Спорное наследство (повесть-мистерия)

Полное разоблачение  антихриста Хохлайса,  командированного Люцифером в Россию в 1991 году для охоты за душой  Петра Русака (полуправославного, полунационала и полукоммуниста), с целью побудить Русака возроптать на Господа бога за свалившиеся на Россию и лично на него несчастья…                                                       

 

Люди совсем недаром
тысячи лет верят в дьявола.
Дьявол, нечто  дьявольское,
несомненно, есть.

И.БУНИН.

ПРОЛОГ

Петро Русак,
Он от природы не дурак.
Что было, то, конечно, было,
Но с некоторых пор –
Как медик и как друг, могу сказать –
Не ест он мыла.
До дней недавних корефана моего и пациента
Наследная кормила рента:
Леса, поля, болота –
Всё было как бы и его
И как бы чьё-то.
Его владенья простирались
От Бреста до Камчатска,
Его поместье берегли
Строгие ангелы во плоти
(В военной и полувоенной форме)
И попечительные лары в штатском.
Они вели его надёжным курсом,
Приходуя на общий счёт
Неисчислимые и тоже общие ресурсы.
–Живём мы от победы до победы,
Так  нас настроили отцы,
А их вострили  деды.
Страна обильна, бёныть, и крепка,
Наследства хватит на века! –
Говаривал Русак, гордясь,
Поглядывая искоса
На хередающую старушку власть.
Порой кручинился: «Отстали от Европы!
Толкует верно диссидент Щаранский
Насчёт свобод-то сволочных гражданских.
Свободы нам добавить не мешало бы,
Про то людишки в «ПРАВДУ» пишут жалобы,
В газету «EDIOT».
Понятно, жалуется сброд.
Но всё же это – не фигня,
Нет дыма без огня!»
Насчёт Щаранского и «EDIOTа»
Он где-то слышал от кого-то что-то.
Не то в милиции, когда его по пьяни
Чуть у ларька не замочили,
Не то на партсобрании,
Когда инакомыслящих
За их паскудство жучили.)
И так ни шатко и ни валко,
Без депутанов, без элит и олигархов,
Без гринго, штатников и гансов,
Как бы во сне, в своей норе  байбак,
Жил-поживал мой друг  Петро Русак,
Любитель проголосных песен и романсов,
У шарика земного на краю,
Как выяснилось позже, по балансам,
Фактически в раю.

ЦЕЛИТЕЛЬ

На ту беду (известно, спишь – беду и выспишь!)
Приспел в Москву Хохлайс –
Масти игреневой прохвост,
Монетарист без аусвайса.
Морковно-красный – человек опасный.
Я обхожу таких.
Недаром рыжих нету во святых!
Он, полюбившись президенту масти сивой,
Принялся  врачевать
Перемогавшуюся демократией Россию.
(Уже такое на Руси случалось,
Когда спасение в столицу
Невесть откуда объявлялось,
Когда какой-нибудь там старец,
Целитель, прозорливец, божий человек
И, заодно, христопродавец,
Забрав большую силу речами и коварством,
Ворочал  государством).
Новый целитель объявил,
Что разобраться для начала следует,
Кто в этой стране кому наследует,
Рабство похерить,
Строгости  умерить,
Цеховикам, фарцовщикам и прочим шкодам
Дать самые широкие права.
Обязанности – прочему народу.
Гибкость ума, распил и передёр
Считать процессом созидания,
А не канальством.
Судить же право предоставить
Законно избранному
На дутых выборах начальству.
Он президента-пересидента,
Любителя с утра наехать на  бутылочку,
В обед послать вдогон,
За ужином за галстук заложить, за воротник и за ухо
(Ночами он рыгал),
Проинформировал, как демократ и либерал,
Что коммуняками страна загажена, запущена,
И был немедленно посажен председателем
На Комитет имущества.
х
Хохлайс  для начала весь народ
Перекрестил в «совков»,
Короче, в быдло и холопов.
Он нацию хотел набрать всю заново.
Но этот план в виду его огромности
Подумав, отложил на перспективу
И предложил пересиденту лучшую альтернативу:
Призвал из-за бугра пиндосов-мастаков,
Взял консультантами явившихся тотчас на зов
Знакомых мамзеров,
Обосновал порядочный  кагал,
И – загудел аврал!
Стоял великий над Россией звон
От Балтики и до Курил…
Петро в ту пору пересчитывал ворон,
Чесался и курил.
–Чертополох те в рожу, мля. Занятно!
Наследство получать нам завсегда приятно, –
Со сна, после вчерашнего, бурчал  Петро: –
Только уж оченно мудро…

ПРАВНУК ДЕДА СПИРИДОНА
Русак ломил по простоте,
Как бы сказать вам, на арапа.
(А времена, я говорил ему, не те!)
Здесь надо мне представить кратко
Русачью биографию
И окружающую друга географию.
Родился он, во-первых,
Ни в тех, ни в сех,
Ни в городе и ни в селе,
А в пригороде, на засеке,
Где его предки орали землю
Ещё в позапрошлом веке.
Работал в городе, на авиазаводе.
Москва ему была мила своей шумихой,
А пригород, напротив, тишиной.
Здесь, по земле, гуляло его босое детство –
Мощёные булыгой улицы,
Река, куда ходили по воду,
И где купалась пацанва,
Луга, поля и рощи,
Осокори в посёлке –
Всё это был его родимый дом
И, среди тополей, – роддом,
Где он на божий свет явился в 41-ом.
Мой друг – войны прямой продукт,
Грозной и горестной эпохи.
Он выкормлен был сразу десятком рожениц,
Поскольку у мамаши (ему был месяц),
Как только объявили про войну,
Присохло молоко (перегорело трохи).
Телёнок ласковый сосёт двух маток.
Петро кормилицами был богат.
А был ли он, младенец, ласков или нет,
О том история умалчивает.
Сосал и морщился, наверно:
Горчило, говорят,
То молоко  военное…
При всей 30-летней заводской муштровке
И городской рихтовке –
Логичной, трезвой и рациональной,
Мой друг душевным вышел, мягким
И сентиментальным.
х
Дело шло к пенсии, мужик он могутной,
На авиазаводе был на усиленном довольстве,
А на земле, он рассуждал,
Он бы ещё поробил в удовольствие.
Он с жаром подключился
К новациям Хохлайсовым.
(Я, чуя шельмовство,
Сразу сказал Петру,
Что это всё – туфта и краснобайство,
Советовал здоровье поберечь под старость.
А он: я-ста да мы-ста!
«На ферме на своей я проживу годов до ста!»
Попробуй, вправь мозги энтузиасту…
Упёрся, точно бык: «Час пробил, баста!»
Он предкам пожелал наследовать
И возродить крестьянский дом.
Шагал, как путный, в ходе крестном,
Молил о ниспослании щедрот небесных,
Разжился  Александра манифестом,
До дыр затёртым прадедом,
Добыл соху, серп, косу, цеп
Прадедовы порты, онучи, лапти,
В которых Спиридон, который прадед,
Пахал родного выселка окрест.
Жбан из-под кваса раскопал,
Горшок неглазированный кубово-синий
И коромысло  бабушки Аксиньи.
Все эти артефакты, не соблюдая этикет,
Новый феллах
Сгрузил Хохлайсу в Комитет,
Свидетельствуя о своих нешуточных намерениях.
Доставили  мы с Русаком Хохлайсу
Семейную икону Святителя,
Как доказательство
Когда-то взятых властью обязательств.
Обет народу послужить
Был перед богом взят царём-радетелем.
Угодник был тому свидетелем.
Мы образ выклянчили напрокат
У престарелой тётки Русака.
Он неокладный был,
Обшарпанный,
На тёмной липе писанный,
Рублёный топором
В каком-нибудь лесу глухом.
Иконой прадед регулировал
Метеоусловия на пашне
И ею был благословлён
С соседскою Аксюткою
На сладостные шашни,
Которые он ложкою, представленной,
Как прочие вещдоки, всю жизнь хлебал
И той же ложкою
По белобрысым головам наследников стучал.
(Хохлайс  на  образ  не перекрестился,
А  как-то кисло передёрнулся.)
По большей части экспонаты
Добыли мы с витрин музейных.
–Да это всё – имущество семейное! –
Рассказывал Русак в милиции, –
Соха, порты,  для порки вицы…)
(Едва не заработал мой дружок
За расхищение музейных раритетов срок!).
– Хотел меня реликтами пугнуть,
Надел загнуть,
Приватизации отведать манны
Путём обманным!–
Корил Петра Хохлайс. –
Посовестился бы.
Хотя, креста-то на тебе, наверно, нет…
–На месте крест, – обиделся Русак.
И медный свой нательный крыж
Под самый нос подсунул  Рыжему.
–Я ставрограф, – вздохнув, сказал Хохлайс,
Не отрывая от предмета  глаз, –
Такое, знаете ли, с детства увлечение.
Ассемблирую  херики и крыжики –
И оловянные простые и золотые рыжики.
Ты бы мне херик-то отдал на сохранение,
Ведь всё равно не веруешь.
Ей-богу, сдал бы.
А я бы его школьникам показывал,
Тем более он у тебя с усопшего.
С усопших херики не носят: чужое бремя…
–В ту пору дед ещё усопшим не был.
Он крестик снял на время.
Надел у него отняли
Которые ходили в пыльных шлемах.
Надеялся, что повернёт обратно дышло,
Да вот не вышло.
– Мне православные, – молвил Хохлайс, –
На сохранение сдают кресты
В обмен на смачные наследия куски.
А иудеи и магометане –
В поруку собственные свои несут обрезки…
И много насобировал, хранитель?
–Раздать куски – не самоцель.
Тут  миллионы бродят шельм.
Беру не всё и не у всех.
Мешочек накопилось тельников,
А плоти вяленной – кошель.
Русак гнул, не вникая:
–Нам всё без хериков принадлежит теперь,
Отсель досель! От края и до края!
Каких ещё тебе порук?
Он – прадед, стало быть, я – правнук!
Дело, конечно, давнее,
Но выти было десять десятин,
В низинке аккуратный такой клин.
И ёлка посередь, ёж твою медь!
Хохлайс пригладил красную зализу: –
О! Как бы я тебя понял
И разрешительную положил бы тотчас визу,
Когда бы не было меж нами, друг,
Кое-каких докук…
…Они как будто и не ссорились, не бились.
Но друг за друга зацепились.
х
Для полноты картины я вам, господа,
Сказать готов
О православии Петра Ивановича
Парочку откровенных слов.
О нём не скажешь, что он верующий,
Но и неверующим не назовёшь его вполне.
Он в этом смысле нечто среднее.
Икон не целовал,
На церковь глядя, шапки не ломал,
Не каялся,
Не причащался, не молился,
Не помнил о своём
Через Адама с божеством родстве
Хотя, бывало, бога поминал
При разрешении проблем на производстве.
Он уважение к Творцу питал за его стойкость:
Быть истребляемым мечом
И сожигаемым огнём…
И тем не менее…
Один не верит – другой верит,
Но помнят все о Нём!
Все перестраивались,
И он перестроился на своём «авиа»:
Как же крестьянствовать без православия?

СЛОЖНОСТИ  
…Я лично рылся в поземельных книгах.
И в первой же открылась  фига.
А именно, что  Миколая Спиридоныча,
Как пахаря и ухаря,
Известного в деревне мироеда,
Кулачили, по кляузе,
Сознательные шинкари-хохлайсы,
Имевшие от ВЧК положенные аусвайсы.
В коммуну загоняли быдло.
И в эти героические дни своё вытьё
Бедовый дед Русак благополучно сбыл.
Оформил дарственную государству дед
Через комбед.
А сам вступил в колхоз.
(Не видел дальше носу!)
А впрочем, ходу не дали зато доносу.
Так выть земельная со всем бурьяном
В мгновенье ока отошла  рабочим и крестьянам.
Хохлайсы  дали на вытье посеять рожь
По принципу: понюхай и положь.
Эксперт писал:
«Не найдено следов наследства
Ни в плане, ни в натуре.
Вот если бы в переворотной буре
Был гражданин Русак повержен наповал,
Рванув вперёд,
(Дед или прадед, чёрт их разберёт!),
Иль на него напали б воры,
Другие шли бы разговоры.
Но наш субъект своё имущество,
Не побуждаемый извне,
В подарок лично отчудил казне.
А вслед за тем, пробыв для виду
Колхозником-ударником пять лет,
Завербовался в ГОЭРЛО русачий дед…»
–Он верно выбрал
Между  красными и белыми, –
Хвалил Хохлайс,–
Твой пращур уважал большие парабеллумы!
Конечно, упустил он историческую перспективу
И стратегическую инициативу.
Но кто помянет старое ещё хотя бы раз –
Тому на пальце вынем глаз!
…Хохлайс вертел в руках
Какую-то звездой многоугольной малёванную ксиву
И толковал как будто через силу:
–Весьма хотелось бы тебе, как внуку,
Пожать мозолистую руку.
Когда бы ты, как честный твой прадед,
Возил доднесь навоз, да пестовал бы урожай,
Мы нынче бы тебе без слов нарезали
Тот самый пай.
Но ты в лице отцов
Подался в город и залез в хрущобу,
Да и при том без паспорта ещё!
Прикрылся лимитой,
Как туками – навозный  жук…
И получается, мой друг,
Ничем не лучше ты мошенника Мавроди:
Нет бы по чести вкалывать на малой родине!
Тебя осаживали, между прочим,
Поэты-деревенщики:
Земле родимой не нужны изменщики!
Да ладно уж!
В моём лице тебе навстречу судьба идёт:
Желаешь пашенку орать, – купи её!
На что тебе прадедово убогое вытьё?
Налаживай-ка новое  житьё!
Представь, как Абрамович, например,
Обеспечительные меры,
Одобренные  нами…
(Хохлайс взглянул на свой кошель с обрезками
И на мешок с крестами.)
Нарежь и ты любую латифундию, да не жидись,
И частную достойную зарегистрируй жисть.
Когда-то деду твоему внушал рябой Сатрап,
Что, оземелившись, навек он будет раб.
Желал Сатрап  народ оравами  пасти–
Так править проще,
Чем каждым Спиридоном по отдельности.
Манил общественным наследством…
Всё это, друг мой, – миф и детство.
Макитрой тряс в ответ Русак:
–Делянку мне по справедливости вернуть – никак?
Ну, ты хитёр! Вертишься, как обмылок.
Купить… А где бы ещё взять купилок?
Опять-таки, один и тот же пай
Два раза выкупай?!
На стороне моей любой святитель и печальник.
Учи матчасть, начальник!
–Я ожидал от вас другого.
Вы утомляете меня, я с вас худею,–
Хохлайс поморщился. –
Ну, что вы в самом деле!
Не бойтесь ипотеки, как висельник удавки,
Или, как говорится, с богом – в батраки.
Русак был в шоке:
–Экий ты, брат, либерал.
Второй раз выть-то отобрал!
Дед завещал не верить шинкарям-наркомам,
Хотя и с докторским дипломом…
– Приехали, – сказал хозяин кабинета укоризненно. –
Как говорится, на колу мочало.
Нам что, раздуть бузу сначала?
Я рад бы, дорогой, именье тебе вырешить,
Я понимаю, что тебе придётся чем-то жить.
Но не на всё мне власть дана.
Пойми: есть президент, есть, друг мой, сатана…
–Ежели сатана решить вопрос не может,
Любую бабу попроси, она поможет.
Жила ты, я смотрю! Без брани
Хотя бы дай участочек под баню!
х
Хохлайс держал с экспертами  совет
И, посмотрев в окно на небеса с тревогой,
Такой оповестил ответ:
–Прадеда Русака и равно деда,
Российских патриотов лишь, увы, отчасти, –
Простить.
А чтобы помнил внук щедроты
Демократической и либеральной  власти,
Шесть соток лучшей мочажины
За малую оплату положить,
Чтобы возможно было заложить
Капусту с помидорами
И развивать хозяйственный инстинкт собачий,
Утерянный в процессе раскулаченья.
х
–Нескромно я полез к нему с вытьём, –
Печаловался дома мой Петро. –
Не требовать бы, а просить, повыть…
Да что уж после времени-то говорить!
Он мне предложил, между прочим, кофе-чай.
И пристально меня так изучал…
Обиделся на матюки, наверно.
У нас в цеху
Свобода полная родному языку.
Бывает, что с утра до вечера толкуешь матом.
Терять на экивоки время нечего,
А это самое короткое наречие.
Спокойно объясняемся.
А чтобы там лукавить, врать,
Выкручиваться, если виноват, – ни-ни!
Мы всем участком собираемся
И в праздничные и в выходные дни.
По графику справляем дни рождения,
Закатываем шаривари.
Кроме, конечно, дня моего.
Нас, мастеров, нельзя одаривать.
И так по всей цепочке дисциплина.
Что мы, наверх, с фольклором,
Что к нам из верхних кресел с матерком.
И бога поминаем мы и бесь.
Не получается без мракобесия,
Ведь мы железных птиц пускаем в поднебесье!

СИБИРСКАЯ ТРУБА
–Земля-то что! – доказывал мне
За стаканчиком Русак. –
Наследство и другое есть,
Которое не просит есть.
Батяне и братану старшему –
Их во дворе прозвали гегемонами –
Я унаследую уж точно без урона!
…На стройках коммунизма ратуя,
Нефть и попутно – газ
Тянули из Сибири  батя с братом.
Уже после войны те набольшие Русаки
Попали под замес,
С космополитами совместно.
Когда Сатрап гвоздил врачей-убийц,
Рук на собрании не подняли
(На всякий случай).
Короче, по-тюремному сказать,
Маленько  ссучились.
И, совершив экскурсию на Севера,
Сидя в своей таёжно-тундренной Бастилии,
Трубу великую проторили на Запад
И нефть по ней пустили.
И послужили, кстати, прототипами
Бродяги-Ваньки,
Которого прославил  бард  в известной «Баньке».
…Давненько сгинули братан и батя
В болотах чёрных на Оби,
Сгнила и банька,
Народный бард клянёт Сатрапа на «Ваганьково»,
А нефть рекою из болотин льётся –
Что те Кувейт или Абу-Даби!
Короче, потянулся мой Русак
К трубе, откупоренной предками,
Как тянется младенец за конфетками.

ХОХЛАЙС И ФАУСТ
…И вновь держал Хохлайс с экспертами совет.
И вновь, в казённый срок,
Получен был Петром Ивановичем
Решительный неутешительный ответ.
Хохлайс зачитывал абзацы,
Не глядя Русаку в лицо,
Всё поминал о будущих добавках к пенсии, о льготах
И государственных гарантиях.
Он был в помятой на судейскую похожей мантии,
В тирольской шляпочке с пером орлиным
И выглядел  усталым и унылым.
Сказал, что «занимался ночью на театре.
Согласно комитетскому уставу,
Готовил представленье «Фауста» (?!).
Скоро-де у него, Хохлайса,
Загробный бенефис (?!),
А после полуночи, мол,
Летал с докладами к начальству (?!),
Поэтому «маленько измочалился».
Он, как и в прошлый раз,
Играл какой-то ксивой в голубых разводах,
Среди которых разглядел Русак
Всего четыре буквы: «АНТИ».
Там значилось ещё чего-то,
Но, видя любопытство Русака,
Хохлайс прикрыл маляву мантией.
…И снова было кофе, и референтов хор,
И задушевный разговор:
– Ну что, меняться не надумал, братец?
Ты мне – серёдыш, я тебе – акцию…
Русак опешил:
– В тот раз маклачил херик,
Теперь  серёдыш просишь…
Ты знаешь ли, что, говоря по-русски, серёдыш –
Это сама душа?
– Серёдыш, херик – всё одно и тоже.
Смеюсь, смеюсь…
Хохлайс пожалился: «Ни к чёрту нервы стали.
Тут нужен человек из стали…»
Подумав, брякнул Пётр:
–Или из вашей стаи.
Смотри, не заработайся, поберегись,
А перед сменой выспись.
…Хохлайс бубнил о коммуняках и об ССР,
Прокатывая порой, как алалыка, «р».
Как будто пережил инсультный бзик,
И заплетался у него язык:
«Прибывшие  этапом
Русак-папаша с братом
Известного нам заявителя
И претендента на имущество родителя,
Трудились, безусловно,
В трясинах нефтяных упорно,
Теряя, правда,  дорогое  время в баньке парной
Оттягиваясь на полке по-чёрному шикарно…».
–Заметьте, господа, – стряхнул хандру Хохлайс, –
Трудились за забором,
Под бдительным надзором!
Однако, будет ли оставшийся в живых Русак,
Законный, я уверен, претендент,
Но, к сожалению, не прокурор,
Не государственный советник, не директор,
Не одолевший  аттестовку мент,
Всего лишь шибесгой
С наследственностью уголовно-дефективной,
Вне зоны отдаваться производству
С такой же эффективностью?
Папаша… брат… Друзья!
(Хохлайс сказал: « бгат и дгуззя»).
То был-таки другой парад!
Русак, конечно, гегемон –
По лимфе и по крови, –
Отметил он, нахмурив строго брови. –
На промыслах, нет слов, управится.
А вот продаст ли соискатель товар по стоящей цене,
Да не погрязнет ли, продав, в вине? –
Сомнительно то мне.
Другое дело – эксперт Абрамович.
На стройках коммунизма не калечен
И в связях с гегемоном не замечен.
Он тем и знаменит,
Что он не именит.
В его лопатнике презренному металлу не пропасть,
Польётся самотёком скважинная жидкость
В его воронкой конструктивно скроенную пасть.
И дальше нет запруды, вплоть до задницы.
Нет, господа, Петро Русак и Рома Абрамович –
Две исключительно большие разницы!
К тому же, со времён бунчужного Богдана
Имеет эта масть людей – имею я в виду Романа –
Богатый опыт сбора нищенских грошей
(С последующей выгонкой взашей)
И незалеченные до сегодня раны…
Хрюкнув, Хохлас  добавил с юморком:
–А претендента Русака, как «рузке вытирана»,
Заботами мы не оставим,
Мы льгот  ему со временем добавим.
Петру, прощаясь, посоветовал:
–Ей-богу, сдал бы ты серёдыш,
Я бы тебя при всех расцеловал.
Петро собрал на лбу гармонь:
–Нехорошо. Лукавство это.
Ты Спиридонов крест не тронь.
И вообще, пошёл бы ты, родимый, мля!
Хохлайс  обиженно причмокнул:
–Я бы пошёл, да очередь твоя.
Вот и шурши с совками по душам…
Ну, радости, ребята, вам!

ИСТОРИЧЕСКАЯ ВЕХОТКА
Русак читал статьи в газетах:
–Едрёна корень, бред! –
Какой-то Ромка из кагала,
Которых там, видать, не мало,
Купил и вышки и качалки
По стоимости той мочалки,
Которой тятя  с братом в баньке
Натруженные тёрли спины себе и Ваньке!
А как же я? А Прошка-сын,
А дочь Раиса-пышка,
А зэки-старики?
Всем скважинка не лишка!
Отдайте хоть вехотку.
–Вехотка, – пояснил корреспондентам
Рачительный  Хохлайс, –
Отправлена по описи в музей,
Как говорится, для модели,
Чтобы потомки  Русака
С благоговеньем на неё глазели…
х
Долго после похода в Комитет шумел Русак:
–Тут что-то, господа, не так!
Допустим, я — мелочь, инженер, шутиха-летиха.
Но у меня вопросец:
А этот недоучка-коммерсант, как его там, Абрам,
Он за какие подвиги схватил кусман?
Он что? Ракетоносец?

ЛИШНЯЯ  БУМАЖКА               
…Советники-эксперты,
Отдавшие в заклад обрезки и кресты,
По преимуществу, Матвеичи-Борисычи,
А также Юличи-Абусаидычи,
Саркисычи-Арнольдычи,
Когда он Абрамовичу грузил лопатою харчи,
Глядели на Хохлайса, как сычи.
Но как он начал им самим подваливать:
Кому – заводишко,  кому – аэропортик,
Кому – и палестинку под Москвой –
Заулыбались: бог ты мой!
И каждый вовсе помягчел,
Когда из потайного с клапаном кармашка
Министр двумя перстами,
Как фокусник кроля за ухо,
Выудил тощую бумажку:
–Друзья мои с большой дороги!
Не будем к Русаку излишне строги.
Пусть купит он  на этот ваучер две «Волги».
Забью с кем хочешь наперёд,
Поскольку мы ему зарплаты не заплатим,
Он этот фант незамедлительно пропьёт.
А для страховки жару поддадим ему:
Предъявим сладкие атуры
Какой-нибудь  из Ксюшиной конюшни
Недорогой, но вёрткой дуры.
На улицах  расставим автоматы –
Пусть утешают полевые  казино
Меньшого несмышлёного, но дорогого брата!
А после  солнечной любви и бражки
Останется нам подобрать им обронённые,
Ему ненужные бумажки!
Беда его, а не вина,
Что русская утроба
Вмещает четверть хлебного вина…
(У всех, кто слушал и кивал,
Фонтаном  брызнула  слюна.)
За эти  мысли свежие,
Неведомые нам, невеждам,
Министр Хохлайс
Был принародно награжден
Международным аусвайсом.
х
Но часто грустным, сказывали, был в те дни Хохлайс.
Накатывалась на него тоска в момент,
Аукал он секретарей и референтов,
Допрашивал конторских слуг,
Не ломится ли в комитет народ
С признанием его, Хохлайсовых, заслуг?
А вдруг?!
И не явился ли Русак с крестом нательным
И не оставил ли ему, Хохлайсу,
В подарок своего серёдыша скудельного?
С утра до вечера министр слюнил сухарь,
Полынный понужал аперитив
И перечитывал одну и ту же директиву.
Стенал: «Ну и начальнички! Вот нелюди!
Вынь да подай им Русака на блюде!
«Лишить его огня и пищи!»
Что ему пища,
Когда он духом нищ?!»

КТО ВИНОВАТ?               
Я  Русаку долбил, как медик:
–Иваныч! Ты не шиз, не педик!
Не дёргай, милый, бровью,
Подумай о здоровье!
Не в чеке этом жисть.
Не заводись!
Он ваучер действительно пропил с профурой,
Молоденькою симпатичной дурой…
Неплохо провели они реакреацию.
Понравились друг другу.
Он вспоминал эвакуацию,
Пел собственный романс
Про маленькую станцию на Волге,
Ютились там грачи и было три гнезда.
Про девушку в малиновой  панёве,
Подолгу провожавшую
Немые фронтовые поезда.
Вертушка, в свою очередь,
Обсказывала, как бежала
Из опустелого села (это уж был хохлайсов век).
И как она коровку Надю доить любила,
На маленький чурбанчик сев…
…Увлёкся, как мальчишка,
Почуял лишний рыжик, не иначе.
Да и оставил в ресторане ваучер.
х
Он факты силился связать,
Ему их выстроить природная мешала кротость.
Не мог сообразить, откуда на него ползёт напасть.
Но понимал, что надо делать что-то…
Тут где-то рядом с этим делом
Блазнился ему Рыжего разбой.
Ведь он, Русак, не смог бы чек сбыть за бесценок,
Когда бы ваучер был именной…
Теперь всегда он о себе и о Хохлайсе
Кумекал вместе.
Он даже думал временами
О страшной, о суровой мести!
Сулил Хохлайсу: «Рыжая мразь,
Ну, бёныть, я тебе устрою смазь!..»
Но кто же будет слушать кирюху кающегося,
Когда над зачарованной страною вознеслась
Рука прелестная, свободу и удачу обещающая?
Да и потом! Известно издавна народу:
На русаке любом возите вы хоть воду,
Он будет матькаться, стонать
И вам же будет помогать
Себя в оглобли заправлять.
Таков и мой Иваныч с давних пор –
Оченно нравом он добёр!

УТОПИЯ И ЭПОПЕЯ
Вместо того чтоб накатать заяву споро
В какую-нибудь компетентную контору
О распоясавшихся господах галахах
И выявленных им ворах,
Русак, в надежде разом победить обман,
Разоблачительный испёк роман.
Утопия и эпопея «Русский крест»
Сработана  была  в один присест.
(Он на заводе в литкружок захаживал,
Где обсуждались им состряпанные между сменами
Малохудожественные фолианты,
И даже городские конкурсы выигрывал
Как юных, так и пожилых талантов.)
Теперь писал он с болью и со страстью
О всех униженных и оскорблённых
Хохлайсовскою  властью.
Неведомые звери (есть подозрение, морковной масти!)
Изгрызли заживо несметное число российских тел.
Был превзойдён людских потерь предел
Ввойне,
Когда страна горела вся в огне,
Когда враги Отечество громили
И до Москвы не доползли полмили.
А ныне русским миллионам вместе,
Пришлось как бы самим распяться на кресте.
Герой повествования Русак,
Которому гражданство предлагали
(Из уважения, за так!)
И Франция и Дания,
Страдая правды манией,
Не схлынул в эмиграцию,
Не сдал на растерзанье нацию.
Вися на перекладине креста и маяся,
Заблудшего в грехах Хохлайса
Смиренно умолял покаяться,
От диких мук, естественно, глупея…
Так завершалась книга первая
Великой эпопеи.
Вторая книга, классику послушно вторя,
Грозой открылась, накатившей с моря.
И – рухнул крест из кипариса с кедром,
И потряслись до самого ядра земные недра!
Сын Русака, сметливый Прохор,
По Интернету кликнул
Отцовского наследия лишённых лохов
Собраться кучей и Хохлайса
Пощупать  аусвайс.
В урочный час на площадь у Манежа
Народу привалила туча
И пучилась она, как тесто в деже.
Кто поумней, пришли с хоругвями, с иконами,
(Слезоточившими частично).
Кой-кто с заточками (сомнительные личности!).
Явились и придурки
С арматуркой.
И даже был один пьянющий в дым
С литровым  Молотовым.
Но… массы опоздали малость:
Хохлайса на посту не оказалось!
Внезапно ощутив стыда позыв
И, правду отделив от разглагольствий строго,
Рыжий постиг, что можно беззаконие таить от человеков,
Но невозможно совесть утаить от Бога!
Едва с костьми, он признавался сам,
Его не изглодали  стыд и срам.
Он к богу Яхве обратил лицо, залитое слезами,
Молил его, преступного, простить
И к мудрой Торе сердцем устремить.
Замучен незнакомым чувством,
Не мог ни есть, ни пить,
Ни наслаждаться драматическим искусством.
(От автора попутно утверждалось:
Стыд сходит на свинью мгновенно,
Едва свинья отведает полена.)
За час до штурма рыжий прозорливец,
Переодевшись в рубище паломника,
Закутавшись в походный серый плащ,
Прикрывши рыжей головы кругляш
Посыпанной табачным пеплом шляпой
И прихватив суму, клюку и для воды бутыль из тыквы,
Отправился по свету горе мыкать.
(В Святую Землю правило
Заранее заказанное авиа.)
С Москвой прощался весь в слезах:
–В храме Господня гроба службу отстою,
Молитву вознесу за всех русеев православных.
И за несчастных иври-абрамовичей на стене плача
В расщелину записку спрячу.
Зачем я Русака не накормил приватной манной?!
Грех замолив, Ерусалимский град взыска,
Я обновлюсь душой, преступник окаянный!
х
…По предложенью Русака,
Молебен в честь победы отслужили
И вокруг капища Хохлайсова
С иконами полдня кружили.
В окошках стёкла перебили,
Чтоб вышел смрадный дух,
А из толпы народной – зло:
(Воняло в кабинетах чесноком зело.)
Хотели на экспертов возложить
Карающие руци,
Однако же эксперты поклялись
Немедля сочинить поправки к конституции,
Восстановив без всяких гнусных справок
С насиженных дедами мест,
Всех Русаков в правах наследства…
х
В последней книге,
Как и положено по эпопейным свойствам,
Был подведен итог народному геройству,
Намечен также контур
Судебного, чиновного и полицейского устройства.
Договорились: абрамовичей, абусаидовичей
И прочих скоробогачей,
Словив в Европе,
Плетьми шаббатить на Москве
На улицах и в людных скверах,
Организуя посрамления,
Как популярные, бесплатные
И поучительные представления.
На первый раз давать секомым три увесных удара
(Без потяга).
Но не за даром!
За каждую приёмистую плеть
В казну по миллиарду зелени иметь.
Скупым же добавлять
Для стимуляции (с потягом) ещё плетей по пять…
Попив на радостях хохлайсова аперитива
И съев закусочный его кошерный сала шмат,
Народом утвердили руководящий штат.
Во-первых, президентом стал премьер –
Надёжный человек, майор, сыскной агент.
Премьером испытать решили президента.
Затем, как испокон веков России надлежит,
Был учреждён торжественно особый пост: «Учёный жид».
Спросили Русака: что если вместо беглого Хохлайса
(Пока, только пока!)
Учёным толмачём побудет Мордехай?
Русак задумался, в затылке почесал: «Не хай!
Во всём необходим баланс.
Надо галахам дать для исправленья шанс».
В последних строках удивительной трилогии,
В коротком эпилоге
Расписывалось красно,
Что бесконечно распинать друг друга на крестах
Неумно и опасно.
Что человек и так недалеко ушёл от троглодита,
А если волк в нём победит?!
Обычай слить решили на века
С УК и УПК.
Затем собраться всем человейником
В Москве на заключительный правёж
И в трое суток совершить без поножовщины
Дедами и прадедами нажитого делёж.
Петру Ивановичу, зачинщику народной акции,
Титул присвоили Столпа российской нации
И всех несчастных адвоката
(Без дополнительной оплаты).

ПОЛЕЗНЫЕ НАЗИДАНИЯ
К издателю явились мы за наущением.
Читал роман издатель с отвращением.
Орлиным клювом по строкам водил:
–Ты это, братец, сам наворотил?
Ты примитив, хотя не без задатка,
Местами чувствуется хватка…
Но в целом, думаю, из-за отсутствия наличности,
Страдаешь раздвоеньем личности.
Вначале вроде бы Хохлайсу смазь,
Бесстрашно он представлен,
Как безответственная воровская мразь.
А далее пошла, по Достоевскому, прощенья слизь.
Ты сам-то веришь в эту ересь?
Ты с достоевской темы слазь!
Учитывай: Хохлайс (реальный),
Трибун демократический и либеральный,
На Достоевского сердит.
Рычит, что Фёдора порвёт,
Как Тузик грелку.
Как только, говорит, его я встречу –
В раю, в аду, чёт или нечет,
Один мне, дескать, чёрт! –
Устрою стрелку:
Что попадётся под руку, тем изувечу!
Мне, как издателю, жаль классиково тело.
Но я скажу: за дело!
…Скажу вам также, драгоценный, от себя, –
Так продолжал издатель, –
Не как филон, а как филолог в третьем поколении:
Феодор Достоевский, безусловно, гений.
Но сколько можно о душе трындеть,
По христианской ботать фене,
Когда души в природе несть?
А есть одно присловье – слышь? –
Какой-то там серёдыш.
В романе у тебя «болит душа».
Ха-ха! Обман!!!
Болит, мой друг, пустой карман.
Короче говоря, способен ты изобразить
И эмпиреи и шеол,
Но ты не с той ноги плясать пошёл!
…Ты дай мне оборотней и вампиров,
Как истинных хозяев мира.
Предложь любовь-цунами,
Дешевок с бюстами-холмами,
А лучше – с Гималаями.
Чтоб за твоим бестселлером девицы честные –
В потенциале проститутки –
В очередях торчали сутками.
Ты пишешь о смирении, как о богатстве.
Видна твоя натура православно-женская.
Меж тем, в подлунном мире торжествуют
Насилие, нажива, секс – три заповеди
Мужского чистого блаженства!
Ты пишешь «вообще». Ты го-о-ордый гусь.
А ты заузь!
Отбрось увёрток пошлых гроздь.
Вся правда нынче – в матке.
В ней, в матке, гвоздь!
Правдиво ты народ развесил на крестах.
Теперь изобрази Христа.
Как это можешь ты, спростα.
Папаша у него – солдат удачи римский,
Мамаша непорочная – с панели палестинской.
Ты заново роди мене мессию,
Достойного Хохлайсовой России!
Забудь о православной жвачке,
Вперёд, к маржам и бонусам
В отечественной сборки тачке!
Чтобы в твои писания превратные
Внимание читатель вперил благодатное,
Растли с десяток малолеток, как Набоков,
Крой матом, как Лимонов-супермен,
Копайся, как Сорокин,
В блевотине, харкотине и прочих экскрементах,
Как Ерофеев, мажь на стенку
Любой национальности го-го
И русским объявляй его!
Натягивай на бытие
Пелевенские кокаиновые плевы,
Мешай реальное и небыль.
Чтобы кроме вонючей мути,
В романе ничего бы не было.
Кусай чтеца осенней мухой,
Пусть он забудет о своей непрухе.
Политику приколами мочи,
Рутину уголовщиной перчи
А мировую скорбь водярою мягчи.
Я уже вижу переплёт, фольгой тиснённый,
Ультрамодернового вида –
В стиле щита Давида.
…Нету ли, кстати, у тебя за денюжку,
Или в презент,
Старинных крыжиков нательных?
Нет? Зря. Ставрофилия – бизнес дельный.
Мы бы ещё могли поговорить о вашей опупее
Особо и отдельно…

НАБЕГ В ПОЛИТИКУ
–Ишь, какой ухарь:
Кусай читателя осенней мухой!
Я вам не муха, не дрозофил!!! –
Простившись с книжником, Русак вопил. –
Коль нет в литературе хода,
В политику пойдём, в народ!
…Он к политической всерьёз готовился карьере.
Желая подковаться в новой сфере,
Газетами, томами обложился, теории сличал
И практикой их поверял.
–Имел я прежде вес
В кругах ракетно-прямоточных
Порядочный, –
Говаривал Русак, –
Я не горлан, не рвач, не склочник,
Любил я и в общественных делах
Порядочек и точность.
Был депутатом,
Гордился красненьким мандатом,
Опыт имел в больших проектах:
По молодости, целину ломал,
Сушил моря и прудил реки.
Командирован был в Афган
Чужое заливать пожарище…
На башенных вращался кранах,
Вселенную осваивал –
И звался я то-ва-ри-щем!
Символикой советской обаян,
В одной руке носил ковало,
Как есть я сам рабочий,
В другой – серпак, как есть я из крестьян.
Но с той поры, как кровное моё
Приватизировал кагал,
Ни молотка, ни серпока
Никто с меня не спрашивал.
Я их таскаю по привычке, положив в штаны,
Для самообороны от уличной шпаны…
–Мы – не рабы! – вещал Русак. –
Без партии, однако, не можем мы.
Нас надо нукать.
Без коновода доброго всё валится из рук.
Хохлайсы-комиссары от церкви отлучили,
Общины и артели замочили.
Тейпа, как у чеченцев, нет – что там таить?
Месть кровную и то не объявить.
Былые связи пообрушились,
Партийная исчезла мощь,
От соплеменников нет помощи,
Чтобы не на словах, а грубо-зримо.
Не то, что у ивримов.
Вот и теснят хохлайсы нас,
Плюя на все наши мольбы,
И от земли и от трубы.
Сидели при Советах мы,
Как пролетарии всея страны,
В кульке под Марксовой афишей.
Теперь сидим в рогожке
Под красным фонарём
Монетариста Фишера.
х
…Он истину искал у древних мудрецов
И находил прямые указания отцов:
Там водится имущество,
Где власть, господство и могущество.

ОТКРОВЕНИЕ ПАРТИЙЦА
Он партий перебрал букет,
Искал – не мог найти по сердцу:
Везде одно пижонство и коммерция!
На сборищах отметился,
Высказывался, как хотел,
О Марксе и о Фишере бухтел,
Мечтал, чтоб от речей его
Партийный люд вспотел
И объявил начистоту,
Чью он отстаивает правоту?
Партийцев было не понять:
Кого они казнить намерены, кого прощать?
Хохлайсу дакали,
По Русаку, как на поминках, плакали.
Паспорт проверили во всех деталях,
Но партбилета и поста не дали…
–Политика, во-первых, мой дорогой, –
Это терпимость, толерантность,
Вплоть до предательства, –
Вправлял ему мозги один из председателей. –
На митинге ты перегнул: орал, грубил.
Забыл, что и потворством можно
Сдвинуть горы.
Пойми, что не едросы лишь, но все мы –
Все до единого! –
Законченные, продувные воры.
Никто твои пустые уговоры
Не будет слушать.
Нам надо ежедневно ку-шать!
От этого кошмара нам никуда не деться.
Жизнь держит нас за хвостик и велит вертеться.
Ведь это смех: «Понеже сотвористе
Брату меньшОму – мне сотвористе!»
Ты у какого попика наслушался акафистов?
Ты кем себя, несчастный, возомнил перед электоратом?
Исайей, Даниилом, а может быть, Христом?!
Всё не так странно, милый мой,
Всё не так дико, как тебе представилось.
Так что словами не бросайся.
Мы все народ чиновный, рядовой,
Мы все в конечном счёте
На службе у Хохлайса.
Ты не усёк победной головой,
Что совершается в стране родной.
Наш хаос не простой – организованный!
Ты вслушайся, как ладно лаем мы.
Мы – демократия из кабинета управляемая.
…Хохлайс, прибыв в Россию
(Откуда прибыл он,
Никто не знает точно),
Застал смердящее гайно.
В Москве в ту пору – жизнь-то бренна! –
Гуано было по колено.
И все бродили в сапогах резиновых.
Да тут ещё разлили
Из Омска привезённый для апробации бензин –
Ну, просто не вздохнуть!
Жиды, пиндосы, кавказцы, европейцы
Со всего мира шелупонь,
Короче, скотный двор!
Совдеповская канализация порушена,
Забились вытяжные люки СМИ,
Бездействовали агитпроп, джакузи властные,
Партийные кабины душевые, унитазы, душ…
Сегодня-то везде программы и биде,
Проекты, ванны, съезды, мойки, панельные дискуссии…
(Путаны, кстати, обижаются –
Их брэнд политики перехватили,
Намедни к нам в ЦК шкирлы с протестом заходили).
Мы настелили под мрамор казовую плитку,
Со стен мокриц собрали и улиток.
Наладили сброс криминальных вод,
А всё равно от всей элиты живым несёт.
Да ты принюхайся для верности –
Разит из чрева и с поверхности!
Хохлайс сказал: «Коровяка и прочего избыт.
Наладьте мне партийный быт!».
Ведь приезжают к нам по временам
И племенные иностранцы –
Народ балованный, изнеженный, подмытый.
Опять же атаманы наши
Являются, как путные, в совет Европы на гастроль,
А им в совете на лопате
Докладик о разбое русском – нате!
Вот наши-то и на ладони.
А вони, вони!
Амбре от наших демократов благовонное,
Как всё равно от конницы Будённого!
Так это после водных процедур.
А ежели бы мы, партийцы,
Не полоскали с моющими средствами
Элитных шкур?!
х
…Как ты, конечно, слышал,
Россия-матушка две породила группы
Партийных лиц:
Те – почвенники (якобы), а эти – западники (зиц).
Одни – космополиты, другие – маргиналы.
И те и эти исповедуют карманный идеал.
Космополиты из логова выходят культурно, днём,
Тогда как маргиналы, по привычке, ночью.
И те и эти жвачному электорату
Рассказывают утку,
Что дерипаски с авенами
И прохоровы с рыболовлевыми
Успешны и богаты потому,
Что вкалывают сутками.
Доходами, налогами отцы и благодетели
Неполноценный потчуют народ.
Ты призываешь дать по шапке
Ночной безумной маргинальной шайке.
Зачем?
Чтобы взыграл
Дневной кагал?
И, в одиночку захватив кремлёвское гайно,
Отреставрировав святые стены
Чесночным качественным калом,
За русскую нужду страдал?
К кому намедни ты на заседании ЦК взывал?
Чью растревожить целишь совесть?
Чья вонь тебе вкусней?
Что тебе больше льстит?
Ты, случаем, не трансвестит?
Да, мы бубним о справедливости.
Но мы же не всерьёз, не злобно.
А ты с проклятиями лезешь в драку.
Перед кормильцем даже неудобно.
Поёшь ты рядом с нотами,
Но – не по нотам!
И вместо пения выходит гам…
Ну, вот скажи: зачем ты нужен, братец, нам?
Я перебил, задав вопросец встреч:
Он что, у вас отчёты утром принимает
И засылает циркуляры на ночь?
Политик сразу понял, о ком веду я речь.
–Нет никакой отчётности.
Мы чуем указания нутром.
Просто я знаю вечером, что должен делать днём…
Нет, иногда заглядывает на огонёк и сам,
Если есть повод веский.
Допустим, разузнать о Достоевском.
Он ведь не здешний, не абориген,
Всё у него «эта страна», «эта отара».
То ли пал парень с неба,
То ли явился прямо из тартара?
Он как бы ниотколе…
Политик вдруг насторожился:
–Там кто-то ходит… в холле!
А ну-ка гляньте, приоткрывши дверь.
Нет никого? А ты проверь…
Так что, родной, –
Он снова обратился к Русаку, –
Оставь свои совковские ремейки.
–Спасибо, вразумил.
Не растолкует лучше бабка на скамейке…
х
Когда мы вышли от политоты,
Петро промолвил:
–Ну, и га-а-ды!
Послушай, Санитар, а он ведь тоже хрюкал!
– Кто?!
– Этот предатель.
Точь-в-точь как рыжий Комитета председатель.
– Смотри, Петро, поедет крыша!
Нет, никакого хрюканья не слышал.
– А как он Спиридонов крест нудил:
«Отдай хотя гайта-а-ан!»?
–Уймись, Петро, ты, верно, пьян.
Ты бредишь, дорогой.
Русак зарекся:
–Я в эти партии отныне ни ногой,
Не то что бы там обитаться!
Хотя бы Мюллер сам просил меня остаться…
х
–Куда ни сунусь, – бушевал Русак, –
Везде или Морковный, или его следы,
Кто-нибудь да по его лопочет.
Он думает, раз я молчу,
Он может делать всё, что ни захочет…

КОНСУЛЬТАЦИЯ ПЛАЦЕНТОВА
Выйдя на пенсию,
Стал размышлять Русак, как все, о малом.
Решил заняться продовольственной торговлей,
Как говорили раньше, общепитом,
Сняв по дешевке где-то кровлю…
(Как бы, прикинул я, мне друга не обидеть,
Но шаг поспешный упредить?)
Добро. Потребовалась медкомиссия.
Я, вспомнив о своей, специалиста, миссии,
С дружками свёл его из нашего антропоцентра.
За дело взялся сам Иосиф Яковлич Плацентов.
Он старший санитар и дело знает туго,
Не зря народ зовёт его доцентом.
Готов работать он
Хоть днём, хоть вечером.
Опять-таки, весь нужный инвентарь всегда при нём.
Клиента осмотрев, Иосиф заявил:
–Я должен заключить, милейший, с удовлетворением,
Хотя это лишь частное специалиста мнение,
Я не нашёл у вас антропоморфных отклонений.
Вы, слава богу, в форме.
Однако же, для выгодной торговли
У вас не тот формат и внешний облик.
Вы не имеете необходимой вывески,
Вы – явное не профи.
(Я говорю о фасе и о профиле.)
Хотя бы нос у вас был плоский,
Да в сочетаньи с глазом узким!
У вас же ну ни то, ни сё как раз:
Картошкой нос и круглый глаз.
Да и с губами не особо круто:
Приветливо они не выпячены и не вздуты.
Практически не гнётся позвоночный столб –
Какой из продавца такого толк?
Зад не кифозный, не откляченный…
Вы, братец, в этом смысле неудачник.
Смотрите-ка, и брюхо впало!
Харчёвки, значит, потребляем мало.
…С особенным вниманием специалист измерил
Громадным циркулем русачий череп.
И так сказал: «Я врать вам, люди, не намерен!
Субъект имеет черепушку мезокранную,
Вполне приемлемую при Совке.
Но в настоящем бардаке,
Когда эпохи мы перешагнули
И буквой Г совка согнули,
Я предпочёл бы череп долихоцефальный,
Топориком овальным.
Конфигурация такая нам говорит
О государственном размахе,
О ловкости и пробивной способности
В большом и в малом.
А также – о готовности
Послать условности э-э-э…к причиндалам.
Возможен и другой чердак, брахицефальный,
Укладка, я бы так сказал, брутальная.
Вот эти черепа готовы всё насквозь продать:
Себя, страну, родную мать.
Их в торгаши сама природа назначала.
С утра до вечера маклачат, и всё мало!
–Я по второй профессии психолог, –
Продолжил излагать Плацентов. –
Трудиться начал в Кащенко
Пытливым пащенком.
Меня там натаскали хироманты.
Я по ладони вашей распишу
Как будущего обольстительный туман,
Так и вчерашних дней бессовестный обман…
Плацентов изучил ладони Русака
И так изрёк, нахмурившись сурово:
–Вы, без сомнения, субъект упёртый,
Идейный, благородный, твёрдый –
Homo sovieticus.
(Сразу скажу: сейчас в ходу мужи мухортые,
Учтивые, повадливые, тёртые).
А эти холмики с узорами не разберу…
То ли блаженны вы на небесах,
То ли блажной в миру?
А вот узелочек редкий – «Боже, помози!»…
Вам бы пройти у батюшек духовное УЗИ!
По-моему, вас дьявол богу уступил,
Он вас, мой друг, сторонится.
У вас на генном уровне
Заложено смирение, а это сатане зарез:
Зачем ему смиренный продавец?
А как без дьявола вы лохам заваль впарите?
А как налоги обойдёте?
И вообще, скажите мне, какой торгаш
Из типового раша?!
Ещё Иосиф заявил Петру:
Вы, дорогой, в потенции–
Мудрец,
О чём неразвитая хвостовая мышца
Свидетельствует, наконец.
Вы носите нательный крест.
Но торгаши крестов не носят.
Они печатью мечены, вроде тавра.
Что вы на меня так смотрите, ей пра?
Русак воззрился на доцента подозрительно:
–Ты за услуги за свои, едрёна вошь,
Тоже серёдышами берёшь?
–Я, – гордо отвечал Плацентов, – не на службе.
Исследую по дружбе.
Серёдыш, вкладыш, шиш…
Ты что, любезнейший, в виду имеешь?
Я успокаивал коллегу:
–Аллес, – говорю, – нормалес.
Не обращай внимания на мат,
У нас иллюзии, неадекват.
–Тэк-с, – заключил Иосиф,
Потеребив Петра макушку, –
И волосы у вас принципиальные, прямые,
Бородка не курчавится.
То же с усами…
Короче говоря, смотрите сами.
…Попили мы в тот вечер
Спиртяшки медицинского в охотку!
Русак бубнил какой-то сам себе ответ,
Мензурки заправляя в глотку:
–Ёж твою медь, нечестно всё, несправедливо!
Да не дал бог рогов козе бодливой.
А, бёныть, наплевать!
Тем более, на кровлю денег нет.
Да ещё штамп какой-нибудь на задницу поставят
На старости-то лет…

НОВОСТИ СЕЛЕКЦИИ
…А на другое утро рано
Его и понесло на «нано».
И тут он реноме своё испортил
Вполне научным и вполне нелепым фортелем…
Нашла на мужика напасть,
Обещанные прорвались месть и смазь.
Здесь нужно сообщить,
Откуда у Иваныча к большой науке тяга.
На авиазаводе, где старшим мастером
Всю жизнь пахал Петро,
Он вечным членом был ВОИРов и патентовых бюро.
Он не всегда жил на рупенсию,
Хохлайсову подачку,
Имел свидетельств авторских увесистую пачку,
С лёгкой его руки
Лицензии сбывали за рубеж
За охренительные бабки.
А сколько премий получал мужик – без счёта!
Он даже был почтён «Знаком Почёта»!
На разработанных Петром лопатках в эпоху ту
И до сих пор летают ТУ.
Болел Петро и за фундаментальную науку:
«Дело Хохлайсами запущенное, – говаривал, –
Однако же не бросовое…»
(По женской линии Русак, согласно метрик,
Происходил от Ломоносова…)
После войны работал лаборантом в Тимирязевке.
И в школе средней вечером учась,
Установил с подпольными генетиками связь.
Выслушивая лекции светил,
Оригинальную теорию мутаций замутил.
«Колол мужик, – над ним смеялись, –
Сосновую лучину,
Случайно расщепил атомное ядро
И мирозданья выяснил причину».
Когда теорию отправили в помойное ведро,
Из лаборантов двинул Петя в ФЗО.
(Везде в ту пору нужен был народ!),
А после ФЗО попал на авиазавод,
Учился снова вечером, был принят на матмех
В столичном политехе.
И вот спустя эпоху, на фанерной даче,
На пустыре в Капотне,
Который отвалил-таки ему Хохлайс,
Наш Пётр Иванович,
Поставил свой experimentum crucis:
Скрестил блоху нормальную, прыгучую,
Изъятую на кобеле приблудном,
С блохой, которая капусту жрёт,
Крови не пьёт
И знает цену жизни садоводов трудной.
Нарёк скотину «сладкой парочкой»
И «Таней-с-Маней»,
Придал ублюдку внешний вид свиньи –
Селекции привет! –
И получил как бы домашнего животного
Микроскопический макет.
Обычного вилка капустного
Тане-и-Мане на целый год хватает,
А прыгает она не хуже Исинбаевой.
Притом, она очеловечена,
Умеет плакать и ругаться,
С ней можно запросто общаться,
Всё это изобрёл Русак без всяких инвестиций,
Одну имея маленькую лупу.
По вдохновенью действовал мужик,
Не то чтоб с пупу или сглупу.
Что значит, человек от бога тороват!
Попарился берёзой на полке
И – выпарил скота на собственном лобке.

ПРОРЫВ В НАНОНАУКЕ
Тем временем Хохлайс затеял Корпорацию,
Которая из спичечных головок
Без всякой там индукции-дедукции
Фабриковать могла бы
На рынках конкурентную продукцию.
Естественно, нужны были наноидеи,
Ну что там спичечный очибыш-гном?
Русак в ноздрю Хохлайсу попадал
С готовым наношустриком.
В подробной пояснительной записке
Русак обосновал научный писк:
«Поскольку сократилось поголовье КРС,
А на покосах и на пашнях густится непролазный лес
С тех пор, как мамзеры забрали руковод,
А жрать по-прежнему охота,
Необходим России пендель
В развитие идей монаха Менделя.
Нами получена, писал Русак, домашняя, не буйная,
Наноблоха двусбруйная,
Жирномолочная,
С четырёхдольным выменем,
Приватизатора Хохлайса имени.
Конечно, эффективность данного скота,
Ввиду его ничтожности, не та.
Однако же, учитывая скорость размножения
И площадь общую ещё живых лобков в России,
Стакан двусбруйных тварей, не опасаясь диспепсии,
Способен каждый обыватель
Для собственного пропитания
Спокойно ежедневно добывать.
Кроме бекона, вырезки, украинского сала
Возможно наноголенища выделать из шкуры:
На сапоги солдатам
И на коты великороссам-жмурам…»

ПРОВЕРКА САНИТАРИИ
Мы заявились с Петей в Корпорацию,
Неделю проторчали в очереди
С изобретателями прочими.
(Он со своим блошиным вздором
Меня, несчастного, с утра до вечера
Таскал по коридорам.)
Раз я от скуки гальюны у них
Проверил на протечность,
По санитарному прошёлся состоянию.
Модернизируют ли, думаю, лотки,
Когда такие тучные на нано им нарезают бабки?
Модернизируют. Везде цветные ксивы ибо:
«По центру просим попадать. Спасибо.»
А так всё та же мотивация,
Как и у нас, у грешных,
Незамордованных модернизацией:
Наплевано, накурено, посуда там и сям валяется…
Короче, сел и я попасть. И слышу: двое рядом.
Один: «А наше ржавое чудило
Не то что ли с чужими,
И со своими он скотина!
Его водило,
Который жизнью рисковал,
Упав на Ржавого ничком,
Когда напал на них Качков,
Шефа в упрос давай просить
Бензинчика рязанской перегонки
Ему за подвиг подарить.
И надо-то, дескать, всего вагон-цистерну.
«Ведь я – водила по нужде, – доказывал, –
А по призванию, в душе, как полагается, – торгаш!»
И обещал немедленно окончить
Торговый вуз экстерном.
Я бы, говорит, немножко бы поднялся
С той бочки-то на ножки, на резвые.
Тем более, я всю дорогу трезвый!
Крест, дескать, я готов в любое время предъявить,
Только скажи. Могу продать, могу и подарить…
Так Ржавый хворосту ему не дал.
Такой уда-а-ав!
И всё старается унизить, уязвить.
По простоте не может.
Ты, дескать, грешник,
Подвержен упоениям телесным,
И для моей коллекции серёдышей,
Пока ты холостой,
Не представляешь никакого интереса.
Не думай, не проси, не дам,
Хотя бы за тебя просили поп с имамом.
Вот женишься, да познакомишь с крошкой,
Да заново покрестишься,
Да в праведники выбьешься,
По акту крыжик сдашь,
Хлебай тогда бензин хоть ложкой!
Знает Рыжак, водило – пидор,
На бабу у него не дрыгает.
Уж как тому обидно!
Он мужика бы под венец повёл
В приличный загс Савёловский.
Так мужика ему, опять, не регистрируют,
Поскольку мэрин наш московский
Меньшинств не признаёт…
И всё, братан, всё на кого-то Ржавый, сука, валит.
Всё боги якобы какие-то
Ему капусты недодали.
Мужик просил, просил,
Да заявление и подал.
Так Ржавый не отпускать,
Такая мать!
Слезами понарошку обливался.
За что, говорит, вы все меня не любите?
«Не тако надобно, дуззя, не тако!»
Ну, а за что тебя любить, собаку?

ПРЕЗЕНТ
Было доложено о нас Хохлайсу.
Великий и ужасный, уже вице-премьер
Лично проверил наши аусвайсы.
Он Русака признал,
Громада дел не помешала:
– Ну, наконец я вас дождал!
Я прочитал записку вашу о наноблохе…
Хе-хе!
Это – по-моему, с размахом.
Решать проблемы надо махом.
Готовы выделить
На разработку и внедренье вашей нанотуши
Немалый куш!
…Он толковал, как заведённый,
С каким-то радостным испугом,
Как бы воскресшего увидев друга:
–Ньютонов за день пропускаем тыщи.
Но мне понравилось насчет украинского сала
И заключительная мысль о голенищах.
Полки нам надо снаряжать,
Качковых-террористов отражать.
Прежде всего, необходимы обутые прилично копы!
Да и гвардейцев экипированных
У нас нехватка, –
Сказал и улыбнулся сладко.
И тут же Русаку вопрос:
–Что стоит ваш невероятный зверь?
–Дарма даю.
–Ну, благодарствуйте! Отдам должок в раю(?!).
Я вас, мой друг (это он Пете),
Сегодня заново обрёл.
Да вы орёл!
За добрые слова в наш лично адрес
Отдельное спасибо…
(Он снова двигал по столу красивой ксивой.)
Как хорошо, что унялась ваша по газу и нефти тоска
И вы не клянчите земельного куска,
А всё решать в духовной плоскости готовы,
Как поступал герой библейский
Многострадальный праведный Иов.
Хохлайс споткнулся:
–Скажите мне начистоту:
Ваш дар – от сердца? Это не блеф?
Я доложу немедленно о вашем благородстве шефу!
Но где же ваш серёдыш?
Мне доложили,
Что вы носите в кармане изобретенье.
Вы сделали большой подарок мне
На праздник Сретенья?
Могли бы вы явиться, кстати, и поранее,
В святой день Обрезания…
– Не поспевал, хотя и торопился шибко…
Хохлайс ответил недоверчивой улыбкой.
Русак со стуком положил на стол напёрсток:
– Блоха в контейнере. Серёдыш я вложил в блоху.
Русак напёрсток пальцем тронул:
– Таня, ку-ку!
Напёрсток отвечал сварливым писком:
– Отстанешь, надоеда?
Я сплю после обеда.
Я тебе впарю за беспокойство иск!
Хохлайс был потрясён:
–Это душа кричала?
Но что-то больно уж ваша душа мала…
По нашим данным, у Ивана-елтыша
Увесистей душа,
С похмелья тянет в среднем граммов тридцать.
Всё бы ей отрицать да порицать…
А крестик приложили?
–У вас в руках серёдыш.
А крестик – пустяки, эмблема, хлам,
Зачем он вам?
Хохлайс задумчиво вертел в руках пенал:
–Ну, по рукам!
х
…На колоссальной площади стола
Мы разглядели пистолет.
И рядом – конский хлыст.
А также голубую ксиву,
На корочке которой высмотрели мы
Загадочное слово «ХРИСТ».

ПРИ НЁМ БЛОХА ЖИЛА…
В часу вечернем, по примеру Цезаря,
Хохлайс одновременно насыщался, визировал приказы,
Распределял посты, обдумывал указы,
Прикидывал, как прихватить надёжнее
Полковника Качкова-гада:
Носить два пистолета? Три хлыста?
Да, оборона от качковых непроста!)
Кошерную разжёвывая пищу,
Он левою рукой настраивал
Новейший электронный микроскоп,
Желая разглядеть двусбруйную мамзель почище.
И тут застыли у несчастного жевала:
Из глубины прекрасной оптики
С пренебреженьем на него взирала –
О, мощный, о, великий боже!!! –
Бурнастая свинячья рожа!
Хохлас откинулся на стуле: о-го-го!
Блоха была точь-в-точь похожа на него.
Она свистела тонко, в пятачок:
–Я – твой серёдыш и твой крыж,
Собака рыжая!
Кошерный отложи обед
И референтный получи совет:
Три папиллярные узоры,
Как делают в законе воры.
Хариус поменяй и нацию,
Фальшивую заполни декларацию.
Не верь друзьям.
Друзья ворвутся с пистолетами,
Плевать им на твои статуты!
И на бубуку с торжеством тебя
В Гаагу поведут.
Там тебе, плут, не тут!
С докуками своими
От нищего Петра отстань, урод,
С крестами, хериками и крыжами:
Последнее вор не берёт…

х
…Русак же был доволен страшно:
Достойно отомстил за униженья раша!
О выгодах, которые сулил Хохлайс,
О степенях и званиях академических не думал,
На кухне лишь рукой махал
На справедливые стенанья вумен.

ТОСКА ЗЕЛЁНАЯ
Мелькнуло много серых дён.
И вот в наследство получил он
От тетки плазму-телевизор,
В котором бойкие провизоры
С сиреневою пеною у рта
От вечера и до утра
Пугали простатитом, инсультом, диабетом
Несчастных бабку с дедом.
Советовали позабыть грешки,
Очистить мочевые и кишки
И пить их чудо-порошки.
К Петру же перешла старинная икона,
Изображавшая Святителя
В лесу тьмутараканском,
Та самая, которую когда-то
Носили мы Хохлайсу
Для подтвержденья статусов гражданских.
Икону приспособили на кухне,
В простенке над столом большим,
Где Клавдя Павловна готовила глазастые борщи.
Русак подсох, как подсыхает в сентябре пион,
Спал несколько с телес,
Как бы слегка стоптался он.
Сквозь кожу проступила кость.
Я говорил ему: «Небось,
Это в тебе, Петро, инфекционным гепатитом
Желтится совесть!»
Он стал каким-то вялым, авитаминозным.
Всё потому, что бегал раньше, как в дурмане,
За дедовым имуществом, надеясь на шальные мани.
…А в общем, всё как будто устаканилось:
Оставил, слава Богу, бредни о наследстве,
Как игры незаметно оставляются,
Которыми ты жил в зелёном детстве.
Живёт мужик – не тужит,
Откушает – недужит,
Проспится – ходит хмурен,
Ворчит и «Север» курит.
Он нанялся в охранники:
На пенсию тянуть не получилось.
Что пенсия? Хохлайсами обсосанная кость…
Я как-то друга моего с нагрудной биркой «Гость»
Встречал на презентации
Солидной инвалидной акции…
Жил, как и прежде, в брежневке панельной,
Пристроил Клавдю в продавцы.
Сын Прошка после политеха
Колёса клеит в автосервисе.
Хотелось на завод, в КБ,
Да как-то поизмызгались заводы,
Коптят себе ни «а» ни «б»:
То их торгуют с молотка,
То перепрофилируют в пекарни
Крутые парни.
Дочь младшенькая, Райка-пышка,
Окончив Вышку
И выйдя замуж пробным браком
За совестливого чепешника, потомка князя Мышкина,
Поменеджировав княгиней, разорясь
И с князем разойдясь,
Нашла, что заработает потолще на эскорте:
«К хорошему да к честному не липнет грязь!
И если прочие торгуют днём и ночью,
То почему же я должна стыдиться прочих?
Я не калека и не богова избранница,
Я по Островскому, по Михалкову,
По Протазанову-Рязанову,
Особенно же – по Хохлайсу,
Законная девица-бесприданница.
Вот только Прошка-брат косым не смотрит –
У! Зверёныш! Но если девушка не пьёт и в теле…»
Короче, все при деле…
Чуть не забыл:
Ближайшим другом, разумеется, после меня,
Стал Русаку кобель Приблудный.
Кобель выкидывает номера:
На дачке машет через забор,
Команду вспомнив старую:
«Анкор! Ещё анкор!»
Куриный козонок на нос ему Петро положит –
Кобель слюною обольётся,
А косточки не сгложет.
Пример невероятной скромности и чести:
Он даже правой лапой крестится!
«Анкор! Ещё анкор!»
Из букв нарезанных картонных Приблудный
Умеет складывать
Короткое словечко «ВОР»…
Частенько говорили вслух они
С Приблудным про блоху,
Которую Русак «имал» в его меху.
Кобель с наноблохой играли в прятки,
В Хохлайса-вора
И в прохиндеев-прокуроров.
Она скрывалась в его шубе: «На-тка!»,
А он ловил её молниеносной хваткой,
А после оба пили суп, играя,
Из плошки глиняной с отбитым краем.
Тем временем Русак за миром зыбким
Взирал с отеческой улыбкой.
Блоху друзья жалели очень,
Влажнели у обоих очи:
Как-то она у наноиста?
Не вышло бы какой осечки!
«Татьяна-с-Маней» все же гомосечки.
Немцова и Навального
С ориентацией нормальной
Гоняют по Москве с ОМОНом,
А тут, представьте, лунный свет,
Какого и в природе нет!
По паспорту их обе-две,
А натурально – одинокая девица,
Кто хочет, тот и надругается…
Облил, наверно, Таню-с-Маней
Хохлайс проклятый керосином…
При этих разговорах слёзы набегали
На грустные гляделки псины.

ПЁС ДЕДА СПИРИДОНА
Но мне, как медику,
Тут чуялась другая предика.
Я аномалию проинтуичил и поруху
В ненатуральной дружбе двух
Различной биологии существ.
Было что-то неладное
В прыжках через забор у бани,
Казалось странным мне
Столь полное духовное слияние.
…Кому звонить, кого допрашивать
О связях кобеля и человека?
Ну, просто тайны века!
Тут вспомнил я Иосифа Плацентова,
Еврея и народного доцента.
Бывает, сам не докумекаешь,
Как мозгами не шаришь.
А он – натыканный товарищ.
Мы долго этот случай банковали с Оськой,
Закрывшись в кабинете у него в санчасти.
И так и этак он меня гонял:
Какой кобель в натуре масти?
И как он держит хвост: поджав или трубой?
И много ли родимых пятен у скотины
Под нижнею губой?
И, наконец, на кресле отвалившись
И пригубив спиртяжки из мензурки,
Мне так сказал Плацентов:
«У нас в антропоцентре,
В палате №6 лежал когда-то старец-урка,
Из тех, кто в восемнадцатом, не труся,
С бубновыми тузами на спине,
Палили пулею в святую Русь.
Я обмерял рецидивиста:
Грудную клеть, хребтину, волосатость, шкуру
И циркулем толстотным
Исследовал ему башку.
Так вот за ними,
За двенадцатью апостолами-бубнами,
Поведал уркаган,
По Петрограду шастал кобелёк приблудный,
Голодный и поджарый,
С хвостом меж ног поджатым.
То был их конвоир –
Побитый старый мир…
Так они шли державным шагом,
Выкресты-атеисты.
А впереди – Анчутка-антитип, прохвост,
И венчик тонкий был на нём
Из снежно-белых роз.
Не тот ли снова кобель объявился
И к Пете притулился,
Как к другу по несчастью?
Не те ли это олигархи-урки
Явились из глухих проулков?
Писал об уголовниках и насчёт пса поэму
В ту пору Блок-поэт…
Я возразил Иосифу:
–Не понял ты поэтовы скрижали.
У Блока на минутку
Бубновые Христа сопровождали,
А не Анчутку!
А он:
–Ты себе можешь представлять Христа,
Который революцию верстал?! –
Иосиф засмеялся даже. –
Подумай, разве Иисус мог воплотиться
В бандита и убийцу?
Ведь это – лажа!
Послушай, говорю, Иосиф, хватит богохулия,
Ты мне не досказал про кобеля.
– Кобель-то старый или щён?
–Морда седая, шуба в клочьях, хвост повытерся.
Старей меня и Пети пся.
– Он при ошейнике? Есть что-нибудь на шее?
–Ошейник-то его старее.
– Как кличете?
– Так и зовём: «Приблудный».
– Ну, значит, он. Быть больше некому.
Нашёл хозяина, сбылась былина!
– И кто же он?
– Ясен же перец: Блоковская псина.
…Я в тот же вечер, возвратившись от доцента навеселе,
Проверил галстук на Петровом кобеле.
И что вы думаете, господа?
На пряжке, изнутри гвоздём царапано вот так:
«Хрестиѩнинъ Спиридон Русак».

КРИЗИС
…Но видел я: сдаёт приятель мой,
Негоже у бедняги с головой.
Какая-то по временам рассеянность,
Тоска и слабодушие.
Печаловался: «Яство, как трава!»,
Из рук валились у него дела,
Одно нытьё, как ни послушаешь:
–Я бы и то и сё ещё смогал,
Силёнка есть, да всё при мне, как было!
Но, вишь ты, сердце поостыло…
Обрыдло, бёныть, мне беду нести,
Бывалой нет духоподъёмности…
Порой, приняв на грудь,
С какой-то тяжкой злобой
Гонял по кругу грусть:
То клял себя: «Я – лузер! Лузер я
Ивангордящийся!
И был такой от века.
Ботва! Портянка! Перхоть!
Ума-то нет – считай, калека!
Я как метановый пузырь болотный:
Пригреет солнышко – я пучусь,
А подморозило – пропал, как дух бесплотный…»
То окружающий народ
Оказывался у него «не тот»:
«Ни веры, ни стыда!
На уши им навесили лапши:
Гуляй! пляши!
Ты знаешь, кто сказал: «Народ безмолвствует»?
Конечно, Пушкин? Вот и нет!
В газетке (нам бесплатно кучу носят,
Валяются вон в коридоре)
Я ссылку вычитал:
Сказал так Карамзин-историк!
Вот кого почитать-то стоит!
Я: «Ну с богом! Радуйся, дитя!»
А он: «А знаешь, кто добавил в эту формулу
Словечко «подло»?»
Я: «Что – подло-то?»
Он: «Подло безмолвствует.»
–И кто же?
Он гордо этак: «Я!
У жидоморских ног Отечество,
А им бы только по тусовкам шляться –
Вот ныне молодечество!
И тянется так год от году…
Труба стране, труба народу!
Я – с философией к Петру: три к носу, мол,
Ты как-то непотребно зол.
Сам говорил, что много нас, желающих.
Нам бы отнять да поделить на всех –
Голимый грех!
Будь ты хоть и не жидоморской кости,
Где ты на всех найдёшь скважинной жидкости?
Ты видел ли, чтобы Хохлайс смеялся весело,
Чтоб сатанински, как гиена, хохотал?
Так, взвоет изредка в печати,
Как на охоту вышедший шакал.
Когда по телеку недавно цицеронил,
Я его сразу понял:
Гузынистый вельможа,
Но – тонкокожий…
Ты не смотри, что у него раскормленная рожа,
Это, скорей всего, отечность.
В улыбке же порой мелькают
Растерянность и страх –
Синдром нервно-кишечный.
Русак, оживши, вспоминал:
–Загадочная, верно, рожа!
Шнобель торчит, приглажен хохолок,
Чухло – шагрень…
И всё посматривает вверх и вбок.
Я заключил:
–Наверняка семейная мигрень.
Как врач, я за него переживаю.
И вообще: конвой на переправе не меняют!
…Русак теперь всегда Хохлайса нёс,
Прочил ему позор и кичу,
Но из речей азарт исчез
И озорной весёлый вычур.
Он не за крестик опасался свой,
Не за серёдыш в мыслях невесёлых.
Скорбел, что вслед за нами поколение идёт
Свободных, нищих и комолых:
–Мы-то хотя бы можем сравнивать эпохи:
Что обрели, что потеряли лохи.
А каково юнцам?
Известны им пересиденты, да элита-мразь.
Хохлайсовой с младых ногтей объелись грязью…

х
Оно бы всё и ничего,
Когда-то надо прокричаться человеку.
И слёзы лить на людях здоровей –
Пусть слышат за версту! –
Чем оглашать рыданьем пустоту.
Но я порой, наслушавшись его брюзжания, тужил:
Как бы он руки на себя не наложил…

ЯВЛЕНИЕ СВЯТОГО
–Случилось так, –
Рассказывал встревоженный Русак, –
Что отдыхал на даче я
В свободный от дежурства день.
Вдруг сам собой проём на улицу открылся
И некий Старец, словно тень,
Передо мною объявился:
Бесшумно, скромно, автономно…
(Мне, опытному медику,
Бред этот слушать было томно!)
–В потёртое моё кресло, –
Плечами пожимал Русак, –
Его как будто ветром занесло…
Я сразу же его признал, заступу Спиридона.
И ты признал бы мигом: живая дедова икона!
Он в схиме, в клобуке, как лунь, седой,
С высоким посохом и с книгою в руках пудовой.
На шее цепь – вериги.
И так меня Старик увещевал,
По-дружески подмигивая:
–А ну-ка подойди, да наклонись, герой…
Ох, горе мне с тобой!
Пылает лоб и мысли бегают, как мыши,
По избяной соломой крытой крыше.
И голоса ты слышишь?
Ну, хорошо, хоть голоса…
Дай руку мне, да левую давай, блошиная гроза!
Экой ты, братец, рукосуй какой!
За ради бога стой!
Рукав открой.
А жилобой-то никакой….
И отупение и меланхолия? Давно?
Да знаю сам. То революции, то войны.
То немчура пущала кровь, то иудеи
Мутили голову идеями.
А вся идея их, врагов, как расседался дым –
Как поразжиться достоянием твоим.
Хворь старая. С народами случалось
И не только с местными.
Всё это мне доподлинно известно.
Я, братец мой, всё знать могу.
Хворь в точности по Крафту-Эбингу…
По Эбингову, значит, мнению,
Ты временно в оцепенении.
И ежели тебе над ухом громко крикнуть,
Ты можешь вовсе сникнуть.
Ты нонеча в последний угол загнан.
Не знаю, что и предложить по твоему диагнозу…
Руду густую отворить осталось,
Да крови-то в тебе и без того сочится малость!
Проклизмить? Что нам это даст?
Ведь ты и косорыловку, лопух,
Святым закусываешь духом.
Опух, небрит,
И это мой любимый неофит?!
Порты свои таскаешь,
Али Спиридона-деда
Забыл снести в музей?
Ширинку-то застёгивай или зашей,
Застиранная срачица…
Ну, вот что, чадо, хватит пятиться…
Ты берег потерял, ино не так?
Застлал глаза нечистый враг…

НОСОГРЕЙ
…Пошёл Русак Седому жалиться,
Мол, так и так, из рук всё валится.
А Тот ему: «Ты, братец, заскучал,
Давно, видать, не хулиганничал.
Ну, что ты куксишься, как краля?
Да так ли много у тебя украли?»
А мой-то друг:
–Достаточно. Одно повытье деда Спиридона.
Какой-бы я имел доход без этого урона!
Опять-таки попятили батянину трубу,
Да что там! Обобрали всю страну!
Заводы на мели,
До сборки тачек до отвёрточной
Паскуды довели.
И раньше поворовывали, елико было можно.
Теперь крадут безудержно, безбожно!
Устроили народу холокост.
Была держава мировая,
Теперь – петролейный погост.
Бесчинства покрывает ящик
Бесстыжей ораторией.
Бог, отче, повернулся задом
К российской территории!
–Я, – говорил Русак, –
Не стал турусы шибко разводить.
Видишь, говорю, отец, в углу кувалдочку?
Обдумываю, как бы по кумполу Хохлайсу приложить.
А видишь, на стене серпак?
Как бы пройтись им гаду по препуцию,
Да справедливую оформить реституцию.
–Любезный сыне, не ярись. –
Так отвечал Святой. –
Восчувствуй и уразумей
И в памяти имей:
Бросай роптать!
Жил бы по заповедям божиим,
Да пребывал в молитве и посте,
Имел бы на сегодняшнюю дату
Итоги-те не те!
Распелся Зыкиной!
Зачем Щаранскому и «EDIOTу» подмузыкивал?
–Я что ли так уж грешно жил,
Что Он меня карать решил?
–Не шебаршись, сыне родимый,
Пути господни неисповедимы.
Не грешные одни, но праведники явные
Бывают Господом на Сатану оставлены.
Чтобы терпению учились, твёрдости
И сатанинскою испытывались гордостью.
Есть гордость скверная
И гордость божия
Розны они,
Хотя на вид весьма похожи…
Я согласился с ним, повествовал Русак:
Нет, это не Господа работа!
Ни помыслом, ни словом я не виню Его.
Тут явно дьявольское что-то.
Наказывал святой отец:
–Ты впусте не маши орудием труда,
Любезный сыне мой,
Которое в одной твоей руце, и такожде в другой.
Твой близок час,
Но не сейчас!
Не распекай себя и ран не береди,
Вся битва впереди…

х
–Я весь в сомненьях пребывал, –
Рассказывал Русак. – И вот что удивительно:
Когда он это толковал,
Таких зубов поблёскивал оскал,
Как будто бы лет триста он себе убавил
Или имплантные протезы вставил!
И так ещё Старик сказал:
–Вылазь из тюфяков!
Кончай с клопами нежиться,
Пора и поманежиться!
Жди, милый сын, гостей
Их верхних волостей…
Да заведи ты от греха
Курей и боевого петуха…
Ну, прощевай, мой друг.
Мне лячкать недосуг…
И прежде чем он предложил святому Деду
Порядком пообедать,
Простыл Святого след!
–Такие, брат, дела – не блохи на полке! –
Дивился сам себе Русак в каком-то столбняке. –
Вот это бред, так бред! Вот это – парадокс!!
Ну и дела-а!!!
Как сажа банная бела…
(…Вы скажите, что это – сказка.
И я бы не поверил, господа,
Когда бы мне и самому
Не довелось увидеть Старика.)

К ВОПРОСУ О ЛОЗУНГАХ
…Последовавший вслед за этим подвиг Русака,
Хоть он мне друг-приятель,
Я не решусь одобрить. Кстати,
Я сам не рохля, господа,
Могу, когда приспичит,
Подрисовать конкретное обличье.
Однако – в рамках правил и приличий.
А вот Петра, когда ему вожжа под хвост,
Без удержу несёт…
…Короче, был я у него
Примерно времени через неделю.
Мы с ним говели.
Верней, говел-то больше он.
(Стал, братцы, такой набожный
С тех пор, как схлопотал от деда Берендея
Заслуженного носогрея!)
А я ему компанию составил.
Прошлись по водочке простой
Разок-другой,
Грибочками закушали.
Их ма-а-астерски заквашивает, тушит
Клавдия Павловна – его супруга,
Моей жены ближайшая подруга.
Разговорились. Разогрелись.
Он, как обычно, поминал Совка,
В прошлом любезное-родное искать старался
И с интересом в нём копался.
–Намедни верещали тут по теле, –
Завёл Русак, –
Что при Совке одну картошку ели.
И пиво было сорта одного
При Брежневе и Горбачёве Мише,
Именовалось: «Жигулёвское прокисшее»…
И так поют день ото дня.
Подпустят десять капель правды
И кормят брата нашего, былоида, ушатами вранья.
Я пошутил:
–Жили ничо.
И макароны были, и ливер, и водочка «сучок»…
А он с напором:
–Жратвы хватало, хотя и не в упор.
И не одной жратвы.
Не лыбься ты,
Я ныне злющий!
Я тебя историческими фактами расплющу!
Квартиру эту, которую Хохлайс
В приватизацию мне «подарил»,
Я заработал при Совке без всякой брани.
Детей, совместно с Клавкой, вызоблил двоих
И дал бюджетное образование.
Продуктов в магазинах не было,
А в холодильниках водились –
Посовестись!
А пиво было, чмо,
Такое же, как нонича, – дерьмо!
Я подхватил (я на него за «чмо» не обижаюсь):
–Дышать в столице нечем в утро раннее,
Сплошные пробки!
Ты прав, Петро: дрянь выпивка и дрянь еда,
И вся жистянка наша дрянь
В блескучей упаковке.
Одно что афедроны наели люди с аппетитом,
Которые не вылезают из авто.
Шунтируй им потом сосуды:
Чем ни надставишь, всё не то.
А сколько Склифу дополнительной работы!
То мясорубка в аэропорту, то рвут метро,
Ждём ежедневно нового Беслана.
(Не помню, я вам говорил, что я
Тридцатый год врачую православных?)
Он перекинулся на факты из истории недавнишней:
– О том, что не дозрели до протеста мы,
Я думаю, и говорить излишне.
Когда ходили мы с тобой в последний раз в политику
И наводили на Хохлайса критику
На площади Болотной,
Меня по балабасу окстил омоновец:
Не напирай!
Но напирала масса, шли лавиной,
И всё-таки я первый удостоился
Демократической резины.
Понятно, почему:
Я был ментами избран персонально,
Как самый радикальный.
Опасным слоганом
Задвинул власти по орбитам.
Народ вопил: «Свобода! Долой застой!
Позор бесстыжим!»
А я: «Вертай наследство, Рыжий!».
Какой-то сытый в штатском
Омонам на меня указывал перстом…
Я по-о-омню эту морду на Болотной.
Должно быть, ихний ротный…
Бывало, в школе пацаны
Меняли перочинный нож
На прожигательное стёклышко:
Хотелось каждому весной
Поймать в свой фокус Солнышко
И раздобыть огонь.
Дым, пламя, жар – весёлая цепочка!
Ловили огненную точку.
Свобода, точно свет весенний:
И греет и слепит, но…
От свеченья дерево не загорит.
Не то что ли доска, брусок или паркет –
Бумага не затлеет.
Так-то и слоган о свободе
Рассеянным струится светом,
Лучи дрожат и тают.
А разве нам свободы не хватает?
Или: «Сменить госстрой!»
А на какой? Стабильный на мобильный?
Увязнешь в говорильне.
А завопи толпа: «Вертайте наше, палы-елы,
Пока все ведомости целы
И хоть один свидетель жив
Ваших неправедных нажив!»
Под этот ор
Совсем другой бы вышел коленкор…
–Какой ты алошный, Петро!
Всё бы тебе земли, да заводы,
Да нефтеносные поля!
Он юмора не понимает:
–Да мне-то что?
Мне хватит и в Капотне пустыря.

ГОСТИ ДОРОГИЕ
…Ещё по стопарю, ещё грибочков.
И тут… я до сих пор в ум не возьму,
Приснилось это мне,
Или случилось, так сказать, воочию?
Но только два вождя,
Как валуи после дождя,
Как заготовки с одного станка, похоже,
Как бы с одной монеты аверс-реверс,
Вдруг выросли у нас в прихожей.
Не верил я своим глазам:
Молодчик и Башкан!
Как бы сошли с портретов,
Как бы из двух стволов бабахнули дуплетом…
Петро, видать, привыкнув к чародейству,
Мельком взглянул, закусывая, на друзей:
–Гость гостю розь,
Иного кулебякой накорми,
Иному корку сухую брось.
Начало хорошего не обещало…
Петро в стаканы первача плеснул,
Башкан (который Реверс) сопаткой потянул:
–Фу, бяка!
Вздохнули, постаканились,
И гостеньки, поморщившись, махнули простяка.
–Уютный у вас быт, –
Завёл Башкан и огляделся деловито. –
И то сказать, в проблемах социальных
Достигли мы подвижек колоссальных.
Мы породили собственников вольный класс.
Возьмите, дорогой, хотя бы вашу спальню.
Мой замечает острый глаз
Вон тот просиженный матрас.
Был он общественный,
Как потолок и пол, как, извиняюсь, унитаз.
Теперь он частный, ваш…
–Мы не надолго, – перебил Молодчик (Аверс). –
Подворный делаем обход.
На пару мониторим,
Чем жив электорат, то есть, народ…
–Вчера в Иркутске погостевали и в Перми,–
Докладывал Башкан, –
Третьего дня порадовали Выксу…
Везде народ туда-сюда благополучно рыскает. –
Сегодня инспектируем Ростов.
Нам донесли, что в городе Ростов
Смертность низка,
И много накопилось лишних ртов.
Оттуда в Сочи полетим на отдых,
Там у нас ранчо…
Ну, что, добавим бяки по стаканчику?
Молодчик протянул посуду:
–У нас к вам, Пётр Иванович, бодяга деликатная,
В каком-то смысле государственно-приватная.
Тут вот какая грыжа…
Вы с неимущими
Наследным делитесь имуществом…
–А мы что, рыжие?
Нас почему-то обошли! – воскликнул Реверс.
Русак развёл руками:
–Но, кажется, я всё отдал: надел, трубу…
Что я ещё отдать могу?
–А если покопаться да подумать? –
Запел Башкан.
Молодчик недовольно усмехался:
–Вы, батя, пребываете в тоске
По памяти блаженныя Совке.
Вы, например, недавно на Болотной ботали,
Что мы отняли у вас то,
Что вы частично принудительно, частично добровольно
С отцами и дедами заработали.
–Да вам зачем моих воспоминаний нюни?
Солёные и злые слюни?
Молодчик подскочил на стуле:
–Да из-за ваших вредных выделений
В смущении простые россияне,
А состоятельные граждане живут
На грязевом вулкане!!!
– Не знаю я… обычная слюна…
–Но, значит, есть какая-то в ней тайна! –
Запел Башкан. – Мечтаем мы,
Чтобы раздел наследства, как вы считаете, грабёж,
Единодушно был трудящими одобрен,
Как справедливый, добровольный и согласованный делёж.
Пусть обопрутся те, кто этого достоин –
Политик, финансист и храбрый полицейский воин –
Не только на закон, который,
Как известно, дышло,
Но, чтобы неприятности какой впоследствии не вышло,
На всенародное согласие, общественные крепкие устои.
Ведь до сих пор не чувствуют себя в покое
Ни Михаил Маратович, ни Герман Борисович.
Ни Алишер Бурханович.
И даже столп отечества, опора бедных,
Известный альтруист, экономист и футболист
Наш славный Абрамович, друг Хохлайса
По шарику земному
Туда-сюда, как Агасфер, кочует.
То на Чукотке бедствует,
То под мостками в Лондоне ночует.
Ждёт не дождётся благодати –
От земляков приязни и симпатии.
Русак качал тяжёлой головой:
–Я только с прибабахом пенс, господа,
Я – паупер и голь,
Какая моя в вашем деле роль?
Я даже, господа, не блогер.
–Но вы – старейший бандерлогер, –
Нахмурился Молодчик, –
Фамилия у вас, во-первых, не характерная.
От характерных всех тошнит, –
От характерных лохи ждут подвоха…
–Вы, во-вторых, известный автор
Неизвестного романа, –
Подсказал Башкан, –
В этом загадка и коллизия.
Мы людям сообщим: роман готовится,
Идёт в издательстве его ревизия.
Роман – о муках совести, о принципе остаточном.
И этого пока достаточно.
Пусть думают, что захотят. Читатель сер…
Молодчик загудел:
– Вы дальновидно сберегли, как молот, так и серп.
Пусть рухнули заводы и заросли поля осотом,
Старинный серп и молот ваши
Нам будут прочной скрепой и оплотом…
–Кроме того, имеете вы мезокранный череп, –
Подхватил Башкан, –
Такие черепа приветствуются чернью…
Молодчик заключил:
–И, наконец, вы – не партийный член,
Не прокурор, не мент
И дважды не судимый элемент!
Башкан добавил:
–Авторитет у вас в народе, дорогой,
Почти такой,
Как у Щаранского и Алексеевой.
–Однако! – поёжился Русак.
–Естественно, с обратным знаком.
Молодчик посмотрел на свет стакан:
–Не станете вы, ветеран,
Трепаться на трибунах лишку,
Забудут о Совдепии и прочие гиббоны и мартышки.
–А с теми бандерлогами как быть,
Которые не захотят забыть?
Молодчик потемнел:
–По фене перетрём с невежами,
Когти подпилим, а хвосты подрежем.
А если не подействует демократический прижим,
Направим в преисподнюю, во ФСИН,
На специальный исправительный режим.
–Добро, подельники. Но полная… – Русак запнулся.
–Глобарная амнезия… – я подсказал.
–Спасающая Абрамовича
И прочих хитрецов игреневых,
Вам будет стоить денег.
Скажу я наперёд:
Амнистия амнистией,
Но кто нахапал, пусть добро вернет.
И, прежде всего, – крестики нательные
Я объявляю акты передачи их поддельными!
Кресты необходимо повторно освятить,
Владельцев, как христопродавцев,
При всём народе пристыдить.
Я лично жду вполне законно
Выть деда Спиридона
И персональную трубу в пустыне обской.
Я, господа, мерзляк,
Мне нужно прикупить перину и тюфяк…
–Чёрт с ними, с абрамовичами! –
Башкан махнул рукой. –
Да пропади их шайка вся!
(При слове «чёрт» он оглянулся.)
Путь загорают в своих Лондонах.
Что с ними будет, то и будет.
Но мы-то перед вами – живые люди!
Молва нас тоже записала в олигархи.
Нас-то клеймить за что же?
Мы только скромные трудящие вельможи!
Сколько у тебя, Аверс, зелени?
По-моему, не более 40 лярдов…
–Да меньше, меньше… СМИ развели балдёжь!
–Вот видите и даже меньше.
Его и в шутку Крезом-то не назовёшь.
По европейским меркам, скромный дож.
А обо мне и говорить-то нечего,
На мне давно поставлен крест.
Гоню вагонами на Запад
Квадратный, круглый и овальный лес.
Пилю, козявка тварная,
Дощечку тарную.
Мне впору в переходах петь
Под звон гитарный.
Как выражался папенька-профессор
(Он был заботливый отец):
Полный тебе, Башкан,
Когда-нибудь придёт трубец!
Молодчик помрачнел:
–Короче, Пётр Иванович,
Забудьте про своё наследство
И наше дармоедство
И перестаньте в наше неплохое настоящее
Из вашего хорошего плевать.
Ну, просто нехреном дышать!
х
Коллеги, думаю, меня поймут, врачи.
Я слушал в полном ступоре почти.
Я закричал, себя не помня:
–Мой друг шутник, прошу его простить!
Видать, не понял он, кто на дому его почтил!
Башкан вздохнул:
– С гостями и в подобном тоне…
Я выйду освежиться на балконе.
Молодчик гневно выпятил губу:
–Какую вам ещё трубу?
Какая-то на вас напала по-о-орча,
Какие-то вы стали несгово-о-орчивые.
Такой был кроткий, обходительный, весёлый,
Вас детям ставили в пример!
А сколько мы на вас примерили проектов!
Всегда вы одобряли наши меры.
Отец! Вы добрый человек,
Во всяком случае, не лютый.
Вам в ваши годы для чего валюта?
Башкан, к столу вернувшись, урезонивал:
–Вам надо для здоровья голодать
И одеваться в стиле ню.
На это ежемесячно вам начисляют милостыню!
Зачем крушить дворцы приватизации?
Пусть каждый остаётся при своём матраце.
Надо смириться, спятачиться,
Самоотречься и гурьбой
Пожертвовать собой!
Поймите, дорогой,
Ну, если бы просили мы чего-то стоящее,
Допустим, сердце, легкие, печёнку,
Ну, что такое память? Тьфу! Дерьмо толчёное.
Мой папочка-профессор,
Поборник мира и прогресса,
Советовал из памяти, как из мешка,
Труху вытряхивать почаще с треском…
Я уточнил, как санитарный врач:
–Вместе со стрессами!
Я видел, что у Русака одышка,
Он держится рукой за грудь
И ноздри раздувает лишка.
Башкан ввернул вопрос,
Грибное кушая пюре:
–У вас, отец, окно балконное на анкере?
Русак встревожился:
–Ты что, едрёна вошь,
В починку окна принимаешь?
Башкан ответил просто:
–А вдруг полиции визит законный?
Во все места необходим свободный доступ…
–У вас у самого спадёт с души
Булыжник чёрной злости, –
Внушал Молодчик, –
Вы будете повиноваться власти
С охотою, усердием и страстью!
попытался успокоить Русака:
– Петро, – говорю, –
Что за нелепый перетык?
Я к перетыкам не привык.
У нас завотделением
Семён Исаич Квач,
Как только на планерке
Начнет арапа гнать какой-то узкий врач,
Мол, эскулапить в ночь без пития невмочь, –
Нальётся краской и бормочет:
–Меня, дуззя, не замочите.
А ну, катитесь, гиппокъаты!
Так все специалисты,
Как узкие, так и широкие,
Несутся вроссыпь по палатам.
А тут в таком составе трое человек,
Собравшись в кои веки,
Не могут навести наречием простым
Душевные мосты?!
–Не айс, не айс… – сказал Молодчик. – Жаль.
Как офицер, скажу: подразболталась вертикаль.
Бесспорно, серп и молот, которые вы спрятали,
И свастика, которой у вас нет, –
Две разницы большие…
–Или четыре маленькие! – подсказал Башкан.
–Но можно их и сблизить, слить
И… за хранение мандалов
Годика на три на четыре посадить…

ПРОСИТЕ И ДАСТСЯ ВАМ!

Иваныч встал из-за стола
И тяжкою походкой атеиста
После великого поста,
Прошёл на кухню. Я за ним:
–Взгляни-ка в зеркало, несчастный раша!
В гробы пакуют краше:
Синюшен лоб, сам красен,
Да ты для окружающих опасен!
Уж не заправил ли ты в нос
Каких колёс?
–Мне главное, – он хрипло отвечал, – не даться.
Мне перед Дедом надо оправдаться!
…Я – в комнату, к гостям бегу,
Я снова – в кухню, к Русаку…
И что б вы думали? Мой озорник, арап
Молился жарко, перед иконой на колени став:
«Владыко святый, вразуми!
Пьют кровь мою и щиплют тело аспиды.
О, Солнце ясное! О, звёзды частые!
О, мне немногие Творцом отпущенные дни…
Простить? Проклясть? Ничком упасть?
Спаси и огради!»
…Тут сверху я услышал звук, похожий на плевок:
–Крепись, или отыди!
х
За стол вернувшись,
Сказал Петро нормальным тоном:
– Я память вам отдам,
Куда от вас деваться, фараоны?
Но как её мне вынуть из своей башки,
Тупой и мезокранной рашки?
Тут в голос закричали Аверс с Реверсом:
–Мы вас готовы подвезти до охлоклиники,
Вас там лоботомируют в момент
Радиоскептики и телециники.
Всё очень просто:
Проходят зрителю в мозги через глазницу
И через ухо слушателю дезинфоспицей.
Вы даже не успеете заматериться!
–А кто за мою жизнь дальнейшую поручится?
Абама, Буш? – Русак держался за живот. –
Как опосля грибков-то пучит…
Тут оба завопили: «Какие, к чёрту, Буши?!
Под наше слово честное!»
–Ну, дайте закушу…
Башкан (который Реверс):
–Давно бы так, по-доброму да по-хорошему.
Как истинного совка нам не напрасно
Нахваливали вас…
Хотя вы в прошлом хулиган,
Но вы – сознательный баран:
Успешным и богатым не завидуете,
При виде особей продвинутых
Не погружаетесь в депрессию.
Вы – друг космополитов и всех евреев по профессии.
Хотя для вида их попинываете.
Вы не клеймите политических уродов,
И вы не знаете, кто ныне враг народа…
Так, отче?
–Ну, по сто грамм
И двинули по лебедям, –
Зевнул Молодчик.
…Ещё раз чокнулись.
Ещё раз в рыжики сходили вилками.
Хозяин встал и потянулся с хрустом:
–Из песни слов не выкинуть,
Хоша и песня грустная…
Вот вам, друзья, и память и слюна
Ловите… Оба на!
И тут, потужившись, Петро,
Как говорится, сытность выпустил –
Простите, господа, меня за вольность! –
Короче, совершил большую непристойность…
…Башкан, платком обмахиваясь,
Сказал, прощаясь, Русаку:
– Ну, вы подумайте и мы подумаем.
Возможно, всё-таки придём к консенсусу…
х
…Пропали гости дорогие,
В подъезде дверь не хлопнула.
Исчезла, испарилась делегация,
Похоже, через вентиляцию.
Летят, наверно, Аверс-Реверс на своё ранчо…
И тут меня в холодный пот ударило:
Ведь они душу приходили клянчить!

РАЗБОР ПОЛЁТА
Кой-как с властями предержащими простясь
И с облегчением перекрестясь,
Сказал Русак седому Старику с иконы:
–Вот так и вы с Мамаем поступали в годы оны!
Консенсус обещали господа с монеты.
Глядишь, так и наследство отдадут!
И тут…
Старик чудесно ожил.
Сошед с кивотца вдруг
И, тело обретя,
Святой Отец обоих нас привёл в испуг.
Взяв Русака за ворот новой срачицы,
Заговорил, лунёвой бородой тряся
И гневным взглядом нас буравя:
– Дадут, во что кладут,
Догонят и ещё добавят!
Алчцы! Слепцы!
Любостяжатели и обрезанцы!!!
Всё бы вам лядвии на тюфяках тянуть,
Да простяком мутиться,
А потру страдать-мочиться.
Вы что, не поняли, кого
Вы принимали здесь?
По всему миру разнеслась уже давно
Хульная весть,
В эфире прозвучала
И в интернет запущена:
От девицы нечистыя, жидовки сущия
Родился на Синае лжехристос-мессия,
Который увлечёт в геенну целый свет,
А первую во гроб сведёт Россию.
Хохлайс – сей гнусный малый!
Он свору борзую воров
Спустил на хворую державу.
Кровью насытившись российской,
Они порвут в лоскут Европу
И далее сквернавцев стая
Америку возьмёт играя.
Русь-матушка необходима для вампира,
Чтобы явиться президентом Мира.
Такие у него проекты.
А у тебя, Русак, вся тактика:
Пускать в Антихриста
С похмелья ветры.
Русак:
–Да в шутку я. Нельзя уж стало и пошутковать,
Врагов полапшевать.
Я слышал, Батя, мнение,
Что Цицерон, учась искусству речи,
Катал во рту каменья…
– Детинушка! Ещё раз вопрошаю:
Ты понял ли, сражался с кем?
Нет? Знай же, шалопут:
Ни Аверсов, ни Реверсов не обреталось тут.
Играл с тобой Анчутка-плут.
Артист! Глаза отводит, ищет место слабое,
Ему серёдыш нужен твой.
И ты не зря дрожал, как лист осиновый,
И трепетал космою на березе.
Всё было на серьёзе.
А понимаешь ли ты, почему сробел,
Зачем в избе устроил артобстрел?
Твой страх покоится на трёх китах, в виду имей:
Буржуй – чиновник – иерей.
Спокон веков висят три тучи
Над головой твоей.
Не знаешь ты,
Из коей жахнет гром.
Чиновник и буржуй
Тебя мытарствуют на этом свете,
А поп грозит мытарствами на том.
Забудь о семи смертных прегрешениях
И помни об одном, восьмом, о страхе свинском,
Коим ты мечен загодя в утробе материнской.
Русак насторожился:
–Отец, ты что-то сказанул не то насчёт попов.
Ты сам-то верующий или богослов?
–К вашему горю вящему,
Попы, о коих говоришь, – хохлайсовы подсвечники,
Пресвитеры ненастоящие.
А вот скажи, кто разрешил тебе, повеса,
Душою русской торговать вразвес?!
Ты в самом деле хочешь получить
За аусвайс для олигархов цену?
Что делать этого нельзя, понятно и ежу.
Я на тебя строжайшую питимью наложу!
–Душа? Но душу я не продал ить!
А почему своё-то кровное не выцепить?
–Увязнет коготок,
Пропасть всей птичке, милый сын.
Перемогись нагим, босым.
Потребуют исподнее – отдай.
Придут в нощи,
Оденут в рубище, засадят в гноище –
Терпи и не робщи!
Пусть тянутся без света проклятые дни –
Не паникуй, не гнись
И Гордому не поклонись.
Имей в виду, милок,
Антихрист ловит брата вашего
Не на одном уродстве.
Поймает и на благородстве.
Русак забормотал опешивши:
–Ужо-тко я его утешу!
Вот только выпью стопаря…
Небось ему, обрезку красному,
Вольно будет святую Русь грабастать!
–Тебя несёт на озорство.
В сознаньи будучи расхристанном,
Тебе не поборать Антихриста,
Российским духом, типа,
Не ошарашить Антитипа.
Не задушить врага твоим гуано,
С грибков во чреве не родить вулкана!
–А надо было как?
–А надо было честью выслушать
И, не торгуясь,
Добром из жила выставить.
А ты, художник чёртов, обомлел от страху,
Очередную изобрёл блоху,
Медвежьей слабиной врагов хотел затрахать.
Ты вёл себя, как шелупонь,
И был готов клевать с ладони.
Твоей заслуги, милый, всей,
Что сходу на пустой крючок не сел.
…Ну, что случилось, то случилось.
На божию надейтесь милость.
Готовьтесь, дети! Бодрствуйте!
Бегите лжеапостолов гундосых
И лжепророков внешности славянской,
Светильники не угашайте,
Не распоясывайте чресла,
Не насыщайтесь на убой,
Не ставьте теста пресного,
Вина не пейте чарами изо дня в день
С краями вровень.
История надеждою богата.
О, братове!
Трудитесь. Ополчайтесь. Ждите.
В полуночи в набаты будем бити,
Да соберутся людие
И божие свершится правосудие…
А ты, Русак, в день оный
Замаршируешь в молодой колонне,
Свободно, смело, широко.
Запомни: иго твоё благо
И бремя твоё, милый сын, легко!
Свирепости хохлайсовой не устрашайся,
Ты победишь, как только осмелеешь.
Русак за голову схватился:
– Отец, ты сам-то кто?
Ты-то хоть не химера?
– Я – твоя память, совесть, вера.
Объединяйтесь, чада,
Смелейте и рачите
И нового Мамая расточите!

х

Святой шагнул ко образу и умалился
И в рубленный оклад спокойно водворился.
Последнее, что он сказал,
Устраиваясь поудобнее в окладе:
«Я тут у вас, как на окладе!
А что касаемо Мамая, братие,
Одно не упускайте точию:
Мы бились с воинскими ратями,
А вам сражаться с хитромудрой сволочью,
Которая, я верно это знаю,
Будет почище всякого Мамая…

КРЮЧОК АНТИХРИСТА

С неделю времени после того
Сидели мы: я и Петро,
Как глухари на токовище,
В его «чистилище».
Так он зовёт свой комплекс
Для банных радостей субботних
На пустыре в Капотне.
Расставив на столе
Хлебец, грибочки и картошечку,
Настроились на вечный разговор
Того касательно,
Что у нас просто хорошо
И что особо замечательно.
Но не успели мы разговориться
И разговеться,
Вдруг… (да, снова вдруг!)
В предбаннике – какой-то вкрадший стук.
Петро дверь нараспах:
Кого несёт, какого прокурата?
Ба! Рыжий реформатор!
(Естественно, я в бане записать речей не мог.
Передаю, как слышал, диалог.)
Хохлайс:
–К вам ли я посылал, господа, апостолов?
–Ко мне, ко мне, – Русак сварливо отвечал, –
Я тоже их послал.
Хохлайс, оглядев предбанник, погрустил:
–Апостолы, апостолы,
Догадываюсь я, куда вы были посланы…
Денег-то предлагали?
–Сказали, что лимит исчерпан.
–Лимит, бюджет… Вот гады!
Пилить поменьше надо!
Я сразу им говорил: память у Русака
Надо не вымогать, а выкупать!
И строго наказал: ходите, говорю, за Русаком
И собирайте в котелки
Его воспоминания-плевки.
И вывозите за город на свалку.
Сделайте так, чтобы Русак плевал, паскуды,
В вашу посуду.
–Ну, у тебя и кадры! –
Качнул Иваныч головой.
Хохлайс махнул рукой:
–Не говорите! Сам-то маюсь.
Как сидоровых коз луплю, ругаюсь.
Снаружи-то типичные враги,
А посложнее дать задание
И думать не моги.
Одно что ренегаты.
Я вас им представлял неоднократно,
Как поучительный пример фатального
Левши-модернизатора.
Всё без толку.
Лежат себе в начальственной меже,
Как тыквы.
Всё невпопад у недотыкомок,
Ни силы духа, ни азарта,
Одно пустое красноречие.
Трындят состряпанные наспех кем-то речи,
Смущают будущими башлями народ,
Пока же всё, что господи на всех даёт,
Берут себе вперёд.
Ссылаются на сухорукого Сатрапа,
Тот тоже, мол, орудовал нахрапом.
Не понимают, скудные:
Сатрап-то не был вором блудным!
А у моих всего награблено, всего попёрло,
Ворованное лезет из ушей и горла.
Ведут себя, как урки, вы заметили?
–Заметил.
Особенно один мне показался странным:
Всё окна изучал.
Хохлайс кивнул согласно:
Не скажут, например: «Такой-то и такой-то
Опочили в мире».
Но обязательно: «Мы замочили их в сортире!».
Я бочку с человеческим дерьмом,
Которую у нас положено возить вдвоём,
Не поручу им делопутам:
Расплещут половину, пока везут,
А половину украдут.
Не углядишь, они и Рашию
Со всем дерьмом в оффшор упрут.
–Какая бочка, что ты мелешь, плут?
–Я в самом прямом смысле, господа,
Я вообще-то отвечаю за работу ада.
У нас рецидивисты – троцкисты и чекисты –
В объединённых ротах
На разных надсаждаются работах.
Как таковых злых ангелов-мучителей,
Чертей-мажоров
Кроме надзора,
В штатах шеола нынче нет,
Всё секвестируем бюджет.
Любой убийца, ворюга, или там скаженник,
Обслуживает ближнего мошенника.
Сегодня – ты меня караешь, завтра – я тебя.
«Болгаркою» мздоимцев пилят,
Клеветников, как боровов, палят электрофеном.
А кто-то в бочке возит кало,
Которого у нас во ФСИНе мало,
Что и естественно:
Для ада голодовка в норме,
Ведь мы не поросят содержим на откорме.
Кому там расстегаи да посикушки печь?
И, значит, надо кал беречь.
В чан загоняем голубых скотов,
Не соблюдавших половых постов,
Велим нырять им, срамным, в чан
И возносить, выныривая, Сатане осанну.
Процесс педагогический бурлит.
Кто и кого школит,
Другой раз не поймут и надзирающие бесы.
Но – хватит о балбесах!

х

–Ты, дорогой, видать, поехал головой, –
Русак пожал плечами и нахмурился,
Но, вспомнив поучения святого деда,
Учтиво пригласил вселенского врага к обеду.
На кадку в уголок присел Приватизатор
И чуткими повёл локаторами:
–Что это за шум у вас за стенкой?
И как бы крылья хлопают… Там голубятня?
–Курятня. Десяток птичек.
Имеем мало-мало для себя яичек…
А что?
–Да так… И петел есть, дуэлист?
Обычно петухи – большие скандалисты…
–Есть и петух, как без него в курятне?
Мой тёзка, кстати, Петросян.
Характером буян,
Кота или худого человека впусте
Во дворик не допустит.
Когда с утра зерно в кормушку подсыпаю,
Он на меня-то смотрит искоса, моих-де не замай!
В гареме дисциплину наблюдает.
Следит, чтобы с утра, перед прогулкой птицы
Все опростались от яиц.
Пока последняя яйцо не поторопится снести,
Он всю команду из курятника не выпустит.
Вечером всех соберёт, пересчитает
И на насесты запускает.
Найдёт червя большого толстого
Или, допустим, куклу-гусеницу,
Сам не склюёт такую сласть,
Всех созовёт наложниц
И каждой скормит часть.
Мой Петросян в курятнике и царь и бог.
Хохлатки без него, как шлюхи,
Любой обидит их залётный ястребок.
–Короче,– подтвердил Хохлайс, – совок.

х

Чайку Петро настроил,
Налил стаканчик косорыловки.
Но гость не пил, а лишь очами жёлтыми
Кругом себя водил.
Свинскую помянул блоху,
Им прозванную за надменный нрав Гортензией.
Но он, мол, не в претензии:
–Мне из тебя за этакие шутки, милый,
В «Матросске» повытягивать бы жилы!
Да ладно уж. Она забавная. Мы подружились.
Играем в шахматы, в Чапаева-Качкова,
Ужасно любит побеждать, совсем, как я.
Обдую – осрамит,
А победит сама – покроет матом.
Такая вредная сопля!
Гость загрустил и головой поник:
–Да что там! Не одна блоха меня гвоздит.
Собакой рыжей, мародёром клеймит народ,
Козлом, которого пустили в огород.
Полным Хохлайсом, мега-пиявкой обзывают,
Меня, авторитетного противника Христа,
Анчуткой величают!
А до меня ведь жили дикарями,
Всё было общее, народное, всё поголовно!
Ничего частного не знали ровно:
Ни частной жизни, ни частной мысли,
Ни частной тебе собственности.
Всё я им дал. И вот я – «антиген», «злодей».
Но я не обижаюсь на людей.
Я на тебя, Пётр Иоаннович, обижен.
Я знаю, от тебя идёт всё бедство.
Давно бы уж совки забыли про наследство!
Хохлайс сморкнулся горестно:
–Саму приватизацию и то назвали рыжей.
Термин-то от тебя пошёл.
Как я тобой, мой дорогой, унижен!
Русак: поморщился:
–Послушаешь, и не хватает злости:
Как тебя людям не чихвостить?
Всё дал ты им, всё, кроме собственности!
Хохлайс захрюкал недовольно,
Но, удержавшись, утверждал одно.
–И без того я дал совкам полно:
Водяру, рынок и свободный секс…
Пей, брат, закусывай бифштексом!
И – ни малейшего тебе надзора.
А что я слышу, кроме вздора?
Я лично, если на диете,
То, чтобы заглушить голодный в брюхе бум,
Какой-нибудь удачной мыслью
Смиряю беспокойный ум.
Если имею, скажем, лярд,
Или лимон, возможно,
Соображаю, сколько росту даст процент простой,
И сколько, для примеру, сложный?
Подумал бы и шабесгой над этим:
Что он оставит малым, в браке прижитым
И похотинцам-детям?
Я сразу говорил: народ убогий.
Чисто животной массы много.
Портянота и мелюзга.
Только и могут, что последними кишками
Какого-нибудь давить врага.
Он попросту этот народ ненужен.
Трубу и автомат обслужит…
Хохлайс вздохнул мечтательно:
Есть у меня идея…
Этих бы как бы людей
Да в нефть бы обратить
И по цене по сходной на рынке слить…
Вот было б замечательно!
Русак, сжав зубы, засопел:
–Тебя бы за такие хохмы, бёныть,
Да с прибабахом устыдить…
Съешь ты у меня розу без наркозу!
Хохлайс встряхнулся:
– Довольно об идеях. Я с них худею
Ты победил.
Не ты, а я подонок и дебил.
Скажу открыто, без затравки:
Намерен я подать в отставку.
Хочу без шума, без афиш, по тихой
Покинуть Русь: не поминайте лихом!
Ты проводил меня в своём романе
В святую землю, в Палестину.
То было понарошку, в смех.
Сегодня мы по-настоящему простимся.
Куда конкретно отбываю? Ещё не знаю.
Всего скорее, в преисподню…
–Пока-то ты у нас в Капотне.
И правишь бал.
С чего ты духом, Рыжий, пал?
– Устал я, Пётр Иоаннович, замучился.
Опять же миссию свою свершил:
Россию на путь истинный наставил,
Можно сказать, всю молодую жизнь
Я здесь на вас убил.
Я, лоцман заводей монетаризма,
Провёл корабль
Меж рифов и утёсов коммунизма…
Совку теперь назад не спятиться,
Ни охнуть, ни вздохнуть.
Пришла пора и отдохнуть.
Я многое обдумал в эти дни,
Как от текучки поотстал.
Я государство спас от коммунизма,
А сам-то кем в результате стал?
Лгуном и крохобором.
Права Гортензия-Татьяна: жидомором.
Вот почему тебя обидел,
Не возвратил надел в низинке с ёлкой?
Боялся, что и ты, и прочие совки,
В Россию старую потянут,
И мне придётся вас
Опять турить на Соловки.
К размаху ты не привык,
Выть деда Спиридона тебя, мой дорогой, захватит,
Убьёт в тебе предпринимателя…
Я солидарен в этой части
С рябым Сатрапом:
Народ российский сиволап.
Однако, покопавшись в самолюбии,
Усёк, что я себя ловлю на сребролюбии:
Мне было жаль базарить капитал,
Поэтому я соплеменникам и соучастникам его раздал.
Я протестировал всю жизнь свою.
И что открылось? Верно ты писал в романе:
Весь я из похоти, да из гордыни состою!
Русак сочувственно кивал:
–Да ладно, не слюнись,–
Не ты такой, такая жисть…
Хохлайс воспрял:
–Пётр Иоаннович! Родной!
Юродивый ты мой!
Кликуша!!!
Ты всем и всё готов простить
Не потому, что ты слюнтяй,
А потому, что ты великодушен!
Ты как тот поп, которому
Лишь кукиш покажи,
А он уж знает, в чём ты грешен!
Хохлайс вполголоса добавил:
–Хотя, увы, не слишком ты
В делах пока успешен…
Русак, оглядывая странного субъекта,
Усиленно работал интеллектом:
–Ты не в больничном ли кочуешь неглиже?
Сбежал ты из психушки, или был выписан уже?
Куда тебя несёт, какую пестуешь идею?
Ты что, маньяк, опять затеял?!
На это Рыжий, мутно улыбаясь,
Так отвечал, в кармане боковом копаясь:
–В своём неизданном романе
Пытался ты меня в святые обратить когда-то,
Хотя с рожденья я рогат.
Спасибо за доверие, великодушный брат…
Хохлайс вздохнул, натягивая рассуждений нить:
–Но мы привыкли за добро платить.
А за такое и тем более не жалко капитальца…
И, раскопав карман,
Достал лопатник толщиной в три пальца,
Окинув нас с Петром Ивановичем жёлтым зраком,
Картошку и грибки,
На стол его небрежно бросил
Рядом с бутылью косорыловки:
–Ваши башли!
На эту мелочь, без затей,
Ты тысячу закупишь вытей.
Петро был ошарашен:
–Важно! Как на последнем месяце, бумажник…
На сизых скулах Русака затлел румянец.
Хохлайс меж тем умелым агальцом,
Взад и вперёд движением массажным
Толкал ему утробистый бумажник.
Русак вздохнул, лицо покрылось пятнами,
Брезгливо оттолкнул лопатник:
–Зачем мне столько одному, развратник?
–Ты про других забудь пока.
Захочешь, так поделишься.
Сейчас у нас, любезный брат,
Что ни богач, то меценат.
Всё сие окружающее будет доступно для тебя…
Пока я рядом… –
Хохлайс обвёл предбанник жёлтым взглядом.
Я, кстати, подготовил под тебя проект,
С учётом ндрава твоего и генов, –
«Ответственного социально бизнесмена.»
–А что, есть безответственные?
–Как же, конечно, есть.
Хотя бы те же проститутки модные, эскортные.
Бизнес у них цветёт, а где ответственность,
Участие в больших делах общенародных?
Ты же с одной, по-моему, знаком, жуир.
–Там не она стыд потеряла,
В грехах погряз твой новый рыжий мир!
–Пока у тебя, Пётр Иоаннович, руки пусты,
Одна дорога ей – в кусты.
А будет у тебя бабло,
И ей, считай что, повезло.
Она – проситель,
Ты – благодетель.
И воцарится между вами добродетель…
Ты меня, Пётр Иоаннович, не слушаешь.
Зачем ты натянул ушанку на уши?
– Я парюсь в этой шапке.
А моюсь в деревянной шайке.
Русак был ошарашен:
Откуда знал Хохлайс о его шашнях?!
–Задел ты меня социальной-то порукой.
Как бы бабёнке этой надо бы помочь.
Она хоть не моя, но чья-то тоже дочь.
Хотя и у меня не всё в порядке с дочкой.
Вся издиетилась, всё держит форс
И всё куда-то ездит ночью,
Дескать, работает посменно.
Но почему всё время смена третья?
Мать их, твоих работодателей, ети.
–Вот и Раису остепенишь.
Посменно-то ишачить
Не будет у паши-мачо.
Русак промямлил нечленораздельно,
Точно боксёрская ему мешала капа:
–Сам-то ты много ли нахапал?
–По мелочи. Моя удача главная – нательные крыжи,
Пришлось посквалыжничать…
Ради коллекции…
(Лопатник, между тем, слегка
Ещё к руке подъехал Русака.)
–Ты свой-то, херик, Пётр Иоаннович,
Не потерял?
Он ординарный, не золотой и не эмалевый.
Но для специалиста представляет интерес:
Бочок обкусан малость.
Рарик: уменьшен изначальный вес.
Решительный был Спиридон мужчина.
Я справки наводил.
Когда он выть свою в комбеде выложил,
Снял крест: зачем-де он теперь?
И кусанул в сердцах медяшку.
Бог, мол, а помочь не смог!
Такое сорвалось словцо.
И так и не носил до самой смерти херика,
Хранил в банчишке из-под леденцов.
Несчастный это крест. Дурной.
Фактически, тамга отступника.
Как нумизмат, тебя прошу,
Как друг, советую…
Ты мне бы сбыл его, Пётр Иоаннович.
Он будет у меня сохранней.
А я по дружбе приплюсую маней.
…Кресты, обрезки – всё подешевело, –
Грустил Хохлайс. –
Бывало, что поместья под Москвой
За крыж давали смело,
Кому-то, за обрезок, – и вагон наличности.
Сейчас всё больше должностями платим,
Какие бы солидные не подступали личности.
Чин, должность, ранг…
Трудись и добывай по силе-моге сам.
Скажу вам точно:
Скоро и этого не будет. Механика проста:
Сплошная девальвация.
Что курс рубля летит в тартарары,
Что курс нательного креста.
…Приму, как полагается, по акту.
Ручка найдётся в твоём свинюшнике?
Ну, обойдёмся капелькою юшки.
Вы, Пётр Иоаннович, кольните запясток гвоздиком,
Або лучинкой зацепите…
Русак свести пытался мысли:
–Касательно двусбруйных блох,
Я – царь и бог.
Но этакое духа дно
Мне не дано…
Меня предупреждали знающие люди,
Чтоб в философское я не влезал говно…
Сомненье гложет душу вдрызг:
Тебя в психушке санитар какой-нибудь проспал
(Петро на меня глянул),
И ты объявлен в федеральный розыск.
Странный ты гусь…
Да ладно уж. Куда ни шло.
На каплю-то, пожалуй, разорюсь…
…Хотел Русак, мой бедный валенок,
Запястье проколоть гвоздём.
Но, слава богу, опоздал, лопух:
Истошно заорал за стенкою петух.
Гость поперхнулся, засопел в козлиную ноздрю:
–Не торопись, Русак! Проклятый старый пень!
Это его, я знаю, певень!
Под этот крик нельзя подписывать.
Мы только по душам разговорились.
Так некстати!
Вы бы убрали петуха, мой друг.
В Москве – и вдруг петух!
…И, легкою стопою татя
Хохлайс исчез в проёме двери.
Так вытекают из норы на волю звери.
А на цепи завыл,
Как по покойнику,
Так горько-трубно,
Кобель Приблудный.
И петел в неурочный час
Всё голосил, в курятнике за стенкой горячась.

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

…Все странные события последних дней:
Гуляющие по Москве вожди-фантомы,
Анчутка и Святой
Мелькнули разом предо мной…
И главное – Хохлайс…
Кто он в конце концов такой?!
Обычный, вроде, человек,
А вытворяет что!?
Знаки ли это вещие,
Серьёзный заговор,
Или игра какая-то зловещая?
Какого Пётр Иванович
Обеспокоил ворога?
Кому он перешёл дорогу?!
Ну, пирожки…
Просто отвал башки!
Эх, было не было, умру – не выживу,
Накрою выжигу!
…Я в три прыжка его настиг,
Как Дария-царя Александер-архистратиг.
Я за плечо, за твёрдую, как камень, ледяную кость
Схватил в воротах Рыжего и заорал отчаянно:
–Стой, чёрный выгость!
Я раскручу тебя в момент!
Где полицейские? Где ФСБ агенты?!
Кто ты таков? Свят, свят!
Он, хрюкнув, отвечал, плечо освобождая:
–Антихгист я. И от общественности
Статута не скрываю.
Шляются тут санитары-неучи!
Я на тебя завотделением Квачу
Пожалуюсь, Семён Исаичу.
Или Молодчику, что ещё лучше.
Он тебя живо отчебучит!
Жить надоело по-людски?
Хочется шляпу потаскать на буче?
А что я именно антихрист,
Вот тебе ксива,
Вот подписи внизу курсивом.
А вот и виза здесь стоит,
Дана в Россию Люцифером на визит.
Отметка по прибытии – царя Бориса,
Заслуженного черемиса.
(И тут мне вспомнился
Хохлайсов драматический театр
И странный бенефис,
И ксива с «АНТИ» на обложке
С прибавкой дикой «ХРИСТ».)
Хохлайс меж тем заносчиво ханжил:
–Я эмпирей и ада старожил!
Я – верный Люцифера и супротивник Иисуса,
Такие у меня метафизические роли.
Зовут меня Эммануил,
Но мне привычней – Анатолий.
А я ему:
–Какой ты, к чёрту, антихрист?!
Антихрист серебром и златом
Людское стадо обольщает
И процветанием прельщает.
А ты Россию по миру пустил.
Кого облагодетельствовал ты?
Кого ты обольстил?
В Писаниях указано русским по белому:
Перед вторым пришествием
Наступит рай для масс народных.
Соблазна избежит лишь горстка богоделов,
Которые Антихриста с его подарками отринут –
И за дело!
Но горстку вижу я одну,
И это – горстка грешников.
Вокруг тебя она,
Не назовёшь же горсткой
140 миллионов обездоленных!
Не праведных ты ублажаешь,
А собственных приспешников!
Они – нечистые.
А стало быть, ты не антихрист!
– Но это же когда монахи об Анчутке
Перьями скребли,
Мешали быль и небыль? –
Он отбивался снисходительно. –
Когда совка в помине не было.
Совок, он и за так готов
К труду и обороне,
Лишь бы сидел над ним
Какой-нибудь божок на троне.
Акценты поменялись.
Зачем нести затраты, соблюдать приличия
В наш век оптимизации и секвестиций,
Когда совок в наличии?
Ни за что и ни про что
Прельщать и соблазнять – почто?!
Князь мира Люцифер потребовал на шабаше:
«Хохлайс и Вий, слушать команду сию:
Немедленно мне оприходовать
Великую и Малую Россию!»
Вий полетел на Украину, я – в Москву.
С тех пор я здесь и полюбил,
Как ваш Есенин говорил,
Российскую тоску…
–Так. Хорошо. Но почему ты, нехристь рыжая,
Вот именно к Петру Ивановичу льнёшь бесстыже?
Ведь и другие есть,
Которые – ум, совесть, честь?
Хохлайс прищурил глазенап.
–Не представляют ценности
Совки для Люцифера, эскулап:
По маленькой холуйствуют,
По грошику стяжают,
По лёгонькой против Творца грешат.
У них одна дорога:
Они и сами отпадут от бога.
И если я подброшу мелочь лопарям,
Немедля что угодно слопают.
– Русак – такой же полуправославный, как и все,
Полунационал и полукоммунист –
Традиций, взглядов месиво…
Какая тебе в нём корысть?
–Ну, ты даешь, борец с лишаями!
Кого Господь задумал наказать,
Ума лишает.
Вся ценность Русака в его духовной нищете.
Он в этом круге меловом
Сидит и день и нощь.
Хоть деда Вия вызывай из Киева на помощь!
Мне крестики по доброй воле миллионы сдали.
Закрыли мы в аду потребности в цветном металле.
Зарплату бесам выдаём с недавних пор
Серёдышами русскими.
На складах этой дряни горы.
И только Пётр Иванович картину портит.
Где у совков нормальных жлобство,
Дупло пустое у него, и он не чует неудобства.
Он обличает, костерит,
Обидчикам расправою грозит.
Отдав святое, личное:
Надел земельный и трубу,
Не проклинает бога и судьбу.
Творец, считает он, тут не причём.
Народных ищет он вокруг врагов
С рогами Сатаны и без рогов.
Верен своей судьбине,
Плывёт, как пень, на сизой рыхлой льдине,
Перепоясан ломом веры
В конечную победу над Неверным.
Мало того, что он креста не отдаёт,
Так он ещё и озорует!
–Так загони его в какую-нибудь резервацию,
Пускай хлопочет на своей меже.
Ведь и загнал уже.
Оставь ему курятник, баньку, Полкана на цепи
И – отцепись.
Антихрист даже застонал.
–Ты полагаешь, я о том не думал?
Да я не ем, не пью, я Мефистофеля в театрах
Не играю! Издёргался буквально!
Измучил Сатана меня из-за него орально и анально!
О том лишь речь, чтобы Петра Иваныча допечь.
Мне это дело поручили персонально!
–Да чем же Сатане он не угоден?!
Хохлайс, как лошадь, головою замотал:
–Когда-то шеф споткнулся на святом Иове –
Господь еси! –
Пообещал, что доведёт Иова правоверного до ереси.
Уж он и так и сяк его казнил:
Стада переморил, детей в могилу свёл,
А самого в хронической проказе на кучу пепла водрузил –
Лишь бы Иов забогохульствовал.
И, как из библии известно, проиграл:
Иов на Господа, как ни старался Люцифер, не возроптал…
А в 91-ом Сатана и Бог опять заспорили.
На этот раз предметом распри стал Русак.
Всевышний рассуждал примерно так:
«Пётр Иоаннович – совок, национал и православный иже–
Живёт не ради «я», как обыватели в Париже.
Его грепта – всеевропейское блаженство,
Всемировое даже!»
Всевышний начитался достоевщины,
Которой нету гаже.
Я почему и зол на Фёдора падучего.
«Спаситель, поводырь, мессия…» –
Какие всё слова едучие!
Чтоб ему, психопату, было пусто!
Творец и говорит Люци:
«Что для Петра твоя презренная капуста!»
Упёрлись два быка:
Один твердит, что Люцифер не сломит Русака,
Силён-де он, Русак, святым смирением,
Богат блаженной нищетой.
–Ты, братец, лоханешься снова,
Как в случае с Иовом! –
Яхве сказал.
А наш-то князь ему в кармане кукиш показал.
И вот с тех пор я четверть века
Хорошего мордую человека!
Я всех собрал и всех согнал
В безмозглое испуганное стадо.
Всем откровенно объявил:
Не ждите ни отсрочки ни пощады!
И всё легло передо мной,
Простёрлось ниц в пыли:
Смерть жизни, vita morte!!!
И только этот нищеброд
Картину маслом портит…
Я всех загнал в шалман шестёрками,
И лишь Русак не шестерит
И пиво уркам не разносит.
О том, чтоб исполнять
Мои международные проекты,
И речи нет. Только и думы
О Русаке и о его серёдыше,
О нашем с шефом неминуемом туше.
Я обрубил ему концы, подрыл его столбы.
Его хозяйство мы растащили с Абрамовичем на мах,
Нарочно на его глазах.
Надеялись, что он
Нательный перекусит крест,
Как дед когда-то Спиридон,
С могучей выи совлечёт в мгновение
И мне отдаст на сбережение.
Страдания и веры лопнет нить,
Осилит древняя привычка жить.
И ведь не возроптал, чувак!
Вот он каков, совок-то твой Русак!
Без храмов и попов,
Стихийный верующий во Христа,
В «надёжу и опору» истовую –
Что может быть ужасней для антихриста?!
Пока я не лишил его души –
С его согласия и без кровищи! –
Я не могу подать отчёт Сатанаилу
О полном освоении Руси
И о кончине экстра духом нищего.
Для них, теургов и богов –
Застольная туфта, забава, срач.
А для несчастного Антихриста –
Головоломная задача.
Я вынужден под всех выёживаться:
Под Люцифера и под Русака,
Чтобы в конце концов потом
Под общий смех в аду
Сесть в чан с говном!
–Вот здорово живём!
Поэтому-то ты вокруг него хиляешь?
Поэтому ты друга моего без устали цепляешь?!
Такие нищие еси
Должны быть возводимы в небеси!
Хоть я не бог, а только санитарный врач,
Скажу тебе
(И то же скажет друг мой и доцент Плацентов
И завотделением Семён Исаич Квач…):
Пари ты, Рыжий, проиграешь,
Хотя начальству лавры обещаешь.
Русак отныне не один, есть у него опора,
–Да знаю, знаю преподобного с иконы духобора!
Дедок советует отдать исподнее,
А душеньку спасти.
Хитрит седой вражина
И тормозит до времени пружину!
Он баррелем задумал наградить Петра,
Но не через меня, а напрямую –
Ах-ти, непруха! –
От имени Отца и Сына и Святаго духа!
А что прикажете мне делать?
Просто с ума сойти!
Подбросить бомбу? Напялить деда на заточку?
Ведь шеф меня заставит первым прыгать в бочку!
Трости ты или не трости,
Продолжу я Иваныча пасти.
Лукавый помолчал и, как свинья, почавкал.
(Кобель Приблудный на цепи
То выл, то жалостливо тявкал.)
…Хохлайс скользнул по мне улыбкой,
Сомнительной и зыбкой:
–Ещё не проиграл Эммануил! Ещё за мною ход.
Посмотрим, кто сообразит вперёд.
Он нищий-нищий,
А глазки заблестели, как я бумажник вытащил.
Он думает: схватить, а там его ищи-свищи.
Сейчас! Не тут-то было!
Я упущу его, как упускает волк кобылу.
–А если я тебя разоблачу,
Перед людьми раздену зверя?
–Разоблачай. А кто тебе поверит?
– Боги богами. А если победишь героя безупречного,
Цель-то твоя какова конечная?
Хохлайс зафыркал:
– Фе-е!
Я проведу его по Красной площади в триумфе.
Под Мавзолеем.
С пустым гайтаном от креста на шее!
Пусть он ответит, божий потрох,
За «комиссаров-шинкарей»
И за бурнастую блоху…
Он помолчал и позевнул:
–Разбередился я. Вставать поутру рано.
Охрана! Дрыхните, ослы? Охрана!!!
Он посмотрел на конуру, где заливался наш охранник.
–Вы, кстати, кобеля уймите.
Он на меня бросался в Петрограде.
Я помню вьюгу и глухую ночь.
Еле тогда отбился, сволочь!
С семнадцатого года за мной он бродит.
Я и винтом его достать старался,
И рогатиной…
Нет! Увернётся, подлый, и рычит.
Такая, понимаешь, гадина!
В каком бы мне его сортире замочить?
…И петушка убрали бы совсем,
Чтоб не орал над ухом беспардонно.
Он проживает в городской черте
При частной бане незаконно…

666

…Приблудного спустили с цепи,
Чтобы он дачку сторожил впотьмах,
Попугивал хохлайсов мало-мало.
И той же ночью пёс исчез,
Пропал в неведомых кварталах.
…А что же православный друг-петух,
Который честно нёс охраны бремя,
Христа второго не проспал
И кукарекнул своевременно?
Когда Петро наутро заглянул в курятник,
Ему зерна подсыпать, он
Валялся под насестом неживой
Со свёрнутою набок головой…

2019г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *