Красивая девушка шла по улице, животно-равнодушно разглядывая все
и всех.
От нее исходил тонкий запах духов и секса. Ей казалось, что ее
молодость и красота разрешают ей делать все, что только возможно и
невозможно.
Весь ее вид говорил: смотрите все на меня! вот я какая! я лучше
вас всех! вы не так красивы и молоды! и в душе я вас всех презираю.
Ее тело еще радостно помнило жаркое тело любовника, его сильные
объятья, лицо, руки, грудь, живот, упругие мышцы, ноги. И от этого было
приятно и тепло в голове и где-то внизу живота.
Она остановилась, и казалось, что она задумалась; но в ее
красивых глазках была большая и глубокая пустота.
Дверь, перед которой она стояла, разрушала тихо устоявшееся время
и обещала изменить мир.
Постояв и не спеша покурив, девочка медленно вошла в будущую
жизнь.
Дверь тихо скрипнула, вздохнув, и по-осеннему загрустила, сожалея
о теплоте лета и ярком солнце, кажущимися вечными и бессмертными, как
юность или счастливая семейная жизнь, и как-то незаметно исчезнувшими.
Уже тихо пришла осень, ласковая и обманчивая, с яркой красотой и
драгоценными красками.Красный императорский багрянец, белое ухмыляющееся
серебро, желтое горящее золото по одним только понятным законам природы
перемешались с изумрудной уставшей листвой, окруженной сапфировым
большим небом.
Прозрачно-молочные туманы, рождающиеся над еще теплой и уставшей
за лето тяжело дышащей черной землей, пока легки и пугливы, но уже
неизбежны. Они робко пытаются скрыть утреннее белое и молчаливое солнце,
накапризничавшееся за лето. Но не могут. И тихо тают, оставляя холодные
алмазные слезы, повисшие блестящими капельками горящей радуги на
малахитовой зелени.
Но и они как-то незаметно и сразу исчезают под лучами ласкового и
грустно греющего светила.
Ранний день так тих и прозрачен, что воздух кажется
хрустально-звенящим от тишины.
Свободный, то ли уже прохладный, то ли еще теплый, ветерок,
возникший неоткуда, потрогает листики, поиграет ими, заблудившись в них,
нежно погладит людей и улетит легкомысленно куда-то ввысь. Туда, откуда
будет видно, как за протянувшимися, синими далекими бугристыми холмами
упруго лежат следующие холмы, бледно-синие; за ними – голубые; а потом –
бледно-голубые, постепенно превращающиеся в белые; и так до далекого
горизонта, который незаметно и плавно переходит в бесконечное и все
окружающее небо. Которое уже тоже, но-осеннему, становится обременным
рваными ватками белоснежных облаков, тяжелыми свинцовыми тучами или
причудливыми перьями разного направления.
Вечные спутники тепла – вездесущие и надоедливые насекомые и
козявки, еще встречающиеся в запыленной, темно-зеленой траве, скромно
расположившейся вдоль дорог, и в расщелинах – вдруг куда-то стали
прятаться и исчезать. То ли умирая, то ли хоронясь в темные, незаметные
и везде существующие щели, дырочки, норки и еще где угодно.
Солнце уже высоко. Его луч уже не так ярок и полон, как летом. Он
тонок, резок и недолог, не зная, будет ли он завтра таким же или станет
бледным, еле дышащим и холодным.
День все еще рабоч, суетлив и ярко-светел. Но он нехотя и
трусливо укорачивается, через плечо с опаской оглядываясь на холодно
дышащую в его спину темную и страшную ночь.
А ночь спокойна, уверенна, опасна и, по-своему, красива. (Так
иногда бывают красивы и привлекательны зло и порочность). Она все
успокаивает, усмиряет и окутывает холодом.
Ночью же вспыхивают яркие чувства. Затаившиеся и лежащие где-то далеко
внутри любовь, страсть, желания пробуждаются в темноте, подходят к горлу
и овладевают телом.
Город заметно сглаживает и пренебрегает переменами в природе. В
нем одно время года – городское. Союзники и помощники этого времени –
провода и трубы – запаутинили дома и улицы. Но и они не до конца
помогают избежать сезонных изменений.
Не верится, что скоро будет холодно и темно. Кажется, что обратно
вернется весна с ее легким теплом, надеждами и беззаботностью. И лишь
легкая депрессивная грусть и какая-то шершавая усталость напоминают об
обмане природы.
Осень уже скоро станет равнодушной, грязной, старой.
И все замрет и застекленеет в ожидании нарастающих холодов, пока
еще робко спрятавшихся в темных местах, но постепенно и неизбежно
наглеющих и становящихся сильнее и больше. Холодов, несущих покой и
смерть.