за принца
Дочь родная собралась.
Лучшего не дождалась.
Государь давай кричать,
Слуг к обязанности звать:
“Не пущу! Закрыть ворота!
Руководствуй, воевода!
Ты зачем ещё не там?
Мамки, няньки, по местам!”

А царю дают совет:
“Без несчастья, счастья нет.
Молодец — не худший зять.
И такого поискать.
С щукой он ведёт беседу,
А не чествует к обеду,
Ну, так всё не просто так.
Здесь он точно не дурак.
Захотел и получил
Всё, на что хватило сил.

И тебе, мол, пригодится.
Стоит с этим согласиться”.
А Емеля с Несмеяной
Едут к матушке поляной.
Как задумалось, весна
Пробудилась ото сна.
Несмеяна весела,
Смотрит исподволь она.
Наш Емеля пошептал
И красавцем тут же стал.
Кудри вьются, ширь в плечах,
Сам высок, огонь в очах.

Навсегда пропала лень,
Светел разум, светел день.
Солнце ярко, зелен луг,
Бабочки, жучки вокруг.
Распускаются цветы
Небывалой красоты.
Птицы распевают трель,
К маю подступил апрель.

Всё закончилось добром
И рассказано о том.
Сказки наступил конец,
А кто слушал — молодец.

Молодец Фарадей. Мне никогда успешно не продемонстрировать то, что сумел он. А жаль.
Чем больше удается в жизни, тем яснее осознание, что ни черта не достиг. Можно, конечно, обратиться к буддизму с размышлялками, но вряд ли перевертыш окажется верным: не достиг – потому добился. Я живу в России. Уже достаточно. Может, этим господь уберег мир от вселенского зла. Дышу, пока дышится, пишу, пока пишется. Гением себя не считаю, даже непризнанным. Хожу от текста к тексту улиточным шагом. Мне не стать международным красным крестом Прозы. ру. по трем причинам, первая из которых – время. Человек я не злобный и спокойный. Второй разряд по стрельбе.
Сижу, подвожу промежуточные итоги. Смотрю, что в сухом остатке.
Открыта страница на Литпортале, опубликовано то, что раньше читало само себя по ночам в тетрадях.
Четыре диссертации прошиты и сложены в книжный шкаф.
Сын закончил школу, поступил в универ на «антикризисное». Если бы было «сверхкризисное», равных бы ему точно не существовало. Велика сила разрушения. А так, испытание судьбой.
Новая, интересная работа. «Твоя работа – мои убытки», — слова Александра, ворчуна и балагура.
Ломаю голову, склоняется ли фамилия Герцен. Будет по мужу. Когда-то смеялась, пока не прочла в паспорте – Саша Герцен.
Не загадываю, какими станут 365 следующих дней.
Незадолго до Нового года человек, как правило, оценивает состояние бизнеса, незадолго до Дня рождения – состояние точки покоя. Есть такая штуковина – уровень. Пузырек воздуха в некой среде для точности показания приборов. Уклон и пузырек побежал вправо, другой – и он туда же. Равновесие найти сложно.
Некоторые боятся страха одиночества, не умеют оставаться наедине с собой; когда тихо, никого вокруг и из углов памяти тенями выползают нереализованные желания, амбиции, на могилках которых менялись лишь таблички с датами. Потому хотят быть с кем-то, с кем угодно, лишь бы не слышать себя. Почему так? Боятся найти пустоту?
Наверное, каждый рождается без всяких дел, приходит в этот мир хрупким тельцем с огромным внутренним миром и больше ни с чем. А после… с определенного момента – подводит промежуточные итоги. Для самого главного отчета.

Достоевский облеплен голубями, как марками. Бело-зелеными следами покрыт его сюртук и сам классик не кажется вещим гласом, а выглядит сфинксом близь здания имени не его.

Труженики библиотек, словно жрецы, приносящие хлеба просящим крошат тот. Толстые птицы взлетаю нехотя, не опускаются, а падают с полу небес на полу землю, бредут исполнять долг мучеников.

Чешуя церквей блестит сусальным золотом, и перочинным ножиком в небо – осенение крестом с глазами в купол: «Санька, сука твоя мать, а ты ублюдина…»..

Пиво в ирисах – праздник утренней души с молчанием — образом.

Жукова лошадь под дождем отличается группой забившихся под арку туристов.
Встречи, встречи… Вы похожи на карту метро, где память – станция. Тянутся «ветки» и прирастают новыми, и «кольцевая», что запасной путь для возвращения.

Центробежная сила встреч на набережных и площадях, высматривание горизонтов с изучением брусчатки под ногой. То тонешь в объятиях, то машешь во след.

Под впечатлением прожитого чуда не удивляешься, что тебя провезли почти по всем городам Золотого кольца хотя ты не просил, просто водитель, как паровозик из Ромашково считает, — «если вы этого не увидите, вы опоздаете на…» Думается, на жизнь.
Пивной голос с селедочным духом: «Святыня, бля, помолись, брат» должны бы раздражать, но даже в мелькающих вывесках «Магазин» видишь только «Маг ».

Тут же трое сыновей
Появились у дверей.
Лишь ушей достигла весть,
Молодцы собрались здесь.
Пред отцовскими очами,
Без забот и без печали.

“Что угодно? В чём нужда?
Или видится беда?
Звал нас, батюшка?” “Да, звал.
Вот, пока не старым стал,
Мне охота вас женить,
Чтоб за трон спокойным быть”.
“Что ж, отец, благослови.
В путь – дорогу собери.
И скажи, на ком жениться.
Обещаем подчиниться”, –

Старший сын даёт ответ.
“Мой родительский совет, -
Отвечает государь,
Добрый, справедливый царь. -
Вот вам стрелы, вот вам луки
Ни для шутки, ни от скуки.
Каждый выстрелит одну
В коль угодно сторону.

Там ищите ваших жён”.
Поклонились дети. Вон
Вышли. Во поле идут
Исполнять наказы тут.
Кромка синяя лесов
В даль уходит от лугов,
И такая в мире блажь,
Что в словах не передашь.

Тёплым днём обласкан взор,
Что за воздух! А простор!
В пору лечь и помечтать,
А не то, чтобы стрелять.

Но забота есть забота,
Даже если неохота.
Слово батюшки — приказ
И для сыновей — наказ.
Старший брат возводит лук,
Совершает полукруг,
В синеву стрелу пустил
В дом боярский угодил.

Подняла стрелу девица.
Её стати подивиться
Мог в родных краях любой.
“Вот она — печать стрелой.
И моя, видать, судьба
Благосклонна и добра, -

Так она проговорила,
Да улыбкой одарила. –
До свиданья все. В палаты
Едем. Там мне будут рады”.
Средний брат вперёд выходит.
Очередь его приходит.
Обернулся, лук вознёс,
И стрела на тыщи вёрст
Полетела в дом купца.
Пала у его крыльца.
То – то был переполох.
Вдруг какой – нибудь подвох?
Только нет. Всё так, как есть.
Оказали дочке честь.
Значит, надо собираться,
Чтоб в девицах не остаться.

Вот купечество стоит,
В отражение глядит,
Невысока, широка,
Руки уперла в бока.
Повела одним плечом:
“Не жалею ни о чём.
Я сидела, выжидала,
Царска сына ожидала.
И, пожалуй, дождалась,
Хоть княжной не родилась!”

Собралась и эта дочь,
Ей в замужество не в мочь,
Чтоб дорога оказалась
Не такой далёкой, малость
Из съестного запасли,
До телеги донесли.

Балыки, окорока,
Стерлядь, вина, потроха,
Зелень, хлебушек, сыры,
Да копчёны осетры.
А ещё икры немножко,
К ней серебряную ложку,

И отправили с слезой
За счастливою звездой.
Это после, а пока
Суток прошлого река

Возвращает в сторону,
Где ещё одну стрелу
Должно выпустить отсель
До каких – нибудь земель.

Младший выступает брат,
И налево, наугад
Выстрел делает. Глядит,
Как стрела вперёд летит.
На лицо Иван хорош,
И характером пригож.

От мужских, серьёзных дел
Он немного оробел.
Унеслась стрела его
В поднебесье. Ничего
Не осталось, кроме как
Разыскать её. “Дурак,
Ты, Иванушка. Красу
Вздумал сыскивать в лесу”, -

Рассмеялись братовья.
“Видно то вина моя”, -
Отвечает им Иван,
Лук ругая за изъян.
Делать нечего. “Как знал,
Что не в те края попал”.

И пошёл стрелу искать,
Себе счастия желать.
Так бредёт он день, другой,
Полем, рощицей, рекой.
Лес дремучий на пути,
Не проехать, не пройти.

Темень, да один бурьян,
Будто солнечных полян
Никогда не видел он,
Злою силой поражён.
Ноги вышли до болот,
Где и леший не живёт.
В душу заползает страх,
Ветер заплутал в стволах,
Помрачнел тревогой лес,
Плетёт ветви до небес,

Вечер свечкой догорел.
Возвратиться захотел
Царский сын. Но слышит вдруг
Как с болота странный звук
Раздался. Иван глядит -
Тварь зелёная сидит.

“Ты, царевич заплутал,
Чуть совсем не опоздал.
Третий день в болоте жду.
Дальше кочки не иду”, —
Говорит она Ивану.
У того в глазах туманно
С ним лягушка речь ведёт,
Да находку стережёт.

Посмотрел Иван вокруг.
“Что ж, мой названный супруг,
Не приветлив? Аль не ждал,
Что стрелой сюда попал?”
“Да, признаюсь, что скрывать,
Думал, что не привыкать
Видеть чудеса. Подай
Мне стрелу. Иль так отдай”.

А лягушка тупит взгляд,
Отвечает невпопад.
“Замуж ты возьми меня,
Как положено. Храня
Верность слову и отцу,
Подобает молодцу

Исполнять его наказ”.
“Ты и в жёны? Вот так раз. –
Отступил Иван назад.
Ну, а кто тут был бы рад?
Удивленья не сокрыть. –
Как же мне с лягушкой жить? -
Царский сын ответил так. –
Или я какой чудак?”

“Не печалься. Без прикрас
Будем счастливы не раз.
Посади меня в карман,
Мой царевич, мой Иван”.

Тот с понурой головой
Отправляется домой.
Ведь и верно. Царска воля
Нынче, что чужая доля.
Сердце ноет, грудь болит,
Ум обидою кипит.

Да ещё в кармане тварь…
То – то удивился царь.
Речи дар пропал на миг,
Головой седою сник,
Руки в стороны развёл.

“Глянь, кого Иван привёл”, -
Говорит середний брат,
Старший посмеяться рад.
“Будет Ванька наш скакать,
В том лягушке потакать”.

Царь державу приподнял,
Скипетр крепче приобнял,
Да велел готовить пир
На большой и добрый мир.
А пришло народу — страсть,
Негде яблоку упасть.

Государь — отец сыграл
Свадьбы, как и обещал.
Трое родных сыновей,
Трое новых дочерей.
Пожелал им счастья всем,
И благословил их с тем.

Старший сын супругой взял
Дочь боярскую. Узнал
По своей стреле девицу.
Средний брат сумел жениться
На купеческой. “Она
Провидением дана”, -
Это понял молодец,
Как собрались под венец.

А несчастного Ивана
На лягушке окаянной
Поженил разумный царь,
Всему царству государь.
Вот однажды в день десятый
Солнцем пламенным объятый
Призывает он сынов,
Трёх мужчин под отчий кров.

“Дети, дети, сыновья,
Вот чего надумал я.
Чтоб проверить ваших жён,
Важный надобен резон.

Пусть они к утру сошьют
По рубахе. Это труд.
По нему и буду знать,
Кого первым привечать”.
Поклонились сыновья.
Отвечают: “Лишь заря
Тронет отсветом восток,
Каждый ступит на порог.
Рукодельям будешь рад,
Что ни платье — то наряд”.
Загрустил один Иван.
В голове его бурьян.

Что тут делать? Как тут быть?
Где рубашку раздобыть?
Сел на лавку за столом
И задумался о том,
Как его сложились дни,
Разнесчастные одни.

А лягушка тут как тут:
“Люди правы или врут,
Будто надобно к утру
Сшить рубаху?” “По нутру
Только братовьям забота,
То для ихних жён работа”.

А лягушка и скажи:
“Не печалься, не тужи.
Утро вечера мудрей,
Спать ложись – ка поскорей.
Хлопоты оставь при мне.
При законной при жене”.
Время бьёт девятый час,
Девять отмеряя раз.
На дворе темным – темно,
Света не видать в окно.

Вот царевич спать прилёг,
А его лягушка скок
На крыльцо и тот же час
Лягушачью кожу в раз
Сбросила. Явив себя,
То обличье не губя.
Василисина краса
Затмевает небеса.

Что ни словом описать,
Что ни в сказке рассказать.
И румяна, и стройна,
И пригожа, и мила.

Да туга её коса,
Речкой лента в волоса
Вплетена. Струится в них
Россыпь жемчугов одних.

Платье — бархат и атлас,
Всё под цвет небесных глаз,
Кружевной платочек бел,
Паутинкой улетел,
Ветру южну баловство,
Василисы мастерство.

Ну, а девушка — душа
Ходит мягко, не спеша,
И во всём её пригляд,
Добры люди говорят.

Вот ударила в ладоши.
Каблучком ступила тоже,
И сказала так она:
“Я приказывать вольна
Мамки, няньки, собирайтесь,
В путь дорогу снаряжайтесь,
Сшейте к завтрему утру
Мне рубашку. Только ту,
Что на батюшке видала”.

Уже солнышко настало,
Просыпается Иван,
Наряжается в кафтан.
Надо во дворец явиться
Да в ошибке повиниться.
Но лягушка скачет в бок.
Говорит Ивану: “Срок
Не пришёл печаль нести,
Срок рубашку отнести”.
Радость в сердце молодца.
Прямо с красного крыльца
Побежал он во дворец.

А тем временем, отец
Принимает первый дар.
Старший сын принёс. Удар
Для царя был явно крут.
“Нет, гадания не врут.
Им решили потакать
И до смерти напугать?

Не рубашка — срам и стыд.
В тёмной избе лучший вид.
Там и стоит надевать.
Потому, как не видать”.

Хмурит брови царь — отец,
И дождался, наконец,
Как вторую принесли
И ко трону поднесли.
Чуть волнуясь, средний брат
Демонстрирует наряд.
Машет царь своей рукой:
“Что ты, что ты, дорогой.

В баню. Больше никуда.
Веник, тазик, да вода.
Только там в такой ходить.
На себе её носить”.
Велика царя досада.
Где теперь его отрада?
От лягушки что — ли ждать?
Впору время коротать.
Младший сын вперёд идёт,
Он рубашку достаёт,

Подаёт её отцу.
“Вот такая мне к лицу! -
Царь доволен. — Угодили.
Златом — серебром расшили. -
А и правда. Бирюза
Успокоила глаза.
По волнам корабль плывёт,
Сам же царь его ведёт,
Ветер дует в паруса. –

Вот отрада, вот краса, -
Говорит при всех отец, -
Эх, да Ваня, молодец.
Сей наряд достоин нас.
В пир и в праздник, в добрый час.
От кого не ожидал,
Тот надежды оправдал.
Хорошо, сынок Ванюша,
Ублажил отцовску душу.

Так рубашка хороша,
Что сама поёт душа.
Вот что надо надевать,
Век такую не снимать”.
Братья судят меж собой:
“Повезло ему с женой.
Видно, дело не иначе,
Как в Ванюшкиной удаче”…

Через месяц царь опять
Сыновей к себе стал звать.
Говорит неторопясь:
“Вот забота занялась.
Чтоб проверить ваших жён,
Важный надобен резон.
Пусть они мне испекут
Караваи. Это труд.

По нему и буду знать,
Кого первым привечать”.
Глаз царя весьма хитёр,
Впрочем, как и разговор.
Поклонились сыновья.
Отвечают: “Лишь заря
Тронет отсветом восток,
Каждый ступит на порог.
Выпечке ты будешь рад.
Что ни хлеб — то хлебный град”.

Загрустил один Иван.
В голове его бурьян.
Толку – то, что в доме печь,
Как в ней что – нибудь испечь?
Сел на лавке за столом
И задумался о том.
Не его сложились дни,
Разнесчастные одни.
А лягушка тут, как тут:
“Люди правы или врут,

Будто надобно к утру
Каравай нести к двору?”
Говорит о том супруг:
“Успокойся, милый друг.
То для братовей забота
И для ихних жён работа”.

А лягушка и скажи:
“Не печалься, не тужи.
Утро вечера мудрей,
Спать ложись – ка поскорей.
Хлопоты оставь при мне
При законной при жене”.
И царевич лёг в кровать.
Дважды, мол, не умирать.
Про лягушку знает люд
И под окна бабку шлют.
Говорят невестки так:
“Нам лягушка злейший враг.
Разгляди, запоминай.
Как творится каравай”.

Старушонка бьёт челом:
“Как велели. Тихо в дом
Проберусь и прослежу,
Всё исправно доложу”.
И невестки, сговорясь,
Ничему не удивлясь,
Собрались не отставать,
А уменье прославлять.

“Будем делать всё, как тварь,
Полюбуется пусть царь”.
Но лягушка не проста.
Хитрой звали неспроста.
В миг про заговор смекнула,
В пусты вёдра заглянула,
Разожгла десяток свеч,
Разломала сверху печь,

И туда, в дыру, замес
Затолкала. “Экий бес, —
Шепчет под окном старушка
И бежит назад в избушку
К двум невесткам на доклад. -
Вот вам нехристь. Вот вам ад”.
Торопливо рассказала
Всё, что вечером видала.

Что соперница творит,
И какой при этом вид.
И про вёдра, и про свечки,
И про разрушенье печки.
А невесткам век бы злиться,
Им на месте не сидится.

Хоть зелёную ругают,
Свои печи разбирают.
Город погрузился в сон,
А лягушка вышла вон,
Обернулася красой
С длинной, тёмною косой,

Да ударила в ладоши.
Каблучком ступила тоже,
И сказала так она:
“Я приказывать вольна.
Мамки, няньки, все ко мне,
Ко Ивановой жене.

Испеките вы к утру
Хлеб на славу ко столу.
Пусть он будет мягок, бел,
Чтобы каждый обомлел,
Видя сверху знатный град,
По бокам цветущий сад,
Церкви да колокола,
Как видала я сама,
Ела с батюшкой своим
Много лет и много зим”.

Мамки, няньки расстарались,
Для хозяйки постарались.
Вышел славный каравай,
Лишь дивиться успевай.
Снова в радости Иван
Надевает свой кафтан

И скорее во дворец,
Там, где батюшка – отец
Принимал рукой своей
Дар от старших сыновей.
Жёны их, как им сказали,
Тесто в печки поспускали.

Вместо хлеба вышла грязь,
Что разглядывать – то страсть.
“Тем пугать счастливый мир,
А не чествовать на пир.
Ну, невестки, ну, умехи.
Печь им для людской потехи.

Караваи с глаз долой.
Ну, Ванюша, успокой.
Что принёс на этот раз?
Что для батюшки припас?”
Младший сын идёт вперёд
И подарок достаёт.

Вкусен сдобы аромат.
Хлеб – не хлеб, а стольный град.
Царь дивится. Поднялся,
К караваю подался.
“Только в праздник его есть.
Тут любому будет честь.

А теперь, мои сыны
Вот что сделать вы должны.
К вечеру прибыть на пир,
Благо в государстве мир.
Привозите ваших жён”.
Приглашенью поражён

Лишь царевич, лишь Иван.
В голове его бурьян.
Вот идёт опять домой,
Вновь с понурой головой,

А лягушка тут, как тут:
“Люди правы или врут,
Будто нас позвал отец
На гулянье во дворец?”
Отвечает ей Иван,
Слово кутая в туман:
“Ты, зелёная, пойми
Здесь мы дома и одни.
Как бы правильней сказать…
Что мне людям показать?

Тонкостей не объяснишь
Там, где идолом — престиж.
“Где красавица — жена?”
“Вон припрыгала она?”
Тот час будет дружный смех,
Радость, данная на всех”.

А лягушка и ответь:
“Что ж на то не посмотреть?
Ты, царевич, не тужи,
Грусть на полку положи,
Радости не позабудь,
Всё поправим как – нибудь.

Многого не передам,
Только удивишься сам.
Да на пир один иди,
Не смущайся. Погоди,
Скоро я прибуду вслед.
Без несчастья — счастья нет.

Как услышишь стук да гром,
Не пугайся и притом
Приглашённых успокой.
Пусть почувствуют покой”.

“Что же мне гостям сказать?”
“Можно так живописать, -
Лягушонка смотрит в даль, —
Слушай, батюшка, мой царь,
Если понимаю я,
То лягушечка моя
В коробчонке прибыла,
Извиняется она”.
Раз царевич поразмыслил,
Два. На ум подались мысли.
Разум успокоил: “Брось.
Будь, что будет. На авось”.

И Иван на пир пришёл.
За большой дубовый стол
Все садятся. Пляски, смех.
На пиру полно утех.
Но не весело ему
Без лягушки одному.

Славный праздник сердцу люб,
Но царевич однолюб.
Ожидает стук да гром
И супруженьку при том.
Братья с жёнами, смеясь,
Разговаривают всласть.

“Ты, Ванюша, не скучай.
На пиру пируешь, чай.
Подвела тебя супруга,
Пучеглазая подруга?
Где такую ты нашёл?
Все ль болота обошёл?

Все ль поля? Во всех краях,
Забывая о братьях?
Иль по кочкам заскучала
И дворца ей явно мало?
Иль в кармане часа ждёт,
Как разъедется народ?

Сарафан бы ей купил,
Да кокошник. Очень мил
Был бы у лягушки вид.
Мы по – свойски, без обид.
Вот тебе простой совет.
Надобно являться в свет.
Может, стало неохота?
Ведь у нас тут не болота”.
Лишь царевич захотел
Натворить напрасных дел,
Как поднялся жуткий гром.
За окошком пыль столбом.
Стены у дворца трясутся,
Кони белые несутся.

Люди в панике к дверям
Побежали. Шум и гам
К потолку взлетают в высь:
“Эй, народ, остановись! -
Крикнул Ваня. — Знаю я,
То лягушечка моя.

Не пугайтесь, не дивитесь,
Разом все остановитесь.
То она — моя жена,
Извиняется она.
В коробчёнке места мало,
Вот поди – ка и устала.
Как бы ни был против мир,
Но она звана на пир”.

Тут у самого дворца,
У широкого крыльца
Встали шестеро коней,
Белых в яблоко огней.
И выходит из кареты
Вся, как есть, в лазурь одета
Василиса — красота
В звёздах длинная фата,

Ясный месяц на подоле,
Солнце светлое в уборе,
И ни вздумать, ни взгадать,
Только в сказке описать.

Мужа за руки берёт,
За столы его ведёт.
“Вот, любимый мой, и я,
Верная жена твоя”.

Стали гости веселиться.
А невесткам не сидится,
Глаз с Ивановой жены
Не сведут. “Мы так должны
Поступать, как и она, -
Говорит другой одна. –

Что ни сделает, мы то ж”.
“Так науку не поймёшь, -
Говорит одна другой. –
Хитрости поди раскрой”.

“Если курицею слыть,
Птицей никогда не быть.
Вон гляди, что вытворяет.
Разве это так бывает,
Чтоб остатки за рукав
Выливали. Экий нрав”.

Василиса, между тем,
Закусила лебедем,
Косточки в рукав сложила,
Чем невесток удивила.
Те глядят, не отстают,
Кости в рукава суют.

Ничего не пропускают,
Всё исправно повторяют.
Вот Иван с женою в круг
Танцевать идут. Вокруг
Гости молча расступились
Да на пару подивились.
А Иванова супруга
Поглядев на мила друга,
Белу ручку подняла,
Рукавами повела.
Тут же озеро случилось,
Будто только что родилось.
А по синим по волнам
Плавают то тут, то там
Белы лебеди. Дивится
Царь на деву — мастерицу.

“Да, Ванюша, молодец, -
Говорит ему отец. –
Сам, не вру, всю жизнь искал
Вот такой вот идеал.

Береги её, сынок”.
Тут – то и случился срок
Жёнам братьев в пляс идти,
Репутацию спасти.
Что должно быть, тому быть.

Здесь решились повторить
За супругою Ивана
Танец с озером. Обманной
Вышла та наука им,
Ведь с желанием одним
Не всегда придёт успех.
Только разозлили всех.

Вместо озера гостей
Позабрызгали. Страстей
Век таких не видел мир.
Вот и едь теперь на пир.

А невестки не сдаются,
Над оплошностью смеются,
Успокаивают так:
“Это мелочь и пустяк.
Для желанных для гостей
Вдвое больше лебедей”.

И руками по сторонкам
Повели. Царя догонкой
Кость немалая нашла.
Разозлила до бела.
Рассерчал на это царь,
Как – ни – как, а государь.

Топнул в ярости ногой.
Редко он бывал такой.
Раздраженья не сдержал
Да и с глаз долой прогнал.
В эту пору. Тихо – тихо
Сам того не зная, лихо
Вскоре совершил Иван,
От любви и счастья пьян.

С пира тайно отлучился,
В своём доме появился,
Кожу прошлую нашёл,
С нею к печке подошёл,
Думал: “Вот она, мечта”.
Оказалось, что не та.

Что напрасно бросил в печь,
То, что стоило беречь.
Василиса возвратилась
И слезами разразилась.
Нет лягкушьего добра,
Шкура видится едва.

Миг и та дотла сгорела.
“Что же, Ваня, ты наделал? -
Василиса говорит. –
Близок путь людских обид.
Если б обождал три дня,
То дождался бы меня
Не лягушкой, но девицей,
А теперь пора проститься.
Если вздумаешь, ищи
У Кощея. Не взыщи.
Покидаю этот край,
Милый суженый. Прощай.
Даст господь, увидишь вновь
Свою первую любовь”.

Василисушка – душа
Поклонилась. Не спеша,
К мужу подошла проститься,
Обернулась белой птицей
И в окно, за горизонт,
Где один Кощей живёт.

День проходит, и неделя
В месяц складывает время.
О жене Иван грустит.
Плохо ест, совсем не спит.

Всё глядит в далёку даль,
Утомив саму печаль.
Сердце места не найдёт,
По – привычке чуда ждёт.
Что вот – вот откроют дверь,
Скажут: “Ванечка, поверь,
Это возвратилась я,
Верная любовь твоя”.

Но мечта — мечтой осталась,
А жена не показалась.
И царевич осознал,
Что он в жизни потерял.
“Но да разве то — потеря -
Думает Иван. — Не верю.

Толку что сидеть, страдать?
Надо милую искать.
Все края пешком пройду,
Хоть всю землю обойду,
Отыщу. Верну обратно.
Извинюсь. Ну, да и ладно”.
И пошёл, как говорят
В край, куда глаза глядят.

Долго ль, коротко бродил,
Сапоги и те сносил.
Не найдёт нигде супруги.
Всё напрасные потуги.
Нету у пути конца
Для такого молодца.

Не надеялся на встречу,
Вдруг глядит, ему навстречу
Вышел древний старичок
Взгляд колючий, нос — крючок.
“Здравствуй, молодец, куда
Держишь путь?” — “Иду туда,
Где живёт один Кощей,
Где нет места для людей”.

Тут царевич рассказал
Про несчастье. Передал
Всё, как было. Не тая.
Может, знаешь, где моя
Василиса? Подскажи
Иль дорогу укажи”.

Отвечает старичок,
Опираясь на сучок.
“Да, пустых наделал дел.
Но, надеюсь, поумнел.
Сразу кожу взялся жечь,
Нет бы малость пренебречь, -

Старичок вздохнул украдкой,
И заговорил загадкой. -
Василису сам Кощей
Видел милою своей,
Но, поняв, что ей не мил,
Взял, лягушкой обратил.
И велел три года жить
В облике таком. Забыть
Про веселье, звонкий смех.
Про отца и мать. Про всех.

А ещё сказал он так:
“Коль появится чудак,
Что возьмёт тебя женой,
Распрощаемся. Со мной
Лучше шуток не шутить,
Не сумею оценить.

Если с лягушачьей кожей
Что – то приключится тоже
Раньше срока, хоть за час,
Быть тебе моей. Не раз
Прежде, чем сказать, подумай
Не одной своею думой”.
Так Кощей судьбу решил,
Получилось — поспешил.

Василиса согласилась
Да в лягушку превратилась.
Вроде, всё случилось складно,
А теперь, глядишь, не ладно”.

Смотрит на Ивана дед
И даёт такой ответ:
“Вот тебе один клубок,
Ниток сказочный моток.
С ним и путь короче станет,
Никогда он не устанет,
Не задержится нигде,
Ни в лесу, ни на воде.
Ты за ним, Иван, ступай,
Да гляди, не отставай”.

Поклонился Ваня деду
И закончили беседу.
“Благодарствуй, человек,
Жить тебе счастливый век”. –
Так ответил молодец.
Долгой сказки не конец.

Через лес, через овраг
Катится клубок. Итак,
Наш Иван за ним идёт,
Песню про себя поёт.

Вдруг из – за куста медведь.
“Не престало нам робеть, -
Убедил себя Иван. –
Время проверять колчан”.
Вот он стрелы достаёт,
И почти медведя бьёт,

Как нежданно зверь лесной
Говорит ему: “Постой”.
Полным ростом поднялся,
Сделал шаг и принялся
Уговаривать не бить,
А немедля отпустить.

Лапы бурые сложил,
Так Ивану доложил.
“Ты, царевич, посуди,
Может, свидимся в пути.
Посочувствуешь сейчас,
Помогу в урочный час.

Всё случается, бывает,
То, о чём никто не знает.
В силе станется нужда,
У тебя она не та”.
Пожалел Иван медведя,
Отпустил. И так заметил:

“Не прощаюсь. Сам сказал,
Что поможешь. Не настал
Час обещанного слова.
Но кто знает, где же снова
Доведётся встречи ждать,
Если буду пропадать”.

Только так Иван ответил,
В небе селезня приметил.
“Вот удача. Вот обед.
Лучше для скитальца нет”. –
Поднимает Ваня лук,
А ему в ответ: “Мил друг,

Ты не бей меня, пусти,
Даст бог, свидимся в пути.
Пригожусь, увидишь сам,
Лишь поверь моим словам”.

Пожалел и птицу Ваня.
Посмотрел в своём кармане
Жёлудь или корешок,
Чтобы пообедать мог.
Но в запасах — пустота,
Даже ягода — не та.

Глядь, за кустиком косой
Умывается росой.
Вновь царевич лук берёт,
Тихо стрелы достаёт.
Хочет зайца подстрелить,
Ни за что его убить.

“Добрый молодец, постой,
Дай поговорю с тобой.
Не убей. Случится вдруг,
Буду самый первый друг.

Доброте всегда везёт.
Не доставь себе хлопот”.
Отпустили и его.
Жалко зайца. “Ничего, -
Поразмыслил молодец.
Где начало — не конец.

Справлюсь, не одним ведь днём
В этом свете мы живём”.
Вышел к морю наш Иван:
“Сине море — океан.
Где теперь моя жена?
И жива ль ещё она?” -

Так он думает, гадает,
В воду камушки бросает,
Вдруг услышал слабый звук,
Озирается вокруг.

“Хорошо сейчас на дне.
Помоги, Ванюша, мне”, -
Снова повторился глас.
Не сведёт царевич глаз.
Щука на песке лежит,
Еле – еле говорит:

“Отнеси меня к воде.
Помогу тебе, хоть где.
Вот увидишь, пригожусь.
Долга я не постыжусь.
Посочувствуешь сейчас,
Приплыву в урочный час”.

Бросил Ваня щуку в море.
Пожалел и рыбу в горе.
Дальним берегом пошёл
И к избушке подошёл.
Та стоит на курьих ножках,
На неведомых дорожках,
А за ней дремучий лес,
Кроны сосен до небес.
Обратился к ней Иван,
Ногу ставя на чурбан:

“Ты, избушечка, избушка,
Леса верная подружка,
Стань ко мне по – старому,
Как тебя поставили.
К лесу задом повернись,
Ко мне дверью обернись”.

И избушка заскрипела
Говорит царевич: “Дело”, -
Да заходит. Видит в ней,
Как не чувствуя костей,
На печи Яга сопит,
По — всему, похоже, спит.

Осмотрелся молодец.
Скатерть, столик, холодец.
Бабки — Ёжки острый нос
В потолок высокий врос.

Бородавки на руках,
Когти длинны на ногах,
Подбородок — жухлый лист,
Вечной старостью повис.
Зубы скачут по печи.
Страсть, хоть голосом кричи.

“Ты зачем ко мне пришёл?
В дом непрошено зашёл? -
Гостю говорит Яга,
Костяна её нога. –
Али дело ты пытаешь?
Али от трудов лытаешь?
Отвечай, как на духу”.
“Ты свари сперва уху, -
Отвечает ей Иван. –
Исходил я много стран.
Ты бы, старая хрычовка,
Поднялась с лежанки ловко,
Проявила бы чутьё
На искание моё.

Обогреться дай сперва,
Гостя доброго права
Ты уважь. Пытай потом,
Не в печи. Но за столом”.

Бабка Ёжка поднялась,
За хозяйство принялась.
Напоила, накормила,
Даже баньку истопила.
Провела подсчёт костей,
В ожиданье новостей.

И царевич про беду
Рассказал. “Теперь иду
За любимою женой”.
“Путь занятный, путь большой, -
Так ответствует Яга,
Головой качнув слегка. –

Ведь бессмертен царь Кощей
Для других. Его мощей
Дожидаются везде
На земле и на воде.

Но его, Кощея, смерть
Не в мощах. Они хоть твердь,
Но не более. Игла.
Та, что жизнь ему дала.
На конце иголки рок.
Сам Кощей его предрёк.
Поломаешь — победил,
Не затрачивая сил.
А не сможешь — знаешь сам.
Смерть и горе пополам. -
Объяснила тут Яга. -
Путь — дорога не легка.
На дубу сундук висит.
Цепью каменной обвит.

В сундуке один в другом,
Словно у матрёшки дом:
Заяц, утка и яйцо
В том яйце — игла. Кольцо
Вот тебе на память в путь,
Чтоб в дороге не уснуть.

В чужедальней стороне.
Ну, запомнил ли?” “Вполне, -
Отвечает бабке гость. –
Бог даст, справимся небось”.

По утру, Иван проснулся,
В настроенье потянулся,
Чай с ватрушкою попил
И пошёл, исполнен сил.
К дубу, за судьбой Кощея,
Сластолюбца и злодея.

Расторопная Яга,
Костяна её нога,
Проводила, показала,
На прощанье подсказала
Как дорогой не плутать,
Что из вида не терять.

Быть внимательным велит,
На прощанье говорит:
“Осторожен будь, но смел,
Чтобы в деле преуспел,
Должен помнить, что второго
Нету случая такого
Рассчитаться со врагом.
После думай о другом”.
Долго ль, коротко, пришёл
К дубу молодец. Нашёл
Где Кощей судьбину прячет,
Можно думать на удачу.

Дуб высок, листом шумит,
На ветвях сундук висит,
А поди его достань.
“Ну – ка, пододвинься, Вань”.
В сторону Иван глядит,
А к нему медведь бежит.
Вывернул широкий ствол.
“Вот и пригодился”, мол.

Тут сундук упал, разбился,
Заяц выскочил и скрылся.
Так пустился наутёк,
Что царевич сам не смог
Ни догнать, ни подстрелить
Скорая у зайца прыть.

Вдруг такой же.
Враз нагнал,
Первого в клочки порвал.
А из зайца утка — в лёт,
В высь, в заоблачный полёт.
“Всё, — решил Иван. — Опять
Время счастью пропадать”.

В чисто небо поглядел,
Попрощаться захотел.
Только селезень — дружок
Вновь надеждою завлёк.
Сверху кинулся на утку
И уже через минутку
Уронила та яйцо
В море. А Иван лицо
От отчаянья прикрыл.
Не осталось больше сил.
“Как же мне его найти
В синем море?” “Не грусти, -
Щука к Ване подплыла. –
Я поблизости была”.

Тут царевич поглядел,
Щуку целовать хотел.
Та Кощеево яйцо
Принесла со дна. Словцо
Прошептала. В океан
Уплыла, а наш Иван
Тут же то яйцо разбил,
Да иголку обнажил.

Принялся конец ломать,
Василису вспоминать.
Он ломает, а Кощей
Бьётся смертию своей,
Мечется из стороны,
Всё напрасно. Сочтены
Злости и дела его.

Им без счёта уж давно.
От него стонал весь свет.
Ведь нигде такого нет,
Чтобы вечно зло вершить,
И за это вечно жить.

Вот царевич, наконец,
Поломал иглы конец,
И пришлось тому Кощею
Помереть. Иван скорее
Во дворец его зашёл,
Василису там нашёл.
И давай её опять
В сладки губы целовать,

А она его в уста.
Ожидала неспроста.
Возвратились во дворец,
Где их ждал родной отец.
Долго, долго пировали,
На судьбу не уповали,
Стали жить да поживать,
Вместе счастья наживать.

2004г.

Стар и сед, как подобает
В его возрасте. Кто знает,
Сколько лет уже ему.
Ни за что бы по уму
Больше ста никто и не дал,
Кабы тайно не проведал.

Самодержец мудрым был,
О вражде давно забыл,
Правил без забот страною,
Жил в согласье с головою.

Семь десятков лет почти
Он на троне был в чести.
Всё – то так, когда б не эта
Сказка, сказанная в лето.

Этот самый Берендей
Часто более людей
Привечал свои сады
Несказанной красоты.

Там в одном из них росло
Диво – дивное — добро.
Царь им утром любовался,
На закате восхищался

Да и как иному быть?
Как такое не любить?
Серебрится ветвь цветами,
Изумрудными листами,
А меж зеленью огней
Златы яблочки на ней.

Берендею плод по нраву.
Гордость за свою державу.
И растут они лишь здесь.
У кого такие есть?

В этом царстве Берендея,
За которое радеем,
Что ни ночь — сама весна -
Вечно полная казна.
Успевают те плоды
Зреть до самой красоты,
И доход от них такой,
Что теряется покой.

Что ни зёрнышко — рубин, -
Их десяток — не один, -
Сердцевинкою — алмаз,
Радость для царёвых глаз.

Но случилась вдруг беда,
Кой не знали никогда.
Кто – то стал в чудесный сад
Проникать. А царь не рад.
Златы яблочки срывают,
Берендея обделяют.

Только караул пошлют,
Новое хищенье тут.
От таких недобрых дел
Царь немало похудел.
Перестал и пить, и есть,
Так его задета честь.

А когда затосковал,
Сыновей к себе позвал.
Было трое их всего.
Все пришли. До одного.

Стали вместе утешать:
“Яблочкам не пропадать!
Сами мы пойдём в сады.
Отобьёмся от беды.
Караулить будем. Вот”. –
Старший сын вперёд идёт.

В сад отправился в ту ж ночь,
Хоть вздремнуть совсем не прочь.
Сколь в округе не ходил,
Никого не уследил.
Лёг на мягкую траву
Да уснул. А по утру
Возвратился во дворец,
Где заждался царь – отец.

“Ну, обрадуешь меня?
Видел ли кого?” “Зазря
Ночь холодную не спал.
Глаз до зорьки не смыкал, -
Отвечает так сынок. –
Плачет по врагу острог.

Но пока не объявился,
Или незаметно скрылся, -
Покачнулась голова. –
Это дело. Не слова”.

Вот идёт середний брат.
Он опять не виноват.
С ног сбивает дрёма – сон,
Зазывает на поклон.
Меж деревьев походил,
По тропинкам побродил.

Смотрит — месяц. Тот повис
Среди звёзд рожочком вниз.
Те же вздумали играть,
Салки пряткой подменять.

Тишина обманет слух,
Ветка покачнётся вдруг,
Шелест листьев — разговор
Ветра южного. Дозор
Нынешний не так уж смел,
Страх в волнения одел.

В горле — ком, в сознанье — ясность,
Что любая ночь — опасность.
Сколь не думал средний сын,
А уснул и он. Один
Раз всхрапнул, перевернулся,
Только с зорькою проснулся.

“Ну, видал ли ты кого?” -
Берендей уже давно
Поднялся и ждал доклад.
Ох, надежды. Тех затрат
Сил и духа будто нет.
Сын такой даёт ответ:

“Батюшка, то видно, чёрт
Наши яблочки крадёт.
Всё он тащит у людей.
Надоеда и злодей.
Если б мы его видали,
Тот час за ноги хватали.

Но как нет. Прозрачный что ль?
Или превратился в ноль?
Иль в какого мотыля.
Тоже нехристь, тоже тля”.
Царь вздыхает: “Если он
Яблоки крадёт, закон

Здесь не помощь, коль поймать
Чёрта надобно. Искать
Нужно выход из беды”.
“Батюшка, так я в сады
Собирался. Мне поверь,
Хоть какой там бродит зверь,

Приведу иль принесу.
Хоть енота, хоть лису.
Кто бы ни был. Но к утру
Быть ему вот тут. Умру,
А исполню твой наказ.
В первый, не последний раз”, -

Младший сын махнул рукой
И отправился. Покой
Берендеем завладел,
Взгляд печальный просветлел.

Ну, а вдруг Иван поймает
Вора наглого. Кто знает?
Царь уснул в счастливых снах.
А царевич лёг в кустах,
Стал выслеживать врага,
Так забота велика.

Луч заката, — светоч в рай, -
Опрокинулся за край.
Воздух свеж, едва горчит,
И туманами укрыт
Лист заветного цветка.
Завлекает мотылька

Свет далёкий. Шаг теней
Всё отчётливей, видней.
Ночи звёздная вуаль
От людей укрыла даль,
И дрожит струною тишь -
Что не спишь ты? Что не спишь?

Лишь сомкнёт царевич веки,
Тут же чувствует огрехи.
И давай росой с травы
Умываться. До поры
Всё в округе было тихо.
Ни звучания, ни лиха.
Ночь — мирская благодать.
Где тут что – то воровать?

Только так Иван решил,
Как обратно поспешил
Взять свои слова. В саду
Не на счастье — на беду,
Осветились небеса.
Всё светлей блестит роса.

Щурится Иван, но зрит,
Кто – то к деревцу летит.
То не лихо и не чёрт
Птица чудная. Клюёт
Златы яблочки. Перо
Жаром пышет. “Повезло”, -
Думу думает Иван.
В голове родился план.

Тихо к дереву идёт
Стражник. Глас не подаёт.
Только захотел ловить,
Чудо – птицу ухватить,
Да не смог. С хвоста перо
В кулаке. И то одно

Оказалось. А с утра
К отцу – батюшке пора.
Вот царевич на пороге,
С ним конец ночной тревоге.
“Дорогой ты мой Ванюша,
Чем порадуешь мне душу? -
Первый раз за столько дней
Даже дышится вольней, -

Берендей Ивану внемлет
И ответ любой приемлет. –
Говори, Ванюша, речь,
Да сумел ли уберечь
Златы яблочки? Видал
Похитителя? Дознал,

Кто? Откуда? Каков есть?
Что на царскую на честь
Покусился? Всё скажи,
И, подумав, доложи”.

Отвечает сын отцу,
Как и надо молодцу:
“Да, мой, батюшка, теперь
Знаю, что не страшный зверь
Ходит лакомиться в сад,
Но не знаю, будешь рад
Ты развитию такому,
Моему поверив слову.

То не злополучный чёрт
Наши яблочки крадёт.
Приглянулись те Жар – птице.
Вот её перо. Казниться
Буду, что не всю поймал.
Не сумел, не рассчитал.

Был, признаюсь, озадачен
И польстился на удачу”.
Достаёт Иван перо,
От него светлым – светло.

“Эка штука, — молвит царь, —
На какую светит даль.
Не из наших из земель
Чудо – чудное. Поверь.
Наша птица — не чета.
Даже ласточка — не та.
Ни скворец, ни соловей
Не идут в сравненье ей.
А от этой свет невольный,
Что глазам глядеть – то больно.

Залетела, ведь, поди
По ошибке. Так суди”.
Берендей теперь спокоен.
Пьёт и ест и всем доволен.

Как – то на природе раз,
У дворца в вечерний час
Стал о птице он мечтать,
Как бы всю её видать.
Полюбуется пером
И подумает о том.
А закравшись один раз
Мысль спешит к усладе глаз.

Вот и кличет Берендей
К трону добрых сыновей.
Говорит им: “Дети, вы
Все и смелы, и умны.
Так поездили б по свету.
Разузнали бы про эту
Гостию. Про птицу — Жар.
До сих пор в груди пожар.

Как взгляну на то перо,
Даже разуму светло.
А как будет вся – то птица,
Вдруг смогу омолодиться?

Собирайтесь, разузнайте,
В чуждых странах побывайте.
Кони, деньги, провиант,
Ну, и к поиску талант
У кого из вас сильней
Полюбуемся”. “Э – гей, -

Отвечает старший сын, -
Выход, видимо, один,
И противному не быть.
На коней, да раздобыть
Птицу чудную”. “Как знал,
Что в ту ночь не зря проспал, -

Тихо средний говорит,
На Ивана взгляд косит. –
Каб не Ванька, жили б всласть.
Вот он трон, а вот и власть.
Нет, давай за хвост щипать,
Вместо лучшего — поспать”.

“Слово, батюшка, твоё
Мы исполним, как своё”, —
Тут Иван ответ даёт,
Собирается в поход.

Так и вышло. Старший брат
Едет прямо наугад,
Средний вправо повернул,
А Ивану бог шепнул
Поворачивать в лесок.

День был летний. Недалёк
Оказался путь. Устал
Наш царевич и пристал
У берёзы. Лёг вздремнуть
Да немножко отдохнуть.

День нисходит в шелест трав,
Солнце спряталось в рукав
Тучке серой. Та нашла,
С вечера дождём пришла.

Много ль времени прошло,
Нам не ведомо. Сошло
На Ивана. Встал и вот
Ищет, только не найдёт
Своего коня. Как нет.
Кости — те дают ответ.
В отдалении лежат,
А вокруг костей кружат,
Вьётся, вьётся вороньё.
“Вот несчастие моё, -

Закручинился друг наш. –
За коня ведь всё отдашь.
Без него куда идти?
Нету пешему пути.

Делать нечего. Сказал,
Что найду, как обещал
Птицу – невидаль. И мне
Пешим, а не на коне
След отправиться. Веди,
Путь – дорожка. Впереди
Радость батюшки – царя,
Гордость за богатыря.

Долго будут братья ждать.
Как вернусь. Но пропадать
Прежде срока не резон,
Слишком долго снился сон”, -

Сам себе сказал Ванюша,
Успокаивая душу.
Рассудил и пошагал.
Пол – землицы прошагал.
Но даёт усталость срок,
И царевич занемог.
Нету сил вперёд идти.
Даже до пенька дойти.

Сел на мягкую траву,
На зелёну мураву,
Пригорюнился. Глядит -
Серый волк к нему бежит.

С пасти просится слюна.
“Пропадай. Одна вина, -
Так подумал молодец. –
Жизни видимый конец”.

У зверюги ал язык.
Видно, что давно привык
Добрых молодцев терзать,
Да на ужин поедать.
Приготовился друг наш
К схватке мёртвой. Уж кураж
Поднимается в груди.
“Ну, да серый, погоди!

Не пристало нам бежать,
И на ярость отвечать
Мы привыкли. Подойди,
В раз обнимутся пути”.

Только замер зверь. Стоит,
На царевича глядит.
“Ты, Иванушка, не весел,
Буйну голову повесил, -
Говорит он языком
Человеческим. — О том
Не печалься, что я съел
Твоего коня. Но дел
Не предвиделось. А тут
Случай свёл и лёгкий труд.

Жалко мне тебя теперь.
Так зависим от потерь.
Ну, хоть расскажи, куда
Ты идёшь? Смогу тогда
Может, в чём – нибудь помочь.
Но на утро, не на ночь”.

И признался наш Иван -
Царский сын. Густой туман

Наползает пеленой,
Нет и тропочки одной,
Чтоб видна была теперь.
“Я сочувствую, поверь, -

Говорит Ивану волк. –
Будет ясность — будет толк”.
И царевич продолжает,
“То -де в сказках не бывает,
Чтоб нельзя было сыскать
Мне Жар – птицу”. “Ох, пенять
Нынче на себя не срок.
Неспроста наелся впрок.

Ты, Иван, бы на коне
Не доехал и к весне
Года третьего. Лишь я
Знаю, где живёт твоя
Птица – Жар. Но так и быть.
Я берусь тебе служить, -

Предлагает волк, — Садись,
Крепче за меня держись”.
Только так разок сказал,
В тот же миг крылатым стал.
В небо взвился, в Млечный путь,
Нет минуты отдохнуть.
Хвост озёра заметает,
Лес и горы пропускает,

Лишь вперёд летит Иван.
Звёзд извечных караван
Сходится в далёкий край.
“Слушай, да запоминай, -

Волк царевича зовёт.
Опускаясь у ворот
Старой крепости. — За ней
В башне розовых камней,

В клетке златой — птица – Жар -
Неба южного пожар.
Полезай за ней. Сейчас
Самый подходящий час.

Да не бойся. Уясни
Птицу только и возьми.
И смотри, не трогай клеть.
Не успеем улететь”.
Вот Иван – царевич влез,
Через стену перелез.
Как Жар – птицу увидал,
Чуть забывчивым не стал.

Положил её в мешок,
Шутка ли, а путь далёк.
Взгляд на клетке задержал,
Да не смог, не удержал
Своего желанья взять
Драгоценнейшую кладь.

Только тронул, сильный звук
Растревожил всё вокруг.
Пробудились сторожа
“Братцы! Режут без ножа!”

А вокруг трезвон стоит,
Барабанов грозный вид
В цепенение привёл.
Схвачен молодец. При нём
Та Жар – птица, с нею клеть
Как на дело посмотреть?

Повели к царю Афрону
Вора наглого. Трезвону
Повелели замолчать,
А Ивану рассказать,
Чей? Откуда? Гневен царь
Слово держит “Не ударь”.

Молодец ответ даёт:
“Я — Иван. За птицей вот
Ехал самый долгий путь
И хотел бы отдохнуть. –

Видит, брови у Афрона,
Что гроза. Глядишь, корона
Съедет на бок. Молодец
Рассказал про всё. Отец -
Берендей. Я — царский сын”.

“Срам! Ты вор?!” “Не я один, -
Так царевич диалог
Продолжает. — В ближний срок
Ваша птица, эта вот
Разоряла огород.

Но да ладно, каб не сад.
Наши яблочки хотят
Многие. С чего же мы
Вам их подарить должны?

Еженощно прилетала,
Злато до утра клевала”.
Рассудив, Афрон сказал:
“Я б её и так отдал.

Почему не попросил?
Иль не доставало сил?
Иль причину не нашёл?
Отчего же не пришёл?

А теперь придётся весть
По свету пустить. Мол, честь
Берендей не держит сам.
Сын в него. Ну, ладно, дам
Шанс к прощенью. Сослужи
Службу верну. Для души, -
Замолчал Афрон на миг,
Всё прикидывать привык.
Взвешивает “против”, “за”.
Не резон на чудеса
Возлагать надежды. Вот
Он задание даёт. –

Есть на свете царь Кусман,
Несговорчивый болван.
Во владении его
Много чудного всего.
Но меня волнует конь,
Златогривистый огонь.

Приведёшь, не помня срам,
Я Жар – птицу сам отдам.
Вместе с клеткой. Выбор есть
Принести благую весть
Или голову твою
С телом разлучить велю”.

Вот Иван идёт, горюет,
Себя щавелем балует,
Словно бы совсем пропал,
Свои шансы осознал.

“Нет обратного пути.
Надо до конца дойти, -
Серый волк даёт совет. –
Или силы воли нет?

Коли взялся сам за гуж,
Не скажи, что стал не дюж.
И меня послушай впредь,
Чтобы после не жалеть”, –

Укоряет Серый волк.
“Ах, дружочек мой, дружок,
Ты прости меня, прости.
Да подумай, как спасти
Мою голову. А с ней
И отца, и братовей.
Так случилось, что в чести
Наше царство. Подвести
Не могу”, — сказал Иван.
“Ладно. Выход всё же дан, -

Отвечает Серый волк. –
Будь внимателен. Наскок
Не всегда с умом в ладу,
Часто требует беду.

Да садись же на меня.
Будем добывать коня”.
И взметнулись к небесам,
Как высоко, знаешь сам.
Много всяческих чудес
Увидали из небес.

Там толкуют облака,
Да прозрачная река,
Будто газовый платок,
Протекает на восток,

Опоясывает круг,
Вот уже кольцо вокруг,
А в серёдке – то Луна,
Что Землёй покорена.

Скачет, скачет Серый волк.
Долго ль, коротко, но срок
Опуститься наступил.
“Так, чтоб больше не забыл. –
Учит Ваню зверь лесной. –
Не тревожь людской покой.

Крепость прежней не под стать -
Бесполезно выручать.
Одного коня бери,
Да как следует, смотри,
За уздечкой не гонись,
Даже к ней не прикоснись.
Коли вздумаешь касаться.
Очень даже может статься,
Что тебя тот час убьют,
До царя не доведут”.

Вот Иван – царевич влез,
Через стену перелез.
Лишь коня он увидал,
Чуть забывчивым не стал.

От такой красы умом
Потеряться поделом,
Любоваться ночь и день
На коня ему не лень.

Грива золотом блестит,
Хвост алмазами горит.
Ну, а поступь, ну, а стать.
Лишь такой царю под стать

Жеребец. “Поймав его, -
Думает Иван, — Чего
Оставлять узду одну?
Где такую я найду?”

В ней шифрованный язык,
Тут — рубин, тут — сердолик,
Вся в каменьях. Пышет жар.

От диковины в угар,
В пот бросает, в стопор, в дрожь.
“Ты её не потревожь”, -
Память думает шутить.

“Как же мне с уздою быть?
Оставлять иль брать с собой?
Брать. И думать не изволь, -
Так ответствует Иван.
Он ослеплен, будто пьян. –

В ней одной коню гулять,
Травку свежую щипать”.
Только тронул, свист да гром
Растревожили весь дом.

Сторожа кричат: “Держи!
Да хватай его, вяжи!”
Привели к царю Кусману,
Верить слухам — то к тирану.

“Чей? Откуда? На вопрос
Отвечай, молокосос”.
Грозный царь глядит в охотку,
Гладит мелкую бородку.

Отвечает молодец –
Счастья прошлого гонец:
“Мне понадобился конь,
Златогривистый огонь”.

Говорит ему Кусман:
“Вон как брошу в океан,
Что удумал! Воровать.
Да мужик не станет брать
Жеребца. А царский сын
Сам себе не господин?

Ну, да ладно. Я прощу
И потерю не взыщу,
Коль сослужишь верой мне,
Я, Кусман, смогу вполне
Подарить тебе коня
И уздечку. Для меня

Должен ты добыть жену
Эта служба по уму”.
Но молчит Иван на то.
Думу думает: “Нешто
Пропаду вот тут? Сейчас?
Хоть бы волк, дружище, спас”.
Продолжает вражий царь, -
И тиран, и государь, -
Молнией бросает взгляд,
Сам такому шансу рад.

“У царя Долмата дочь
Затмевает день и ночь
Красотой своей. Её
Мне достанешь. И твоё
Положение, как знать,
Вновь счастливым может стать.

Девицу зовут Еленой.
Из отцовского из плена,
Как похитишь — привезёшь.
Жизнь свою при том спасёшь.

Далеко живёт Долмат,
Ну, да время — лучший брат”.
Вот идёт Иван, горюет,
Себя ягодой балует,
Словно бы и день не день,
А глаза застила тень.

“Коли взялся сам за гуж,
Не скажи, что стал не дюж, -
Серый волк даёт совет. –
Долго ли мытарить свет?

Говорил тебе, Иван,
Что не брать, но ты упрям.
Жеребца не получил,
Службу новую добыл.

Обещал ведь слушать впереть,
Чтобы после не жалеть”.
Царский сын давно не весел,
Голову свою повесил:
“Извини ты, Серый волк,
Не пошёл мне опыт в прок, -
Что мне делать? Как тут быть?
Посоветуй”. “Услужить
Вновь попробую тебе.
Благодарен будь судьбе.

Залезай ко мне на спину,
Будем изгонять кручину.
Может, повезёт, как знать.
Долг привык я отдавать”.

Скачут, скачут над полями,
Изумрудными лесами,
Мимо речек и морей.
Мимо пашен и церквей,

И спешат, и поспешают,
Ветры дружны обгоняют,
В даль, не ведая покой,
За Ивановой судьбой.

Прибыли к царю Долмату.
Белокаменны палаты
За стеной уже видны.
“Чтобы не было вины,
Сам туда ты не пойдёшь.
Сразу к стражам попадёшь.

Там недолго до беды
Иль темница, иль жгуты”.
Волк оглядывает башню,
Но Ивану всё не страшно,
Думает идти просить
Дочь Долмата выходить
Замуж за царя Кусмана.

“Вдруг получится? Не рано
Мы прибыли ко двору?
Есть приёмы по утру?”
“Ты о казни? — молвит волк. –
Знатно дело. Будет толк.
А ещё пожить не прочь?
Ну, тогда мне надо дочь
У царя Долмата скрасть
И под стрелы не попасть.

Ты, Иван, иди обратно.
Будет прошлое отрадно.
Станешь после вспоминать
Приключенье. Коротать
День от зорьки до заката
Память — лучшая награда”.

И царевич в этот раз
Выполнил его наказ.
Повернул в обратный путь.
Серый волк перемахнуть
Через стену в сад сумел,
И в густых кустах засел.

Вот Елена показалась,
Не одна, как оказалось.
С нею матушки вокруг
Составляют полукруг.

Выжидает Серый волк,
Уличил момент и скок,
Красну деву ухватил,
Всех прыжком опередил.

На спину её и в высь.
“Эй, назад! Остановись!” -
Няньки, мамки все кричат,
Стражи сбились у оград,
Только волк уже далёко,
С другом встретился до срока.

А Иван – царевич рад
Видеть девицу. Наряд
Златом – жемчугом расшит,
Мехом соболя подбит,
Ноги в туфлях из парчи.
“Ну, царевич, не молчи,
Да не стой еловым пнём,
После разглядишь, и днём.

На меня скорей садись
И, как следует, держись.
Только б не было погони.
Там собаки, люди, кони.
Всё мешается в азарт.
Выше цели — больше трат”.

Взмыли в воздух, в Млечный путь.
Мига нет передохнуть.
Хвост озёра заметает,
Лес и горы пропускает.

Долетели до дворца,
Аж, до самого крыльца.
Там, где царствует Кусман.
Но не радостный Иван.

Приумолк и грустный взгляд
Опускает. Невпопад
На вопрос даёт ответ,
Словно стал не милым свет.

“Что, царевич, приуныл?
Иль дорогой притомил?”
Серый волк глядит, внимает,
Глаз с Ивана не спускает.

Отвечают так ему:
“Сам себя я не пойму.
Как расстанусь с красотой?
Как потом найду покой?

На коня её менять
Всё равно, что так отдать”.

Понял тонкость Серый волк
И царевичу урок
Преподносит: “Не робей,
Слушай – ка меня скорей.

Обернусь Еленой я.
Всё же мы с тобой друзья.
Её спрячем где – нибудь.
В этом превращенье суть.

Ты меня к царю Кусману,
К вездесущему тирану
Поведёшь. К другому дню
Вас с Еленой догоню”.

Тут же волк перевернулся,
Красной девой обернулся.
Если б молодец не знал,
Ни за чтобы не признал
В облике лесного зверя.
“Только бы Кусман поверил”.

Царь же подавляет вздох.
Не почувствовал подвох.
Странности не усмотрел.
“Ты, Иван – царевич смел, -

Говорит он при гостях. –
Не за совесть, но за страх,
За прекрасного коня,
Что был лучшим у меня.

Обещал дарить — дарю,
Мы с Еленой к алтарю
Этим вечером пойдём.
Пир устроим. Ты на нём
Будешь первым из гостей,
Самых доблестных людей”.

Наш царевич поклонился,
Поскорее удалился,
На коня вскочил, в дорогу
Близко чувствуя тревогу.

В сердце радость, что Елена
Из отцовского из плена
Не попала во другой,
С боле горестной судьбой.

Раскрасавица жена
И царевичу нужна.
На земле как не искал,
Краше этой не встречал.

Голос нежный, мягкий взгляд,
Щёки маками горят.
Стал Елене царский сын
С взгляда первого любим.

А тем временем Кусман
Свадьбу празднует. Им дан
Во дворце отменный пир.
Веселится старый мир.

Но пришла минута в спальню
Отойти. В опочивальню.
Только лёг царь на кровать
(Он не думал ночью спать)

Как увидел над собой
Вместо лика молодой,
Волчью морду. На пол пал,
Белым, будто скатерть стал.

Зверя вид весьма ужасен,
Как до этого прекрасен
У жены — Елены был.
И Кусман к нему остыл.

Серый волк минут не тратя,
Удалился в лес, не глядя
На смущённого царя.
“Это, Ваня, снова я, -

Нагоняет волк друзей. –
Путь к Афрону. Не робей.
Что задумался опять?
Вместе нам не пропадать”.

“Вот и то – то. Кабы быть
Вместе всем. Придётся жить
Без такого скакуна.
Всё одно моя вина”, -
Отвечает царский сын.
“Не тужи. Ты не один.
Помогу тебе и тут.
Это для меня не труд.

Спрячь Елену и коня,
Поведёшь к царю меня, -
Серый волк перевернулся,
Златогривым обернулся
Чудо – дивным жеребцом. –
Благодарности потом”.

Если б молодец не знал,
Ни за что бы не признал
В облике лесного зверя.
“Только бы Афрон поверил”.

Конь на выезде хорош,
Лучше в мире не найдёшь.
Мало — драгоценен он,
Так ещё ведь и умён.

Вот галоп, испанский шаг,
Пируэт с пассажем в такт.
Царь Афрон знаток всего,
Что касается того.
Гриву гладит: “Ай, да я! -
Думает. — Душа моя.
Всё удачно рассчитал.
Славен выкуп и не мал”.

Он едва скрывает вздох.
Не почувствовал подвох.
“Ну, царевич, удружил,
Службу ладно сослужил.

Вот Жар – птица, вот ей клеть
Можешь ехать и смотреть.
Всё светлёхонько, как днём.
Ради радости живём”.

Наш царевич поклонился,
Поскорее удалился
И с Еленою в дорогу
Поспешил. В душе тревогу
Подавляет. По утру
Царь Афрон велит двору
Подвести коня. Лишь сел,
Тут же стал от страха бел.

То не конь под ним стоит,
Златом – россыпью горит,
То чудовище лесное
С волосатою спиною.

Волчья у зверюги пасть,
Как бы вовсе не пропасть.
Злой оскал, да жёлтый глаз…
Кто б теперь Афрона спас!

Жмётся царь спиной к стене
“Нет, геройство не по мне, -
Думает. — Ту, леший, сгинь,
Душу из меня не вынь”.

Серый волк, минут не тратя,
Удалился в лес, не глядя
На пугливого царя.
“Это, Ваня, снова я, -

Волк царевича догнал,
На прощание сказал. –
Не волнуйся. Царь Афрон
Сам себя не помнит. Он
И не думал нагонять,
Твоё имя не связать
С превращеньем. Жив остался,
Разве только напугался.

Дальше нам не по пути,
Без меня тебе идти.
Береги жену – красу,
Не задерживай в лесу”.

И царевич поклонился,
С благодарностью простился.
Серый волк ведёт главой:
“Встретимся ещё с тобой.
Не прощаюсь навсегда”.
“Разве что придёт беда, -

Думает Иван. — И то,
Что за надобность? Нешто
Не сумею совладать?
Пусть хоть вражеская рать
Объявится. Ей не жить,
Только голову сложить”.

Все исполнены желанья,
Все рассказаны признанья.
Едет златогривый конь,
Чудо – чудное, огонь.
Хвост алмазами покрыт,
Грива золотом горит.

А на нём краса с Иваном
И Жар – птица. Богом данным
Путь закончится вот – вот.
Не доехал до ворот
Наш царевич. Повернул.
В лес с невестою свернул.

Хлебушка перекусили,
Ключевой водой запили
И решили отдохнуть,
До зори часок вздремнуть.

Только у Ивана разум
Затуманился, как сразу
Появились братовья.
Их родимая земля
Позвала к себе обратно.
Всё не то, и всё не ладно.

Птицы – Жар пропал и след,
Будто и на свете нет.
А с Иваном повстречались,
Тут уж братья догадались,

Как отнять и поделить
Всё, что добыто. Убить
Предлагает старший брат.
Средний предложенью рад.

“Вся добыча будет наша.
Пусть потом отец не скажет
Не старались, не нашли,
Дальше сада не пошли”.

Вот решились и убили,
А Елену посадили
На коня. Страшат её,
Мол, не сказывай. “Твоё
Слово всё равно, что дышло.
Нам поверят”. Так и вышло.
Вот лежит в лесу Иван,
Будто саваном, в туман
Вечер кутает его.
Вроде был и ничего.

Вороньё над телом кружит,
Сам Иван добычей служит
Нынче тут. Вдруг Серый волк
Прибегает. Не далёк
Оказался. Рядом был,
Про Ивана не забыл.

Серый зверь глядит кругом,
Думу думает при том.
Вдруг он ворона схватил
С воронёнком. “Будешь мил,
Отпущу дитя на волю.

Полетишь к ржаному полю
За волшебною водой,
Мёртвою и за живой.
Принесёшь, я отпущу
Воронёнка. Не взыщу”. –
Так сказал и рядом лёг.

Воронёнок — оберёг
Попритих. Не рвётся в высь.
Волк и ворон. Сторонись,
Добрый путник, встреч таких
Для себя и для других.

Ночь сменяется опять
И не ведомо, сколь ждать
Возвращения с водой.
Путь далёкий, непростой.

Волк дежурит и не спит,
Над царевичем скорбит,
Сверху чёрное перо
Опустилось. “Ну, добро, -
Серый волк глядит наверх. –
Будет жив и человек”.
Долго ль, коротко летал
Ворон. Третий день настал.

Волка выполнил приказ,
Своего детёнка спас.
А меж этим зверь лесной
Сбрызнул мёртвою водой
С ног до головы Ивана,
Глядь, зарубцевалась рана.

Сбрызнул тут живой водой,
Вновь царевич молодой.
Снова невредимым стал:
“Ох, и крепко же я спал!

И не помню, как уснул,
Только хлебушка куснул.
Да запил сырой водицей.
Это ж надо умудриться”, –

Смотрит Ваня, волк сидит,
Жёлтый глаз огнём горит:
“Каб не я — совсем бы ты
Не проснулся до звезды.

Буйну голову сложил,
Будто соли одолжил.
Братовья тебя убили,
Даже не похоронили.

Всю добычу увезли,
И Елену повезли,
До родимого дворца,
В царство своего отца.
На меня скорей садись,
Друг Иван. Поторопись.

В миг нагоним лиходеев,
Не помилуем злодеев”.
В час настигли. Серый волк
Ощетинился. Прыжок
Совершил и растерзал
Братовьёв. Да разметал
Клочья их по сторонам.
Смерть телам и душам срам.

Наш царевич поклонился,
Да теперь на век простился
С Серым волком. Навсегда.
Может, свидятся когда.

А пока не тратя время,
На коне пришпорив стремя,
Поспешил Иван домой
И с невестой молодой
Батюшке привёз Жар – птицу,
Чтобы в старости дивиться
Тот сумел. И был бы рад
Выходя по утру в сад.

Берендей встречает сына,
За расспросами причина
Следует о сыновьях.
Что они в чужих краях
Так с Иваном поступили,
Его сонного убили.

“Серый волк от смерти спас”, –
Завершил Иван рассказ.
Всё, как было доложил.
Царь поохал, потужил,
Но утешился. Злодейства
Не любил он. Это действо
В царстве вовсе не терпел.
Как и прочих тёмных дел.

А Иван потом женился
На Елене. И родился
Вскоре берендеев внук.
С той поры не знали скук
Ни родители, ни дед.
Жили все до долгих лет.

В меру — шалость, в меру — тишь,
Так и вырастет, глядишь.

Этим сказка завершилась,
Что случилось, то случилось.
Победило вновь добро.
В мире так заведено.

***
- Даша, уйдите, — шепчет Вера Николаевна с перекошенным от страха лицом. – Уйдите. Вы же видите, ему плохо.
Я вижу, да. Но очень сложно заставить себя сдвинуться с места.

***
Когда-то в зал вошел улыбчивый бородатый человек. А мы еще не взрослые и в глазах бесконечное небо.
- Ну и кто тут вздумал сойти с ума? – сказал человек звучным голосом, предупреждая возможность быть не расслышанным в последнем ряду. – Только сумасшедший будет поступать в театральное, — проговорил он.
Переглядываемся.
Пасечник выглядит огромным. Или это мы сидим, а он стоит.
Спустя годы Петр Алексеевич все так же высок и так же уверен в себе.
Еще долгое время многое для меня будет представляться мелким и блеклым по сравнению со строем мыслей, с широтой взглядов и чутьем этого человека.

***
- Дашенька, послушайте старого брюзгу. Он ведь окажется прав, вы удивитесь, на сколько. Театр не для вас. Вернее, вы кто угодно; зритель, сценарист, критик, но не актриса.
- Почему?! Да я что угодно могу показать. Хотите – календарь, хотите – Птолемея. И папа с мамой согласны.
Тихое, спокойное счастье в ореоле ролей и эмоций ускользает, как исчезает за поворотом трамвай, напоминая о себе дребезжаньем. Лужи хранят отражения, с поднявшимся ветром разбивают те на мозаику.
- Даша, девочка, не обижайтесь, но природа не наградила вас фактурой. Актриса должна быть высокой, классически красивой, — он замолчал. – Чтобы в большом зале ее можно было видеть без театрального бинокля. Это ведь не утренник. Вы, конечно, поступите, но единственное амплуа, что приготовила вам жизнь на подмостках – травести. Вы это поймете, не было бы поздно. С вашим характером.
Слушать неприятно. Все равно, что сказали – вот есть натюрморт. Вроде и ничего, а заключенное в рамку, безжизненно и мертво. И никогда не станет ни пейзажем, ни портретом.

***
- Вы уедете и забудете старика.
«Старик» смотрит игриво, напрашиваясь на комплимент. Хитрость удается.
Сомнения, муки, все позади. А впереди дорога и долгое возвращение домой.
- Даша, вы не видите, — что не удивительно в общем, — а ведь я вас ревную. Не смотрите так. Знаю, старый, что не могу быть единственным, а только увижу, что вы кем-то увлеклись – мной даже аритмия тяготится.
- Но я ведь замуж выйду, что тогда?
Петр Алексеевич поднимает голову, откашливается и, ощупывая усы, произносит.
- Замуж надо обязательно. Какая женщина без замужа? Только на спектакли приходите одна. Два вдохновения я, боюсь, не вынесу.
- Обещаю, — прячу улыбку и мы идем дальше.
Ранее будничное утро. Все те же лавочки и те же фонари. Только в свете луча видна пыль на старинном чугуне. Давно не случалось дождя и у неба цвет белого налета.

***
- Наверное, я ее любил, — хмурится Петр Алексеевич. – Она всегда говорила, что научилась состраданию к людям. Как бы хотелось, чтобы в число этих людей входил и я.
Завывает пурга, встречи становятся реже. Трудно наслаждаться ветром и морозным до ангины днем.
- Океан не перекричать. Хоть глотку порви. Он не то, чтобы не хочет слышать – не может. Вам не скучно со мной?
Вопрос повторяется раз от раза и становится навязчивым. Словно не достаточно одного «нет», будто мало уважения и искреннего преклонения перед талантом.
- А приходите сегодня на репетицию? Посмотрите на Карабаса.

***
- Раздевайтесь!
- Как?
- Догола! – кричит Пасечник, выражая серьезность намерений.
Актриса оглядывается на партнеров, возвращается беспомощным взглядом к режиссеру и медленно расстегивает блузу.
- Шок. Растерянность. Небо над головой — свалявшимся одеялом, руки немеют: небожитель сказал – «уходи». Да перестаньте раздеваться! – пресекает Петр Алексеевич. — У Лоры жизнь под откос. Это вы прочли сценарий, героиня еще не дожила до финала. Куда вы гоните?!
Пульс, скрип пера, стыдливость. Мне стыдно за Пасечника, за его сценические приемы, стыдно за бездарность и равнодушие актеров. Разочарование, как отсутствие перспектив.
Нагромождение эмоций на квадратный сантиметр тела превышает допустимую норму. Инфаркт.

***
- Как же так? – повторяю мысленно.
Все зарастает и забывается. Можно оставаться безучастным стеклом, где будет все и даже отражение смотрящих в тебя глаз и дыхание, от которого запотеваешь. Мысль о том, что ты не так уж и плох, хоть и не мыт давно, а все равно пропускаешь сквозь себя пучки дневного света и освещаешь ночь, бросая на асфальт желтый рифленый прямоугольник с кричащей в накал лампой – греет.

***
- Вас долго не было, Даша. Я же говорил – забудете.
- Глупости.
Заболевший Пасечник похож на монгола. Высокие скулы, раскосые глаза. Он осунулся и похудел. И даже борода кажется неровной.
- Меня сегодня вымоют, Даша. Не надо так пристально разглядывать.
Пока Вере Николаевне помогаю расставить чашки, слышу.
- Дожить бы до весны, было б здорово.
- Молчи, дурак. Ну, дурак же, Даша?
- Девочка, не идите на поводу. Начнете ругать и вы – сбегу в чем мать родила. Вы же этого не допустите? Или дождетесь? – в глазах прежняя хитрость, только уставшая. – Вот, Даша, я считал, что лучше лебедей птиц нет. И только сейчас понял, что не обойтись без утки. — Пасечник каламбурит и доволен собой.

***
- «В эту зиму с ума я опять не сошел. А зима, глядь, и кончилась. Шум ледохода и зеленый покров различаю. И значит здоров», — Петр Алексеевич наслаждается. Пустой пивной банкой, брошенной у обочины, стонами парохода, взятого на буксир.
- Никогда не думал, что буду слушать дурную птицу. Знаете, Даша, по ощущению она равняется матерщине. Правда. Это потому, что ярко. Не смейтесь. Вот вспомнилась история, не знаю, к чему. Отелло, Дездемона. Как водится, известная сцена не признания.
- Колонна, — шепчет Дездемона. – Колонна падает.
Ситуация накалена, чувства обострены, слух на высшей амплитуде. Отелло отступает назад, не поворачиваясь. Спиной подпирает тяжеленную конструкцию. А как душить?

Диалоги становятся краткими. Молчание — долгим. Говоря о театре, избегаю кулисных сплетен. И о новом главреже не произношу ни слова.

***
- Не думал, Даша, что вы станете юристом. А может, и хорошо, что стали. Это ведь я отсоветовал, если помнится, от работы паяльником.
Пасечник хочет благодарных слов и внимания. Может быть, частицу того восприятия его личности, какая была когда-то.
Если связки срываются, человек переходит на шепот, но всегда помнит о своем голосе и мысленно говорит им. Так, что слышит последний ряд.
- Нельзя быть безупречным, Даша. Безупречна только линия горизонта.
Мудрствования притупляют внимание. Оно становится рассеянным. А может время спрессовывается и уводит в сторону.
Столько раз обращаясь к этому человеку я произносила самые важные слова в высшем их смысле, столько раз прощала не означенное на бумаге, что сказалась усталость. Невозможно перекричать океан.
Скоро демонстративность и давние комплексы ожили в Пасечнике с новой силой. Каждый призыв его, воспринятый с благодарностью, обрывался его же последующим молчанием. И уже не мог убедить в искренности и желании отношений со мной. Такое поведение не осталось безучастным. Ты темечком понимаешь однажды, что события исчерпаны и не гордыня, но гордость смотрит из зеркала сосредоточенно и серьезно.

***
- Неужели вы не понимаете, Даша? Вера бы поняла. Вы казались мне чуткой. В вас было многое.
Когда о тебе говорят в прошедшем времени, как о покойнике, нет повода оставаться дольше, чем требуют правила вежливости.
- Вера, конечно, курица, но добрая курица. А женщину мозги не украшают.
- Вам видней. У вас такой опыт, Петр Алексеевич, что мне не снилось.
Это все, на что стало способно обычное сердце. Вернее, способно оно казалось на многое. На многое гадкое и злое.

Однажды на улице я увидела молодую женщину. Алый полушубок трапецией, высокая фигура, стройные ноги на каблуке-шпильке, что боялись ступать по земле, скуластое, азиатское лицо с очерченными стрелами над узкими глазами. Пучок черных волос с воткнутой деревянной шпилькой – манифестом чего-то – все предстало красотой. Обрамленная внешними атрибутами, она явилась криком средь белой зимы с нелепыми сугробами. Я поняла, что хотела бы быть такой. Достаточно просто идти, ни к кому не привязываясь.

***
- Не уходите, Даша. Даша! – кричит Вера Николаевна, угадывая жесты мужа. – Он же просит. Петя.
Вера разрывается в коридоре меж дверей и похожа на собаку.

Сухой репей застревает в горле.