«Я больше не боюсь» (сборник стихотворений)

Остановить реку можно, заморозив ее до дна. Но даже ледники со временем движутся. 

 

Игорю Юганову

И в двадцать пятый раз

ты выключаешь вечер,

зажмурившись, идёшь

сквозь темноту и дым.

Слова теряют смысл;

молчанье – место встречи,

которое теперь

не больше, чем другим,

тебе принадлежит.

Ты тянешь психоделик,

и кофе пополам

с отчаянием кипит;

тебе семнадцать лет.

Нет, три на самом деле.

А мера всех вещей

под одеялом спит,

урча на темноту.

Пока урчанье слышно,

ты веруешь еще

в ерархию земли.

Но утро настает,

крадётся серой мышью,

и к окнам пристают

лихие корабли,

в глазах твоих двоясь.

Астральными огнями

реальность ослепив,

они меняют курс;

и вытирая стол

бумажными стихами,

ты тихо говоришь:

«Я больше не боюсь».

 

Игорю Юганову

Когда горело Ваше тело, И.,

как Эрмитаж горел при Николае,

мне было восемь, и меня считали

не более чем щепкой. Мелом и

чернилами я рисовала дождь

и верила ещё в живую память.

 

Вы умерли, и Вас уже не ранить.

Но я живу по-прежнему. Невмочь.

 

А если это – мир самоубийц,

его Вы обязательно найдите.

Вы от меня привет передадите?

Почти нет Бога – вера без границ.

 

 

Мужу

…А те – про отдых в Крыму, а те – оружие в бой, но развязали войну, конечно, не мы с тобой?

И телевизор блюёт милитаристским пайком, а перейти горе вброд уже нельзя, и наш дом

под флагом смерти спешит скорее паспорт сменить, но ты, пожалуй, решил, что ведь иначе не быть?

И не предатель, не враг – спасай лишь шкуру свою, а перепрыгнуть овраг твоей страны не дают

в другую плоскость побед без денег/паспорта/ног, но если ты человек, то почему ты не смог

без красной розы в руке свою покинуть страну, без красной розы в руке войти в чужую страну? Когда б не цинковый гроб, когда б не кризис Кариб, когда б не праведный бог, не президент, не наиб,

когда б не выть на луну, когда б не шар голубой… Но развязали войну, конечно, не мы с тобой?

И ты пойдёшь воевать (но, боже, против кого?), и я пойду защищать, разбив твоё божество,

и нам заплатят сполна — деньгами, кровью, дождём, и это просто война за наш мифической дом

на середине границ (ничей — а значит, врага). У нас нет песен и лиц, и наша ноша легка.

Когда б не май, не весна… Мы брат на брата пойдём. Когда б не мир, не война… Стирать с земли этот дом.

А те – про митинг и власть, а те – про отдых в Крыму. И пасть не значит упасть, когда играешь в войну.

И развязали её, конечно, не мы с тобой. Кому Утёсов поёт: крутился шар голубой?..

 

 

Мужу

Вчерашний курсант, я пишу тебе глупые письма,

пеку пирожки и подолгу стою у метро.

И, кажется, жизнь, всё сметая, уносится ввысь, но

в кругу облаков, и туманов, и сонных ветров

теряешь сознанье, и кружится синею тенью

Земля. Та, что завтра покинута будет тобой.

И я, разрешив неразумной улыбкой сомненья,

за детства счастливую сказку отвечу, с лихвой

и враз расплатившись спокойствием становой жизни.

 

…Мы едем, и едем, и нет нам в дороге конца.

Ты юность и долг отдаёшь материнской Отчизне,

я сказки сплетаю из памяти в наших сердцах.

 

Цветок распустился в груди моей: девочка, чудо;

она на тебя одного так похожа лицом!

Вчерашний курсант, я тебя никогда не забуду.

Сегодня ты стал самым лучшим на свете отцом.

Вчерашний курсант, я люблю тебя силой разлуки —

жена офицера, судьба офицерских путей.

В груди моей бьются три сердца, и тёплые руки

сжимают хрустальные пальчики дочки твоей.

 

В опаловых глазках малютки моё отраженье.

Не спи, моя Аля: о папе тебе расскажу…

Не дрогнет рука, выводя торопливое: «Женя» —

вчерашний курсант, я стихи тебе снова пишу.

 

Мужу

Мы вернёмся сюда, мы, конечно, вернёмся сюда,

обогнув полземли, обогнав поезда, города

изменяя усилием мысли, мгновением снов,

исписав сотни белых ночей миллионами слов

 

о любви и разлуке — банально и просто, мой друг.

Ты в ознобе дорог ощущаешь тепло моих рук?

Чу! Как звонко колотится сердце у дочки твоей!

Разлиновано небо над нами крестом журавлей;

 

птица — пасынок случая, ей ли нам путь указать?

Не могу наглядеться я в дочки живые глаза:

там я вижу тебя. Мы вернёмся к тебе навсегда,

обогнув полземли, обогнав поезда, города

 

позабыв, как отчаянье. Не отпускай ни на миг!

Всё, что я узнавала из трижды прочитанных книг,

ты давно уже понял. О, как же к тебе я хочу!

Птица, как мне лететь?

Дочь ответит мне: я научу…

 

Художнику

ты мертвее всех мёртвых, родившихся в Городе Стужи,

и тебя не найти ни в земле, ни на небе, увы.

 

Четверть жизни спустя понимаю я, как ты мне нужен.

Но тебя не вернуть, даже если молиться и выть,

даже если отдать богу душу за ломаный грошик.

Эта смерть не имеет цены, потому что была

незаметна на белом холсте, мой хороший… хороший.

Ей теперь, словно солнцу, в печальных закатах пылать,

в зеркалах отражаться прозрачных, песчаною пылью

разлетаться по полю – широкий, красивый и злой…

 

В моей сказке несбыточной ты стал чудесною былью:

через вечность я шлю тебе добрый привет и покой —

да обрящет, молю, да исполнится, да успокоит

сердце буйное, руки смышлёные, душу нагу….

За глазами окон ветер жёлтый пронзительно воет…

 

Как умею, молитву Другому шепчу-берегу:

если Ты всё же есть где-то, Чуткий, оставь ему слёзы,

пусть рисует глазами и памятью горы и лес,

а холстом ему станут далёкие жидкие звёзды,

даже если ему далеко, далеко до небес.

 

Дочке

Клюквой с мёдом сентябрь запах. Горький ветер приносит ночь. Засыпает тихонько дочь – бесконечность в моих руках.

Ей летать ли по облакам, ей, как стеблю, стремиться ввысь? Я шепчу ей: цветок, очнись! Боже мой, как же ты легка, бесконечность! В моих руках!

 

Дочке

Моя милая девочка, светлый мой ангелок,

я желаю тебе

никогда

никогда

никогда

не поверить в смерть.

 

Мир прекрасен

как спичка

а может как нить

жесток.

От него не спасут ни

забвение ни

отвага ни

сон

ни смех.

 

Не смотри в зеркала,

не ведись на дешёвый стиль,

постарайся из тысячи слов

монологов

речей

выбирать стихи.

Океан и огонь — всё же лучшие из стихий,

а в какую упасть, решай.

Но лети, лети, даже если сбилась с пути.

 

Я желаю тебе не при нынешней власти жить,

ну а впрочем неважно, все они там дерьмо.

(Лучше с морем расстаться, чем по теченью плыть,

лучше шею в петлю, чем на шее ярмо.)

 

Я прошу, не ругай мой бедный больной народ.

Он убог и велик не больше, чем остальные:

оловянные

деревянные

и стальные.

Не включай телеящур:

там всё ровно наоборот.

 

Я желаю тебе научиться любить кино

и театр

и книги

и лучшее из искусств —

свободу.

Пожелать бы того же всамделишному народу,

но народ твой плутает в пустыне уже давно.

 

От песка ошалевший, вылепленный из теста,

челобитный

бедовый

вареньем красный внутри, —

я желаю тебе, чтобы в нём тебе не было места.

Улыбнись, моя радость, и слёзы рукой утри.

 

Я желаю тебе верить в бога и верить в мечту

и искать её

вопреки философиям гнусным,

рисковать,

когда страшно,

и плакать —

от души, от души —

когда грустно

другу.

(Друга найди!)

 

Я кричу в пустоту:

 

моя милая девочка

нежный мой ангелок

будь мудрее

отважней

волшебней

свободней

прекрасней

и лучше

мамы, растерзанной ветром…

Видит бог, я стараюсь.

И мои слова

монологи

речи

не останутся без ответа

в твоих свинцовых глазах.

 

 

Антону

И вот проходит десять лет.

А может, меньше. И внезапно

в столе забытый пистолет

(или ружье?) взрывает залпом

давно сошедшую с ума

кривую улицу скупую,

и деревянные дома

играют музыку ночную;

и выбегает он босой,

ногами расплетая травы,

звеня усталою листвой —

один, единственный, неправый;

он думал, кончилась весна,

и успокоилась природа…

 

Остановишь чернила и сплюнешь.

Это пошлость — писать о любви.

«Ты его никогда не забудешь»…

Потуши сигарету. Плыви

по мазутным просторам залива,

не снимая одежду. Во сне.

Ты, конечно, его не забыла,

захлебнувшись в зелёной волне.

 

…Семнадцать мгновений твоей судьбы,

в которой ты знаешь его.

И даже за тысячу лет не забыть

случившееся волшебство;

внезапно вернувшись, оно напоказ

выстраивать ряд не должно;

всё то, что когда-то не сбылось для нас,

когда-то за нас решено;

мы были и будем, неважно, зачем;

беда, как копейка легка;

дождями набухли, остались ни с чем —

плывут по земле облака.

 

…До последней встречи — слов не надо.

Небо голубое высоко.

Пусть оно останется наградой

за возможность памяти легко

вычеркнуть из времени пространство.

Там поныне в трещинах гранит.

Как легко навеки расставаться!

Пуля финская звенит, звенит, звенит…

Расплетаются венки мемориала.

Кости помнят наши имена.

Я сегодня утром рано встала,

чтобы вспомнить: кончилась весна.

Чтобы вспомнить: мальчик в синей кепке,

шесть кусочков сахару, гроза.

Дом под липой разлетелся в щепки,

и погасли синие глаза.

 

Антону

В нелюбви твоей моё спасение.

 

…Не постелят нам с тобой поля;

не летать до головокружения

нам:

для нас не вертится Земля.

Не уйти мне из семьи и прошлого,

не предать, не верить в волшебство.

 

…Крепче нелюбви твоей, хороший мой,

нет на этом свете ничего.

 

Что дается даром, вымогать не смей —

Это мной усвоено сполна.

 

…Нелюбовь твоя семи смертей сильней;

волей неба мне она дана.

А тебе она не стоит ничего.

Так оставь мне это волшебство!

Я тебя не потревожу, не сердись!

Если хочешь, иногда мне снись…

Больше мне не нужно ничего.

 

Господи, храни же нелюбовь его.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.