КУКИСЫ (заметки, эссе, рассказики) (5)
***
ничего особенного…
На темно-серой бумаге, шершавой, скупо — пастель, туши немного или чернил…
Сумерки, дорожка, ничего особенного.
Смотрю — иногда спокойно там, а иногда — тоска…
А кому-то, наверняка, ничего особенного.
Так что, непонятно, от чего тоска…
***
а ей-то что…
У троих спросили, отчего Вы любите весну?
Один говорит — «жизни пробуждение и любви!»
Второй ответил — «пять месяцев тепла впереди»»
Третий сказал – «еще нескоро зима..»
….А четвертый промолчал, но подумал:
- Терпеть не могу! — сырость, слякоть, ветер — пронизывающий, солнце — слепящее, зелень — резкая… ко всему еще губительный ультрафиолет и скачки давления…
А природе что… Мы ей — ничто.
***
и никаких проблем…
Давно было.
Подарили бумажку, я с благодарностью принял. Но желтая… — жуть!
Что делать с ней? Лежит.
Пришло время, бумаги никакой, из красок – шесть акварельных кирпичиков, детская забава. Служи теперь, желтая, как сумеешь.
И служила. А сейчас… Того нет, другого… краски-холсты дороги…
Вспоминаю время — стены разрисовывал, голые стены!
Выезжая из квартиры, печалился о стенах.
А новый жилец смеется – «ерунда, мигом загрунтую, обоями заклею».
Дел-то оказалось — на один день.
***
подходы и заходы…
Три подхода к жизни — маниакальный, экзистенциальный и творческий.
Маниакальный — отдать жизнь «за» или «для».
Экзистенциальный — «просто жить».
Творческий — делать жизнь как картину, творческую вещь.
В каждом случае результат непредсказуем.
***
к ненаписанному роману…
Не знаю, как для Вас, господа, для меня постоянный соблазн написать роман на одну из тем, которые мучили с детства. Не могу сказать, что они отступили перед жизненной мудростью – просто заслонены мелкими вопросиками, на которые небольшие ответики нашлись.
Одна из этих тем — «почему я — это я?..» Человеку, не переживавшему этот вопрос, бесполезно объяснять, он тут же начинает перечислять родство, что от матери, что от деда… Но вопрос остается, и на него нет ответа — это удивление, смешанное со страхом и грустью. Возникает он, видимо, от несоответствия убогой определенности реальной жизни — и тех возможностей, которые эволюция наспех и, возможно, случайно, заложила в нас, в надежде на будущее совершенство. Будущее не состоялось, а нереализованные возможности остались, и смутно ощущаются, когда наш разум не загружен мелочами жизни. Этой тоски нет у моего кота, даже если он вдруг замечает в зеркале — сидит еще один кот, недостижим ни спереди, ни сзади зеркальной рамы…
А наше зеркало – в нас…
***
умники, понимаешь…
Мне говорил учитель живописи:
- Пробуя еду, сразу знаешь, вкусно или нет. Так и цвет…
Художник берет «вкусный» цвет, в этом его ум проявляется.
А книжник умный… ищет на картинке библейскую рыбу или мальчика в кустах…
***
темы…
Есть темы бесконечные, у каждого свои. Мои просты — прогулка да разговор. Гуляют со зверьми. Иногда застолье, простая еда. Если помещение, то подвал, огромный, в полутьме, со многими ходами, чтобы надежда выбраться была. Там сидят, спят, едят, и вся жизнь проходит. Вроде подвала, в котором картины Миши Рогинского смотрел, его последнее пристанище до отъезда из России.
Но еще чаще, картины без людей — дерево, трава, река… Поваленный забор, дорога — заросшая, разбитая. Чем сильней заросшая, тем ближе и дороже мне. Приветствую траву, прорастающую меж камней, запустение, гибель асфальта, победу всего растущего свободно.
***
свои законы…
С самого начала в художнике есть всё, необходимое для живописи. Оттого в начинающих иногда поражает неизвестно откуда взявшееся умение. Средний уровень мастерства постепенно возрастает, и это всё. Художник как готовенький гомункулус, сидит внутри себя, понемножку вырастает…
Или загнивает.
***
кто на что горазд…
Одни любят чистоту, другие — порядок. Некоторые обожают и то, и другое, но это зануды, о них не будем. Те, кто чистоту уважают, ничего не могут найти среди своей пустоты. Зато хвалятся, что живут без пыли. Это им так кажется. А те, кто за порядок, пыли не замечают. Каждый со временем должен выбрать, что ему нравится. Впрочем, есть такие, кому и то и другое поперек горла, ни порядка, ни чистоты!.. Мой приятель из этого племени. Он пишет рассказы. Вокруг него горы грязи и пыли, никакого порядка. А листочков с рассказами совсем немного. Тоненькая папка. Даже незаметна среди грязной бумаги. Островок порядка среди хаоса.
Он производит беспорядок! Конечно, он не один такой. Чтобы создать островок порядка, нужно сильно увеличить беспорядок в мире. Дело обычное, но его способ людей раздражает. Черт знает чем занимается, о нем говорят. Но, боюсь, и черт в этом мало понимает.
Я предлагаю:
- Давай, помогу, прикончим беспорядок…
Он устало машет рукой:
- Завтра снова появится…
Слов мало, а грязи все больше, больше…
Я нагибаюсь, поднимаю, разглаживаю неудачливый листок. Он в глубоких морщинах, и пуст. Только в верхнем углу:
Одни любят чистоту, другие – порядок…
***
сплошь и рядом…
Люди, лучше всего приспособленные для каких-то дел, не делают их. Я знал двух-трех человек, они обладали литературным даром, чувствовали слово, интересно говорили…
И – ничего не писали, им это не интересно было.
А пишут совсем не лучшие.
Подозреваю, что также во всех делах.
А что делают лучшие, самые подходящие?..
***
зачем, зачем…
Однажды мне пришлось утешать одну даму, обиженную жизнью и людьми. Она вся в сожалениях и счетах, обидел кто-то, сама сделала не то… Я решил рассказать ей о своем отношении к такого рода событиям. Вот, говорю, представь, вышла в поле, сначала отличная погода, и вдруг ураган, ливень хлещет, ветер сбивает с ног, а то и сама поскользнешься, упадешь в канавку… Ты же не будешь в обиде на природу?
Мне казалось, что это неплохой взгляд на вещи: рассматривать окружающие нас невзгоды и пакости как природные явления, не жаловаться, не сожалеть о промахах, а просто пытаться выбраться на сухое место, и забыть… Когда я был увлечен делами, то так получалось: меня не пускали за границу, кто-то на меня стучал… Откуда я знаю, кто, что… работаю себе… Ну, повздыхаю, погода не складывается… и дальше…
Я ей говорю, говорю, она слушает…
И вдруг заплакала еще пуще:
- Зачем, зачем я не взяла с собой зонтика, не надела плащ!..
***
не упирайся…
Как сказал мне один старый художник — «ты не зырь, не упирайся зенками, не ешь глазами — ходи себе, да посматривай, поглядывай…»
***
скурвились…
Бывает неприятие плодотворное, отстаивание своего. Бывает враждебное, но талантливое. Но бывает неприятие крысиное, обнюхивание… — и понимание, что нечего сожрать…
Наш новый класс уже обнюхал интеллигенцию, и понял: поживиться почти нечем, кроме как проглотить тех, кто, дрожа от страха или счастья, сам лезет в глотку.
***
умному трудней…
Почему умному образованному человеку трудней писать «художественное», чем не очень образованному, и, может, даже не очень умному?
Потому что умный обязательно хочет изложить свою – правильную! — точку зрения на любую проблему. И при этом охватить все стороны, не упустить из виду все противоречия да исключения. Ему тяжело говорить чушь, ошибаться… А если говорит, то от лица героя, который дрянь, и автору обязательно нужно доказать, что дрянь и есть… И наставить читателя на путь истинный, чтобы у того никаких сомнений. Показаться дураком умному образованному человеку смерти подобно. А художественное почти всегда выдумки, чушь и ерунда, ошибки-заблуждения и прочий бред сивой кобылы. Никакого тебе истинного понимания.
И потому умные так часто пишут занудно, скучно, длинно…
***
что-то внутри трепещет…
Старый художник Паоло два раза предал молодого Рема. Сначала он, посмотрев на картину начинающего, сказал:
- Никогда не купят.
Впрочем, он предал и себя.
А второй раз, сказал:
- Парень не умеет рисовать.
А дальше он понял, третьего раза не было.
- … почему у него трепещут листья? Передать рукой трепет листа — нехитрое дело, но настоящего страха перед непогодой не получится. Внутренний трепет нужен. Он непонятным образом переходит в руку, а рука делает, не зная, как делает…
***
так и машут…
Недели машут пятницами
Как строчки запятыми
Солнце по небу катится
Я забыл свое имя…
Может, графоман, этот мой герой, но про недели верно сказано.
Так и машут, могу подтвердить. Так и машут…
***
у мастера…
Как-то я приехал со своими работами к учителю, а он был дома один, писал акварель, пейзаж. Обычно он работал в мастерской.
Когда я приезжал к нему с десятками работ, он смотрел и обсуждал только мои картинки и рисунки, и никогда не показывал свои. Он не на своем примере меня учил, а из общих представлений о живописи. Это позволило мне находиться рядом, слушать его точную немногословность много лет. Я был уже не молодой, и, хотя начинающий, но упрям. А он — мастер, тонкий, камерный, не выносил громкости, напора… Но был удивительно терпелив со мной.
А тут я увидел — он только начал, и сразу попал. Точно взятый цвет, от него тянущее, тоскливое в груди чувство, будто зацепило нерв.
А потом как обычно. Обсуждали…
***
люди внушаемы…
Простое наблюдение за много лет. Даже в науке любая теория, вплоть до явной подтасовки и надувательства, существует до тех пор, пока жив автор, который всеми силами поддерживает свое учение.
Тем более, подобное легко и просто делается в искусстве. Пока у автора много сил, и он полон рвения поддерживать представление о себе в умах читателей-зрителей, — все идет как по маслу. Пока человек ходит, ездит, следит, чтоб его называли по отчеству, почитали — довольно много людей будут называть и почитать.
Люди внушаемы, неуверенны в себе, свои личные предпочтения и вкусы не ценят. Они ждут знатока… а тут сам автор является народу, кто же лучше его знает…
И он вещает о себе самом и своих творениях, все внимают…
Но стоит автору умереть, исчезнуть кругу почитателей-болельщиков, как многое становится куда ясней.
Так что надеяться на посмертное будущее не стоит.
И нет никакого смысла, кроме самого пошлого, прозаического, — раздувать свой ореол, бегать, тусоваться, орать на всех углах о том, что просто гений…
Честней уж прямо сказать – несите деньги.
***
пессимизмы…
Лучше умереть стоя, чем на коленях.
Не снимай шляпу на собственных похоронах.
Выкидыш у смерти – это жизнь.
***
предчувствие беды…
Повесть такая – «предчувствие…» Рассказ о художнике и о ценителе живописи, богатом собирателе картин. Она кончается гибелью художника, а его почитатель и коллекционер, наконец, набирается мужества, начинает рисовать сам. Так иногда бывает в зрелом возрасте, я знаю.
Мне сказала одна умная женщина, ей понравилась книга — «наконец Ваш герой не маргинал!» Он врач-хирург, гений лицевой пластики, обеспечен, а как же иначе собирать картины… И все-таки, они оба, художник и собиратель, маргиналы. Не бродяги, воры и убийцы, а люди, уважающие заповеди… и нарушающие правила обыденной жизни.
Я вырос в годы, когда лучшие — умнейшие, честные были маргиналами. Не по своей воле. И по своей тоже. Потом… период смутных надежд, иллюзий, деклараций, суеты… И вот снова все определилось, кончается как началось — лучшие снова маргиналы. Это не радует. Но и не слишком огорчает. Общество, люди и власть, считают, что им не нужна культура. Вернее, нужна, но управляемая, и сиюминутно полезная.
История повторяется, до скуки знакома…
***
несовместны…
Период романтического увлечения якобы демократической властью давно позади. Кончился и период умеренного доверия. Но обходимся пока без сияющих голенищ. Незаметные ботиночки, убегающие глазки…
И снова вопрос » с кем Вы, мастера культуры?» решается двояко.
-Мы с вами, только дайте нам, дайте! — это одни.
- Назад, в подвалы! — другие.
Крайности, конечно, беру.
Но подвалы нормальней. Художник и власть несовместны – были и будут.
***
миллиона достаточно?..
Я спросил у трех человек:
-Тебе важно, что после смерти будет?
- Интересно — пожалуй, но не важно, — ответил первый.
- Интересно, но только в ближайшем будущем..- сказал второй.
А третий подумал, и говорит:
- А мне всего интересней, что будет через миллион лет. На этом месте.
Мне третий ответ пришелся впору.
Миллион лет проходит… и я снова здесь, такое чудо, представь…
Именно сюда хотел вернуться, и сбылось.
Вижу, совсем другое кругом! Никакой умеренности в климате. Жарко, душно, желтое небо, выгоревшая трава, саванна, львы…
А кончается… Все равно, похоже кончается.
……. Вот и домик… огород, в нем картошка, помидоры, огурцы… Трава за домом выше головы. Раздвинешь ее — там белый тонкий песок, вода… Плещет чуть- чуть, и так каждый день — и миллион лет покоя…
Миллиона хватит?
Достаточно, пожалуй…
Теперь, что в доме… Вот это уже слишком. Я просто уже без сил. Сядем на ступеньки. Бегает, суетится головастый муравей. Термит, что ли? Нет, рыжий…
Что делать будем? Картошку окучивать, помидоры поливать?..
***
серьезные книги…
Мой дядя, Иосиф, был настоящий философ. Учился в Германии, диссертацию по Канту защитил. В 20-ые годы. А в советской Эстонии философы были нужны другие. И он, чтобы прожить, переводил эстонских классиков на русский язык. Он прозу презирал. За приблизительность.
- Не пиши такое, — он говорил.
Я его подвел. Долго держался, а на старости лет начал-таки прозу писать. Хорошо, он не знает, давно умер. Он часто повторял — «стоит говорить лишь достойное быть сказанным, и не говорить того, что каждый сам может подумать». И добавлял — «Шопенгауэр. Плохой философ, но в этом прав.»
Так началась моя сознательная жизнь. С нескольких книг, которые мне дядя дал читать. Вообще-то, моей первой книгой был «Робинзон Крузо», но это в раннем детстве было. А взрослая жизнь с книг Иосифа началась. «Жизнь как воля и представление» Шопенгауэра и «Человеческое, слишком человеческое» Ницше. И немного Гегеля — по старой философской хрестоматии. «Канта тебе рано…»
Тогда мне было 16, можете представить, что за каша в голове. Никак не мог понять, что Маркс и Ленин — философы. И что «жизнь есть способ существования белковых тел».
Шопенгауэр писал -» умственная нищета, запутанность, напыщенность будут рядиться в изысканнейшие выражения и темнейшие речи, чтобы прикрыть тощие, ничтожные и будничные мысли…»
***
высота…
Мне было 27 лет, я маялся на Каланчевке, ждал электричку на Тулу. И разговорился с одним стариком. Он много лет провел в лагерях, вернулся одним из первых, и ему повезло — дали квартиру в новом тогда районе, Черемушках, и даже выплатили большую сумму, потом этого не делали. До 37-го года он был ученым. Вернулся, и понял, что не может больше заниматься физикой, отстал от науки непоправимо. Работал в одном из отраслевых институтов инженером, оттуда ушел на пенсию.
Выжил, но всю жизнь чувствовал себя погибшим человеком.
Он сказал мне фразу, которую я не понял, потому что верил в будущее.
- Мир нельзя завоевать, но можно набрать высоту.
Он посмотрел в небо, там птицы. Весна была, там высоко кружили птицы.
- Не успел, не получилось… — говорит. Тоска в глазах.
А через десять лет я сам потерял все, к чему стремился. Но мне повезло — никто не отнял, само обесценилось.
***
про Аякса…
Остался рисуночек. На грубой оберточной бумаге, пером, чернилами, тушью, плохой акварелью…
Размыто при помощи кота Аякса.
Аякс был чемпионом по закреплению пастелей, размывке чернил и туши. Стоя на полу, доставал картинки на стене на высоте до метра. Пастель закреплял прекрасно, а чернила опрыскивал чрезмерно.
Аякс был великий кот, черный, длинноногий, самый быстрый. Благодаря скорости он прожил семь лет, избежал многих опасностей, убегал от собак, людей и машин. Жадность подвела, съел крысиную приманку в подвале. Спасти его было невозможно. Он умер на третий день, под утро. Я спал, проснулся от того, что кто-то на груди стоит. Открыл глаза — это мой старый давно умерший кот Феликс, стоит и рассматривает меня. Приблизил морду к лицу, понюхал… Я говорю – «Феликс, что, за мной?..»
И окончательно проснулся. Вскочил, подошел к креслу, там лежал Аякс.
Он был еще теплый, только что умер.
Иногда думаю, сердце давно должно разорваться.
Нет, просто жизнь постепенно-покусочно теряет смысл.
***
так лучше…
Иногда найдешь котенка, вылечишь, откормишь, но в мастерской его судьба определена — он быстро освоит путь на землю. Держать их взаперти там нет возможности. Далее жизнь его будет интересней, нормальней, чем жизнь зверей, запертых дома — он научится лазить по деревьям, прятаться в траве, подкрадываться к птицам, он будет свободным, а захочет поесть, всегда сможет вскарабкаться ко мне, наверх. В сильные холода отсидится у полутеплой батареи на кухне. Все бы хорошо, если б не люди и машины. Эти свободные звери до старости редко доживают. Поэтому я пытаюсь их отдавать в дома, как только приведу в приличный вид. Сложно, мало кто сейчас берет зверей. Иногда посмотришь на будущих хозяев… махнешь рукой и уйдешь, унесешь своего домой. Пусть поменьше проживет, зато на свободе, не диванной подушкой, кастрированным монстром…
Но бывает, видишь — ничего, вроде люди… И все равно, прощаться тяжело, и я каждому говорю – «прости, но так тебе лучше».
И веришь, и не веришь своим словам.
С картинами также, знаю — в чужом доме им лучше… Но не хожу, не смотрю…
***
ощущение важней…
Если в книге есть зерно, то она автора, пусть через много лет, но все равно догонит, и то, что написано, приключится.
Искусство — мироощущение. Мировоззрение отстает от мироощущения на полжизни.
***
нельзя забыть…
У нас была великая эпоха?
Согласен. Время великих войн, тиранов, праведников.
Но вовсе не знаменитых вспоминаю. За правду легче стоять, когда за спиной великие заслуги. С тобой несколько церемонятся, как с А.Д.Сахаровым. А вот Толя Марченко, рабочий с 8-классным образованием, просто стоял и стоял, пока не убили.
Анатолий Тихонович Марченко погиб сорока восьми лет в Чистопольской тюрьме 8 декабря 1986 года. С августа он держал отчаянную, смертную голодовку, требуя освобождения всех политических заключенных. Такое освобождение уже приблизилось и вскоре началось: в ноябре были освобождены политзаключенные-женщины, отправлен из ссылки за границу известный правозащитник Ю. Орлов. Видимо, в конце ноября Марченко прекратил голодовку: от него пришло внеочередное письмо с просьбой о продуктовой посылке, не предусмотренной тюремными правилами. Может быть, он узнал о первых освобождениях. В ноябре Ларисе Богораз, жене Марченко, был предложен выезд вместе с мужем в Израиль. Не решая за него, она настаивала на свидании.
А 9 декабря пришла телеграмма о его смерти.
***
истинно верует…
Ольга, моя соседка, целыми днями одиноким и больным людям помогает. Недавно встретил ее, тащит какие-то тюки своим старухам. Спрашивает, сколько за электричество плачу. Я сказал, она обрадовалась:
- Немного. Это Бог для людей электричество ворует.
- Зачем воровать, лучше бы дешевле сделал.
- Не может. Власти не имеет. Но помогает людям – ворует понемножку.
***
когда мы были молодыми…
Никакой чуши. Умно думали, и говорили.
Постарели – умней не стали, только хитрей.
Не в этом дело…
В юности мы уверены были, что нас любят и ждут. Не чушь, и не глупость это – одна из форм необходимых заблуждений. То, что позволяет делать самое нужное на земле – не приносящие простой пользы вещи.
***
между прочим…
«у нее сынок был ухорез, кромешник, оторвист…»
Был язык, да стерся, сплыл.
Осталось – что? «Типа» да «не въезжаю».
time is over! или свинство старости
Молодые, не верьте, когда бодренькие старички будут лапшу вешать про старость, мол, золотое время мудрости. Время дрянь. Бывалые старики поддерживают миф, а новенькие боятся выглядеть дураками.
Не видел ни одного молодого дурака, который бы от старости поумнел. Опытней-хитрей становятся, но не мудрей. И все, что не успели сделать и выяснить до старости, так и останется – не сделанным, не выясненным…
***
читаю, слышу…
Записка на входной двери:
«Прекрасная юная кошечка ждет ласковых рук (прирожденная мышеловка)»
Слышу у магазина:
«Дура эта Козлова тут же мне ногу в гипс замундирила…»
***
проговариваются…
«Редкая семья не сталкивается с проблемой алкоголизма»
Это из рекламы. Она становится единственным источником искренности на телеэкране, потому что, сама не понимая, проговаривается. Таким образом, носитель насилия над человеком — «нет, ты КУПИ!!!» — становится глашатаем правды.
Вот оно — наконец, свободен! — счастливые лица идиотов, отведавших «Даниссимо».
***
что-то остается…
В старости нет преимущества перед молодостью, одни потери и мелкие неудобства.
Результат жизни мизерный, как бутылка с запиской, выброшенная на обочину, в канаву.
И что-то себе остается, хотя непонятно – зачем… Умирать лучше опустошенным и полностью исчерпанным, иначе жаль не совсем вышедших из строя частей организма, а также умственных приобретений, которые истлеют, в пустой мусор обратясь.
Все-таки, два мелких приобретения я бы отметил.
Первое — странная способность понимать по лицам, по глазам гораздо больше, чем раньше. Приходит само, никого не научить, к тому же, опыт горький, потому что много видишь — мелкого. Человеки все, и ты такой…
Второе не греет, не обнадеживает, и не дается само собой, может придти, может и миновать. Особое понимание.
Мой учитель Мартинсон любил слово МАКРОСТРУКТУРА — он первый стал говорить о макроструктуре белков. Сколько верных слов уходит в неизвестность вместе с людьми их сказавшими… А потом эти же словечки, мысли возникают снова, и ни в одном глазу — никто не вспомнит, а человек за это слово, может, жизнь отдал…
Так вот, жизнь имеет макроструктуру. Архитектуру всего здания, общую форму, если проще. Откуда она берется, структура эта, чтобы в случае удачи развернуться? Думаю, из внутренней нашей энергии, страсти жить, которую мы наблюдаем в каждой травинке, а вовсе не являемся исключением во вселенной. Такова химия живого тела. Она живет в малейшем микробе, в червяке… и в нас с вами. Возможно, мы в недрах гигантского механизма, который ищет способы развития, и мы – одна из возможностей, может тупиковая. Биофизик Либерман считал, что всем этим движением управляет вычислительная машина, или что-то в этом роде, она перебирает нас и совершенно разумно и бесчувственно удаляет, если не выпеклись, как хотела. Такая сволочь бездушная, как говорил мой герой Аркадий в романе «Вис виталис». Сволочь, не сволочь, но ясно, что лишена и проблесков любви и интереса к нам, когда мы кончиками лапок, коготками или пальчиками за нее цепляемся, в попытках выжить и сохраниться. Как детишки в концлагере – « я еще сильный, могу кровь давать…» Какая тут любовь, сочувствие, жалость – нас отбирают по принципам более жестоким и бездушным, чем наших друзей, которых по глупости «младшими» называем…
Наши лучшие и худшие порывы составляют периоды и циклы, витки спирали. Вот такое понимание. Может возникнуть. Однако, чаще и намека нет, одна мелкая предсмертная суета. Но сама возможность – радует…
Но чтоб это заметить в большом масштабе, и что особо важно — на себе! — требуется большой кусок времени. Пожалуйста, тебе его с охотой выдают… Но не бесплатно — стареешь… и теряешь возможность воспользоваться «макроструктурным» взглядом: ни ума, ни таланта, ни сил дополнительных на это уже не дадено.
Что сделано, то сделано.
Что случилось, то и получилось.
Но есть небольшое утешение — можно рассказать.
конец