Олег Игорьин

Красивая девушка шла по улице, животно-равнодушно разглядывая все
и всех.
От нее исходил тонкий запах духов и секса. Ей казалось, что ее
молодость и красота разрешают ей делать все, что только возможно и
невозможно.
Весь ее вид говорил: смотрите все на меня! вот я какая! я лучше
вас всех! вы не так красивы и молоды! и в душе я вас всех презираю.
Ее тело еще радостно помнило жаркое тело любовника, его сильные
объятья, лицо, руки, грудь, живот, упругие мышцы, ноги. И от этого было
приятно и тепло в голове и где-то внизу живота.
Она остановилась, и казалось, что она задумалась; но в ее
красивых глазках была большая и глубокая пустота.
Дверь, перед которой она стояла, разрушала тихо устоявшееся время
и обещала изменить мир.
Постояв и не спеша покурив, девочка медленно вошла в будущую
жизнь.
Дверь тихо скрипнула, вздохнув, и по-осеннему загрустила, сожалея
о теплоте лета и ярком солнце, кажущимися вечными и бессмертными, как
юность или счастливая семейная жизнь, и как-то незаметно исчезнувшими.
Уже тихо пришла осень, ласковая и обманчивая, с яркой красотой и
драгоценными красками.Красный императорский багрянец, белое ухмыляющееся
серебро, желтое горящее золото по одним только понятным законам природы
перемешались с изумрудной уставшей листвой, окруженной сапфировым
большим небом.
Прозрачно-молочные туманы, рождающиеся над еще теплой и уставшей
за лето тяжело дышащей черной землей, пока легки и пугливы, но уже
неизбежны. Они робко пытаются скрыть утреннее белое и молчаливое солнце,
накапризничавшееся за лето. Но не могут. И тихо тают, оставляя холодные
алмазные слезы, повисшие блестящими капельками горящей радуги на
малахитовой зелени.
Но и они как-то незаметно и сразу исчезают под лучами ласкового и
грустно греющего светила.
Ранний день так тих и прозрачен, что воздух кажется
хрустально-звенящим от тишины.
Свободный, то ли уже прохладный, то ли еще теплый, ветерок,
возникший неоткуда, потрогает листики, поиграет ими, заблудившись в них,
нежно погладит людей и улетит легкомысленно куда-то ввысь. Туда, откуда
будет видно, как за протянувшимися, синими далекими бугристыми холмами
упруго лежат следующие холмы, бледно-синие; за ними – голубые; а потом –
бледно-голубые, постепенно превращающиеся в белые; и так до далекого
горизонта, который незаметно и плавно переходит в бесконечное и все
окружающее небо. Которое уже тоже, но-осеннему, становится обременным
рваными ватками белоснежных облаков, тяжелыми свинцовыми тучами или
причудливыми перьями разного направления.
Вечные спутники тепла – вездесущие и надоедливые насекомые и
козявки, еще встречающиеся в запыленной, темно-зеленой траве, скромно
расположившейся вдоль дорог, и в расщелинах – вдруг куда-то стали
прятаться и исчезать. То ли умирая, то ли хоронясь в темные, незаметные
и везде существующие щели, дырочки, норки и еще где угодно.
Солнце уже высоко. Его луч уже не так ярок и полон, как летом. Он
тонок, резок и недолог, не зная, будет ли он завтра таким же или станет
бледным, еле дышащим и холодным.
День все еще рабоч, суетлив и ярко-светел. Но он нехотя и
трусливо укорачивается, через плечо с опаской оглядываясь на холодно
дышащую в его спину темную и страшную ночь.
А ночь спокойна, уверенна, опасна и, по-своему, красива. (Так
иногда бывают красивы и привлекательны зло и порочность). Она все
успокаивает, усмиряет и окутывает холодом.
Ночью же вспыхивают яркие чувства. Затаившиеся и лежащие где-то далеко
внутри любовь, страсть, желания пробуждаются в темноте, подходят к горлу
и овладевают телом.
Город заметно сглаживает и пренебрегает переменами в природе. В
нем одно время года – городское. Союзники и помощники этого времени –
провода и трубы – запаутинили дома и улицы. Но и они не до конца
помогают избежать сезонных изменений.
Не верится, что скоро будет холодно и темно. Кажется, что обратно
вернется весна с ее легким теплом, надеждами и беззаботностью. И лишь
легкая депрессивная грусть и какая-то шершавая усталость напоминают об
обмане природы.
Осень уже скоро станет равнодушной, грязной, старой.
И все замрет и застекленеет в ожидании нарастающих холодов, пока
еще робко спрятавшихся в темных местах, но постепенно и неизбежно
наглеющих и становящихся сильнее и больше. Холодов, несущих покой и
смерть.

«И ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей
городов сих, и произрастения земли» (Быт. 19 : 25)

Уже нетеплое осеннее солнце слабо согревало темно-коричневые, в
старческих пятнах, руки, лежащих на коленях. Старуха сидела одна на
скамейке перед подъездом. Было непонятно по ее мутным старческим глазам,
то ли она бессмысленно смотрит куда-то, то ли о чем-то думает. Небольшое
разнообразие в это тихое одиночество внесла соседка, проходящая мимо.
Постояв немного рядом и поговорив ни о чем, она зашла в подъезд с
полными пакетами продуктов.
«Надо бы соли купить…» — подумала старуха.
Легкий ветерок, застряв в редких сетях листьев тополя, выпутался
и полетел дальше.
Вспомнилась покойная мать. Она часто повторяла: «Ты, дочка, хорошо
будешь жить — у тебя будет пенсия и своя квартира». Так и умерла у нее в
квартире под злобное шипение мужа и равнодушие детей. Волосы у нее были
короткие и седые. Как у нее сейчас.
Внук умер… Уже месяц… Старший внук… Жил отдельно. Невестка
уже пять лет как умерла, а сын как уехал в Москву, так и не приезжает,
звонит иногда. Редко. Как он там? Что ест? Жил бы с ней внук, может был
бы живой. Просил жить у нее. Три комнаты. Было где жить. С другом хотел
жить вместе. Не разрешила. Нельзя мужчинам жить вместе. Врачи говорят:
тромб оторвался , соседка — наркоман был. Жалко его. Невестка-покойница
виновата, что вырастила его таким, когда от сына ушла.
От теплого солнца стало приятно в теле. Легкая дремота, смешанная
с реальностью, окутала старуху.
Что-то забеспокоило ее. Как писк комара. Через открытую балконную
дверь второго этажа был слышен телефонный звонок.
Может быть, сын звонит? Ой, тяжело подниматься… Ноги непослушно
передвигались. Когда открыла дверь, звонок умолк. Запыхавшись, села
возле телефона на скрипучий продавленный диван. Но никто больше не
звонил.
Из другой комнаты вышла кошка с поднятым вопросительным знаком
хвостом. Потерлась об нее. Где-то еще было рыба в холодильнике. Сейчас
оторву голову и дам. Кошка с осторожностью ела рыбу. Переворачивая ее с
одной половины рта на другую и зажмурив глаза.
Она прислушалась. Показалось, что опять звонит телефон. Но было
тихо. Может быть, у него что-то случилось?
Она опять села возле телефона.
Может, еще кто-то звонил? Все дети разъехались. Никто не хочет с
ней жить. Все ругались: ты не умеешь готовить еду. «Не нравиться – не
ешьте», — отвечала она. Муж тоже ругался. А у нее разве было время
готовить? Утром на работу, вечером придешь усталая, некогда стоять у
плиты — хочется отдохнуть.
Теперь сама, совсем одна… Муж уже давно умер… Вещи его
пооставались, надо бы отдать. Да стариков уже и нет, а молодые этого не
носят. Выкинуть жалко…
Кошка прошла мимо, посмотрела на нее, слегка дернув хвостом, и
исчезла в недрах большой квартиры.
Засолила огурцы, надо бы посмотреть.
Она медленно пошаркала на балкон через заставленную хламом
комнату. Уже давно ничего не выкидывалось и не убиралось тут. Полки,
полные пыльных книг, доходили до потолка. Какие-то коробки, неизвестно с
чем, мешали проходу. Иногда она брала какую-нибудь книгу наугад и
читала, уже не до конца вникая и не понимая всего. И возвращала ее на
место.
Именно здесь, между балконной дверью и шкафом стояли, друг на
друге, мешки с солью. Они стояли давно, поэтому соль в них спрессовалась
и образовала монолит. Но каждый раз по возможности старуха накладывала
еще новые пачки. Соль в хозяйстве всегда нужна – не пропадет.
Она опять вернулась на диван. Делать ничего уже не моглось, да и
не хотелось.
Вспомнилась давно уже умершая тетка, имеющая шестерых детей и
умершая от одиночества и дизентерии еще до войны. Она лазила на
четвереньках и все звала детей. Так и умерла в одиночестве.
На кухне капли из крана медленно бились о раковину. Надо бы
сильнее закрыть, да сил уже нет.
Мать тоже, когда умирала, протягивала руки и просила о помощи.
Испугавшись, она отшатнулась тогда от нее. Сейчас уже жалела об этом.
Она легла и закрыла глаза. Дыхание стало тише, сердце медленнее
стало биться.
Старуха задремала. Что ей снилось? Белые бабочки из детства? Или
красное солнце любви? Или умерший внук снова приходил к ней? А, может
быть, берег Мертвого моря? Бог ведает…

«Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом»
(Быт. 19 : 26)

Добро пожаловать на NOVLIT.ru. Это Ваша первая запись. Отредактируйте или удалите ее. Затем начинайте заниматься блогингом!