КУКИСЫ )заметки, эссе, рассказики) (4)
а кончилось весело…
У меня есть знакомая, приличная дама лет сорока, у нее супруг в мэрии работает. Небольшая величина, но они себя основательно защитили от жизненных неурядиц, так что дама вполне обеспечена. И красивая. И при этом добрый умный человек. Приходится признать, иногда бывает. У нее взрослая дочь, доучивается на дипломата, международные отношения из моды не вышли, наоборот.
Как даму зовут, не могу сказать, но это и не важно. Важно то, что у нее подруга есть, у подруги три кошки. Хозяйка кошек едет на зарубежный курорт. А зверям нужен ласковый уход, знакомый человек, убери, накорми… Моя дама не может отказать, и даже с радостью берется, потому что любит зверей, к тому же, там недалеко у нее свои дела. И в один из дней, где-то в середине срока, она как обычно едет, три остановки на метро, ерунда, тут и машины не применишь, дольше получится. В этот раз с ней дочь, у дочери свободный от занятий день, отчего не взять?.. Приехали, дочь к экрану, мать за дело, засучив рукава… что могут за день три кошки, даже представить трудно…
Потом едут обратно, разговаривают, но что-то мою знакомую беспокоит… Выходят из метро… Она не глядя, говорит в сторону дочери:
- Понюхай меня, говном не пахнет?..
А дочь почему-то молчит. Дама голову повернула — и видит. Дочь отстала, затолкали, а рядом — симпатичный мужичок…
Вот и все.
Потом они обе так смеялись, что могло плохо кончиться. Но кончилось хорошо.
***
не верьте давящим…
Глаз особый орган, для художника опасен. Нет ничего проще, чем нарисовать печальный, веселый, плачущий, смеющийся… Уголок туда, уголок сюда, лучик, блик, морщинка… слезку подпустить… Зритель млеет — тонкая психология…
Не верьте художникам, «давящим на глаз!» Аналогично поступают писаки, бьющие ниже пояса. Удар обреченный на попадание. Манипуляция человеческими слабостями. Наш век — время тотальных манипуляций. Зритель, бдительней будь!
***
что говорить…
Даже истинные таланты, Пикассо, например, испытывали страх разоблачения.
Но особо это присуще человеку, привыкшему упорно тяжело работать.
Если вдруг у него легко, играючи нечто воздушное получится.
Не может быть!
И плачет от радости, и восторгается… И боится – верит, что обязательно придет некто суровый, понимающий… скажет – «ах, ты, мошенник…»
И счастье разрушится. Всё снова на своих местах. Облегчение…
Но, все-таки, вздохнет украдкой, нам ли, с суконным рылом…
***
неожиданный вывод…
Плохая память имеет массу недостатков, зато одно достоинство: с самим собой не так скучно.
***
привет, Сизиф…
Камень!.. Вырвался из рук, слабеющих к вечеру…
Уже закатил, можно сказать!
И, набирая скорость, вниз, вниз…
Скалы, деревья, наступающий сумрак, и эта громадина… со свистом, ревом, ломая случайные деревья и кусты…
Вот и день прошел.
А мир велик, постоянен, прислушался, пожал плечами…
Грохот затих, готовимся к ночи, устраиваем норки свои.
А завтра, с утра пораньше — снова.
До завтра, Сизиф.
***
звали Райка…
Художница одна, звали Райка, толстуха средних лет, писала на длинных холстах голых баб, лежащих, двухметровых. Потом расписывала им кожу крохотными едва различимыми цветочками.
Говорят, признак шизы, но я ничего особенного в ней не заметил. Кроме огромного рта, ни на миг не закрывающегося, болтать она, да-а… любила…
Посмотрела мои рисунки, говорит:
- Еврейская графика, откуда у тебя.
— Я не нарочно.
- Значит, генетика.
Чуть что, генетика, генетика…
***
немалые голландцы…
Люблю голландцев за их рисуночки, простые, естественные… Умелые, но не выпячивающие мастерство. Скудная природа. Довольно грязная жизнь, кабачки хлебосольные, питие, расстегнутые штаны…
Люблю старые вещи братской любовью, оживляю, сочувствую, а фрачность парадных обеденных столов не терплю. Обожаю хлам, подтеки, лужи, брошенный столовый инвентарь с засохшими ошметками еды… и чтоб после обеда обязательно оставалось…
Чтобы пришел через окно голодный кот и не спеша вылизал тарелку.
***
тот самый дуб…
В Таллине, если идти со стороны улицы Лейнери, в самом начале парка Кадриорг на углу растет неохватный дуб, в нем дупло, залитое цементом. К этому дереву меня водил отец, когда мне было четыре. Мы только-только вернулись из эвакуации, 1944 год, еще шла война.
К этому дубу отца водил его отец, мой дед, а деда водил его отец, это было в 70-х годах 19-го века.
Дерево помню с детства, оно до сих пор живет.
Трудно представить себе жизнь без этих признаков постоянства. Как бы я мог утверждать, что мальчик, который гулял в том парке, и я сегодняшний – одно и то же лицо?.. Какое чувство может объединить такую разнородность? В нашей памяти остаются такие столбики полосатые, их, может, сотня или две, не больше, самые сильные впечатления жизни. И память ежедневно, ежечасно, а может и ежесекундно обегает их, и даже во сне… а может особо значительно, что во сне…
И мы постоянно чувствуем единство судьбы с тем человеком, который шел через время, шел, шел – и это, оказывается, я…
***
тогда зачем…
Перечислю ряд причин, который вызывают во мне печальные чувства — по восходящей к концу списка.
1. через пятьдесят лет России в настоящем составе не будет
2. через пятьсот лет русского языка не будет
3. через пять тысяч лет человечества не будет
4. через пять миллионов лет жизни на земле не будет
5. через пять миллиардов лет солнца и земли не будет
6. через пятьдесят миллиардов лет Вселенной не будет.
…………………………………………..
Чем ниже по списку, тем сильней горе и печаль.
Если Вселенной не будет, то я зачем был?
А если скажут – «проживешь еще пять лет», то слегка вздрогну, но завтрак съем без колебаний.
А если скажут, «десять гарантируем», то весело побегу по своим делам.
***
осыпь при луне…
Когда я начал рисовать, мой учитель, глядя на портрет, спросил:
- Вот это здесь — зачем?..
Это была щека. Я ответил:
- Это еще и каменистая осыпь при луне.
Он кивнул — «зрительные ассоциации, вот главное…»
***
исчезла картинка…
На ней три женщины у магазина. Тихо, ничего особенного не выбросили с утра. Так говорили тогда – «выбросили», если на прилавках что-то появлялось. Бросали из окошка, а перед окошком куча народу, и все рвали добычу… Забыли?..
А картинка исчезла, я ищу ее. Продал кому-то знакомый кооператив, лет 15 тому назад. А я ведь просил выставлять, но не продавать. Разводят руками – прозевали, ведь аукцион!.. Хотели между собой поиграть, показать работу, а она в миг улетела.
Оргалит кривой, с дефектом, кто знал, что вещь получится… Где же она? Вариантов куча, и все хуже. На той зеленый не так шибает, суровей он, погрязней…
Женщины у магазина. Тихо.
Вот, ищу… Просил ведь — показывать, не продавать…
***
Ксерокс и Зося…
Пока Зося не поест, Ксерокс сидит рядом, смотрит в окно. Большой черный кот, лохматый, всю жизнь на улице прожил. И Зося с ним, маленькая, злющая, тоже черная…
Любовь на всю жизнь.
Умер Ксерокс, ушел в подвал, и умер. Я нашел его, положил в ящик. Мороз, он окоченел, черная шерсть заиндевела, а глаза — смотрят. Земля закоченела тоже, я не мог закопать кота. Принес на балкон, положил ящик, прикрыл. Пока мороз, полежи с нами, Ксерокс. Каждый день выхожу на балкон, зову друзей поесть, и Зосю, конечно. Они пробегают мимо ящика, спешат к еде. А я говорю Ксероксу — «не думай, не оставлю твою Зосю».
Все понимаю, знаю, что нет его, а все равно говорю.
***
Крылов — и Тринчер…
Был у меня друг Василий Александрович Крылов, физик, он у Вавилова-физика еще до войны собрал первый в России ускоритель частиц. Потом стараниями своих друзей-физиков был отправлен в лагерь, далеко на север. Вышел еще не старым человеком, но стоявшие высоко академики-предатели держали Васю подальше от столиц, чтобы их некрасивые поступки не стали известны. Путь в большую науку был закрыт ему. Были и такие, кто хотел помочь, но эти всегда слабей.
Через много лет, добравшись-таки до хорошего Института, В. А. решил доказать свою веру, в которой укрепился на Колыме, спасаясь жеванием еловых иголок. Он верил, что малые дозы ультрафиолетовых лучей, не рак вызывают, как большие, а наоборот — способствуют жизни. И его, Василия, телесная и духовная крепость объясняется еловыми иголками и малыми дозами облучения. Он начал исследовать на себе, раздобыв небольшую ультрафиолетовую лампу, разработал контроль, измерения доз. И то же самое делал в Институте на водорослях. Водоросли не захотели поддержать открытия. Вася честно вел статистику, и ему всегда не хватало какой-нибудь единички для доказательства. Зато в опытах на себе он преуспел — жил, несмотря на подорванные почки, до 91 года. Но как ученый понимал – не доказательство: его сестра пережила три страшных голода — российский, колхозный и послевоенный, а жила 95 лет, и вовсе не при малых, а при самых опасных дозах ультрафиолетовых лучей на колхозной работе.
В. А. был честен, и вера его подточилась. Печалился человек, но циферки ставил честно.
Другой человек, не друг мне, его звали Тринчер, он тоже долго жил в лагере, как немецкий коммунист. И он еще там решил, что у биологии особые законы, им подчиняется все живое. Достижения генетики и биохимии прошли мимо него, он верил в Живую Силу. Он был новым виталистом. Но не был честным человеком — брал формулу какого-нибудь Шредингера, и путем путаных рассуждений да нечестных умозаключений вводил в нее коэффициентик, нужный, как он говорил, для жизни…
Долго и нудно его разоблачали, а он, отступая, втыкал свой коэффициент в другое место… Наконец, он всем надоел, благополучно умер, и был забыт со своими придуманными коэффициентами. Лженаука умирает со смертью своего создателя, не раньше — ведь ни один серьезный ученый не положит свою жизнь, чтобы побороть этого летучего голландца, свои дела дороже.
Вот, собственно и все. Еще два слова о тех, кто считает земную жизнь корявым коротким отростком бесконечного сияющего пути. Часто они неплохо здесь устроены, истово живут, и столько сил кладут на жизненное устройство, что разговоры о вечной жизни остаются в разговорах. И пахнут фальшью.
Но это уж совсем между прочим сказано.
***
приколите бабочку…
Прекрасна жизнь или ужасна — к качеству искусства отношения не имеет. Жизнь и такая, и другая, и третья — всякая, важно, насколько вы в своем убеждены, и можете до читателя — друга, собеседника, спорщика, — свою правду или неправду волнующе и страстно донести. А если Вы свою истину как бабочку – повертим и так, и сяк, посмотрим отсюда, оттуда… ах, красота!.. Полюбовались… и прикололи в альбом… Тогда на что надеетесь? Получится то, что хотели — десерт к реальности. А потом говорят — «писатель больше не властитель дум…» Но это еще цветочки. Эра возрождения и разума позади, властвует госпожа Альбина, привораживающая к реальности по фотографии. При чем тут властитель дум, Вы собеседника-спорщика и друга-врага теряете…
Но если глубины и драмы не хотите, то получите, о чем мечтали — светский разговор о ненаписанной книге или легкое подражание прошлому времени.
Завороженность реальностью: люди вдруг сообразили, что быть богатым и здоровым лучше, чем бедным и больным. Вроде и раньше знали, но не так весомо, зримо, убедительно, и возможностей меньше было… Даже неплохая идея, если становится идеей фикс, может привести к торжеству хамства и убожества…
***
красота – вздор…
Когда я учился в Тартуском Университете, философию нам преподавал Столович. Толстенький жизнерадостный малый, он занимался эстетикой. Даже написал книгу о том, что такое красота, объективное ли свойство материи или так себе нечто. Сейчас бы сказали – виртуальное… Его тогда ругали… непонятно за что, ведь он считал красоту свойством объективным. Зато прославился на весь Союз, и даже второй философ, Блюм, завидовал ему, хотя занимался куда более важным вопросом — теорией революций.
Мне, как и всем студентам Столовича, пришлось прочитать его книгу, иначе зачет повис бы в воздухе: толстячок не был мстителен, но обижался, если его труд не уважали.
Эта книга что-то у меня в голове оставила, хотя совсем не то, что хотел Столович. Я так и не поверил, что есть «объективная красота». Но есть свойства — картин, текстов, музыки, которые у людей, чувствующих культуру, вызывают восторг, у некоторых дыхание перехватывает, а одна женщина убеждала меня, что при виде прекрасного что-то (или кто-то, может, автор?) хватает ее за горло и цепко держит…
В конце концов, я перестал думать об этом, занялся более достойными делами, как тогда считал.
А потом вдруг начал писать, рисовать, и все равно не думал, в основном чувства кипели-бурлили…
Потом я постарел, стал писать-рисовать реже, хотя умения прибавилось: когда что-то научаешься делать, то это не всегда хорошо. Теперь у меня появилось время думать, и я вывел для себя несколько свойств — одинаковых и для текстов, и для картинок, — для любой «вещи искусства».
Это простые свойства, присутствие которых в значительных количествах и вызывало во мне… нет, не «чувство прекрасного», я по-прежнему не знаю, что это… — вызывало необузданный восторг, потому что я был человеком далеким от размышлений, и еще более далеким от спокойного любования, разглядывания… я не эстет… ВОСТОРГ! — другого слова не подберу. Восторг вызывает вовсе не «красота»: красивенькие и довольно бессмысленные словеса, эффектные сравнения давно стали банальностью, и сейчас быстро осваиваются рекламой. В ней такие перлы красивости, что лучше бы авторам писать голо-голо… или точно, прозрачно-точно… или до бессмысленности страстно… Ну, не знаю, но Столович в моих глазах совсем съежился, хотя был довольно мясистый мужчина…
Так вот, три слова я выделил для себя, и за много лет ничего другого не придумал. Творческая вещь должна быть Цельной. И Лаконичной. Без лаконичности цельность не воспримется. А третье слово — Выразительность. Написанная картина, если хороша, сначала легко вливается в глаз, вплывает со своим светом, тьмой, а потом… застревает где-то между гортанью, началом пищевода сверху и верхней частью грудины снизу — и это чувство бывает утомительным и тяжелым. Цвет, слова, звуки – у них должны быть такие негладкие, шероховатые, иногда острокрючковатые части и стороны, которые, зацепившись за что-то внутри нас, приводят в движение давно проржавевшие зубчики и шестеренки, и это внутреннее движение… оно распространяется на весь организм, и я начинаю вибрировать, дрожать, произносить что-то нечленораздельное, но по-русски… плакать, — а потом чувствую — могу, наконец, дышать полной грудью, как ни банально звучит, именно ею, полной… и уже не так, как раньше. Мне уже не скучно жить, вернее, скучность реальности никуда не девается, но не касается меня! — и точка. Когда я в шестнадцать пил с братом спирт, то ощутил впервые примерно такой же отрыв, правда, он скоро кончился… а искусство… оно… и так далее.
В общем, красота — вздор, вопросы вкуса нас не должны волновать. Если вы сильны и безоглядны, то люди воспримут и ваш вкус, и слова, и звуки, и ритмы… И все само собой пойдет, само собой…
***
такая идиллия…
Чем я не Робинзон, если недавно дикари поймали и съели моего друга Пятницу?
Мохнатый веселый щенок был, друг моего друга сантехника Володи. Ушел погулять и не вернулся. А через два дня хозяин нашел шкурку, это как?
О чем мечтает Володя? Вырастить, конечно, такую собаку, чтобы съела всех местных алкашей.
- Со всеми не справится, — говорю ему.
- Есть такой пес, из монгольских степей, он всех порвет.
И начнется война.
А потом камням, деревьям и земле все это надоест.
И город провалится в подземное озеро.
Но это уже было!
В повести «ЛЧК», двадцать лет тому назад. Вот так живешь, думаешь о сегодняшнем дне… и вдруг вспоминаешь – да ведь уже написал, и давно!..
Правда, в той повести не ели собак. Зато уничтожали черных котов, как источников вредоносного поля. А собаки не верили в поле, дружили с котами, и гуляли с ними по заброшенному городу лунными ночами. Такая вот идиллия была.
***
русский пес Вася…
Был такой рисуночек, и подпись под ним.
Меня спросили, почему русский, таких псов во всем мире, сколько хочешь.
Такого больше нет, Вася умер. Похоронен на высоком берегу Оки. За рекой заповедник, леса до горизонта. Это наша с Васей земля. Он вырос в России, понимал здешних людей, их повадки, добрые и опасные, наш язык понимал.
Недавно показали по телеку женщину, выходившую замуж девять раз. Она хохотала. Весело сходилась, спокойно без сожаления расставалась. «Никаких обид!»
И никаких привязанностей. Распространенная патология. Эмоциональная тупость, один из признаков скрыто протекающей шизофрении.
Некоторые уехавшие из России сейчас — талдычат про «совок», ужасную власть, бедность и грязь, грубость и обиды… Кто с ненавистью, кто с презрением. Можно только пожалеть людей, проживших лучшие молодые годы, учившихся, любивших… а запомнивших — совок, грязь, нищету…
Течет наша река, над ней на высоком холме Вася лежит…
Что с собой увезли, то имеете, после детства да молодости новое прирастает туго.
Мы и есть то, что носим с собой.
***
обратное возможно…
Рисовать можно чем угодно, на чем угодно… и даже не рисуя — рисовать. Мне говорил старый художник – «рисование в голове, идешь по улице, и все превращаешь в рисунок. Это главное».
Если хотя бы чуть-чуть обратное происходит — со зрителем: рисунок с его жизнью сливается, то это что-то значит…
Относится и к прозе.
***
легенда о натюрмортах….
Писать натюрморты нервное занятие.
Каждый предмет или тело занимает в пространстве место, которое не может быть занято другим предметом или телом. Основной закон жизни, если хотите. Пока мы живы, наше место никто, ничто занять не может, когда умираем — прорастаем травой, землей… Напряжение между вещами, по мере вникания-вглядывания все нарастает… Где свобода? Только силовые поля, да связи вещей. И если даже лежат — раскидисто, стоят спокойно, вальяжно… Все равно! — никогда не забывая о соседе… друге, враге — неважно: есть вещи поважней дружбы, вражды — отталкивание, притяжение… Врастание…
При видимом спокойствии, все напряжено, проникнуто взаимным дружелюбием или отрицанием. Трагедия спички. Предательство карандаша. И нет ни капли — без-раз-личия. Живые вещи — натюрморт.
***
тьма окружает…
Бывают дни, когда ничего хорошего не происходит, одна дрянь. С утра и до конца дня.
Соседского кота отвозил домой на восьмой этаж. Ему не пробиться самому, доходит раз в два дня, а хозяевам и горя мало. Если вижу, он внизу мается, беру и везу на лифте наверх. А тут попалась тетка, их соседка, говорит, -»зачем Вы его везете, он нам не нужен!» Я молчу. Она продолжает, и продолжает…
Я говорю ей – «помолчи, с тобой не разговариваю».
Она испугалась, замолчала.
Отвез кота.
Так день начался.
Пропал большой черный пес, которого мы зимой спасли, отогревали у себя в подъезде. Искал. Шестой день Черныша нет.
И работа неприятная попалась, трудный перевод.
О книге думал, и напрасно — слов много, а стержня нет. Зачем бумагу загрязнять ежедневной суетой?..
И вот уже вечер недалек. И снова спать?!
В такие вечера чувствуешь, как нас окружает, придавливает тьма — избитых истин и хитроватых неумных людей. Только они-то думают, что умные и правильные, а жизнь их вотчина.
Если сделать ничего не в силах, то стоит вспомнить что-то хорошее.
Есть у меня одна картинка, пастель на черной грубой бумаге. Набросок, в сущности, небрежный, случайный, ничего особенного в нем. А вот почему-то греет. В такие вечера я ставлю его перед собой, пусть до утра со мной побудет.
Еще есть у меня петух смешной, рыжий. Если его прижать слегка, он трижды хрипло кукарекнет. Рановато для петуха? Ничего, пусть голос подаст.
И пес, может, услышит — придет домой…
***
интеграл или цикл?..
Жизнь все больше напоминает мне интеграл по замкнутому контуру. Вернулся туда, откуда вышел – и можно сказать, ничего не произошло.
Но порой еще спорю с самим собой, убеждаю, — нет! Жизнь напоминает цикл Карно, который, придя в ту же точку, все-таки совершает работу, изменяет окружающий мир…
Но все чаще… уже спокойно, без объяснений, оправданий, устало думаю — «ну, и черт с ним… исчезну… концы в воду…»
***
не описать…
Шли от улицы Беломорской, через парк, там остановка электрички в сторону Химок.
Шли с Васей, щенком. Меня убеждали, что он кавказская овчарка. И я ему говорил, расти скорей, порода обязывает. А он всё не спешил…
Вырос, и оказался среднего роста псом, с красивой палевой шерстью, черная полоса вдоль спины. А морда — вылитый леонбергер, мне снова говорили любители пород, — есть такая редкая собака. А мне было все равно, Вася был личностью, я много о нем писал.
Так вот, мы шли и шли, и на перроне увидели серую глыбу. Это был настоящий «кавказец». Он поднял огромную голову, посмотрел на Васю — и отвернулся. А Вася даже не испугался, он был потрясен…
Недавно прошел дождь, на перроне блестели лужи. Вернулись домой, и я нарисовал картинку. На ней перрон, лужи, капли дождя на проводах… но нет ни Васи, ни того кавказца. Понял, не сумею такую встречу описать.
***
хотя безопасней…
Мой шеф поехал в Германию на конференцию, а вернувшись, со смехом рассказывал нам, как в час ночи на безлюдном переходе, при полном отсутствии машин, стоял немец и ждал зеленого света. И мы все смеялись.
Приехав в Серпухов на электричке, мы сигали с перрона и бежали через пути на автобус, пренебрегая переходом. Собственно, автобуса не было — крытый грузовик с привинченными скамейками вдоль бортов. Карабкались в кузов по железной лесенке. Час трястись по морозу было не слишком уютно.
Привычка бежать через пути неистребима. Это опасно. Но стоять на безлюдной улице и ждать зеленого света по-прежнему кажется мне верхом идиотизма. Хотя благоразумно.
***
кошки, люди…
Кошка-мать сильней любит сыночка, чем дочку. Когда котята подрастут, сыну все прощается, а дочери — шипение да оплеухи достаются. Кот снисходителен по отношению к котятам своей масти. Непонятное поведение вызывает страх или агрессию окружающих зверей, бьют и гоняют того, кому уже досталось. Похоже, да?.. Читать по глазам у людей и зверей одинаково легко. Старая кошка, чтобы не показать зависть, нетерпение или гнев, медленно прикрывает веками глаза. Кошки могут любить хозяек не меньше, чем хозяев, но только не во время течки. Кошки кокетничают с мужчинами также как с котами.
***
про пирамиды…
…египетские пирамиды — из камней не выше человеческого роста…
***
вежливость королей…
Бабка в повести говорит мальчику — «должен не бояться…» Она не говорит «не должен бояться», так сказала бы другая бабка — другому мальчику.
***
правило эксцессов…
Лучше сразу съесть килограмм конфет, чем десять дней съедать по сто граммов. То же относится ко многим другим сферам человеческой деятельности.
***
Лазарь Берман…
Я слушал его в Серпухове, в почти пустом зале лет двадцать тому назад. Ему было чуть больше пятидесяти, но выглядел он старше. Он меня поразил ясным пониманием того, что играл. И мне показалось, ему все равно, сколько человек в зале. Если б никого не было, он играл бы также.
Я подумал тогда — вот как надо писать, рисовать…
***
внутреннее дело…
Не люблю театр.
Вроде бы похоже, на сцене герой умирает, и в повести тоже, одинаково всерьез.
Пока занавес не опустится.
Потом все другое. В театре зажигают свет, выходит актер, жив-здоров, раскланивается, ему аплодируют… Игра закончена.
Я против.
Повесть кончается, занавес опущен, герой лежит на полу. Он не воскреснет под аплодисменты, убит всерьез. Тишина, темнота…
Все ушли. Он кое-как поднимается, ковыляет в свою нору, по дороге соскабливая с щек грим, превращаясь в автора. А что с ним происходит дальше… Внутреннее дело, не на людях оно происходит — для читателя герой умер, история закончена. Автор невидим, недоступен, связь его с героем остается тайной.
Оттого и не люблю театр, поначалу он всерьез, а в конце, при ярком свете, говорит – «понарошку я!..»
***
451…
Без огнеметов и железных псов постепенно входит к нам «451 градус по Фаренгейту».
Происходит вытеснение сложного простым, глубокого — поверхностным, нервного и драматичного — туповатым оптимизмом. И все-таки, прогресс: в 84-ом мне виделись подвалы, а теперь — лужайки, люди собрались у костра, каждый что-то помнит еще… Разве не лучше стало?..
***
все равно хорошо…
Как говаривал Фаворский, когда после долгой работы заказ на иллюстрации срывался, книжка не выходила:
- Ничего, зато покомпоновали…
***
кинетика против…
Два гиганта-жука сцепились в смертельной схватке, соревнуются за право оставить потомство. Тем временем, к самке подползает небольшой, но быстрый жучок, и совершает свое нечестное дело. Известный пример, скорость силу побеждает.
Учет скорости требует тонкого подхода, всего не вычислишь, ход событий предвидеть… ох как трудно… Если б природа подчинялась честной классике, то жучиха бы терпеливо ждала, отвергая мелких проныр, пока не победит наилучший. Этого нигде нет.
И потому лучше не толкаться в очередях, а сидеть в своем углу, делать свое дело…
***
не о чем?..
Есть два типа писателей, нормальные и ненормальные. Разумеется, промежуточных большинство, но стоит выделить полюса.
Нормальными были Бальзак и Жорж Санд, они писали тысячи страниц о том, что знали, видели. А если нормальный писатель не знает, то идет в библиотеку, изучает материалы, разговаривает с людьми, пытается понять, как все было. Его интересует реальность, и даже если он выдумывает, то старается объяснить реальность на придуманном примере.
У такого писателя, независимо от таланта, нет вопроса — о чем писать.
У ненормального писателя главная проблема — «ПИСАТЬ НЕ О ЧЕМ». Так ему постоянно кажется, пока, наконец, не выжмет из себя несколько страничек. Я уж не говорю о романах — томов ему никогда не написать. Что делает такой писатель, я бы мог рассказать на собственном примере, но это нескромно, пожалуй… Скажу только, что главное — представить себе, пусть одну сценку, но важную!.. Ее не выжмешь умственным усилием – не получается. Значение ничтожных намеков, внезапных мыслей, особой детали, картинки перед глазами, слова, сказанного за спиной, — становится решающим…
Поэтому ждешь, сам не зная чего, а вещь все не складывается, не начинается…
***
облегчение…
Два мужика на скамейке.
- Я уснул?
- Уснул.
- И не брякнулся!
- Не, ты не брякнулся…
Впервые за целый день слышу пусть не очень новое и разумное, но все же — не про «бабки»…
***
десять минут…
Кто-то выбросил двух котят, теперь они живут в подвале, играют под окнами. Им примерно полтора месяца, один серенький, другой белый с черными пятнами. У белого глубоко рассечена губа, но заживает. Худые, но веселые. Кормит их парень с четвертого этажа, добрый алкоголик. Приносит им все, что имеет, вермишель с кусочками колбасы. Пищевые привычки людей неисправимы — ничего нет в этой колбасе, а стоит сто рублей, но вот привыкли…
Вчера принес котятам вареной рыбы. Они не боятся людей — жили дома, подбежали, набросились. Я сидел на корточках, смотрел. Ели жадно, особенно серый — дрожа от нетерпения… вытягивает шею, глотает кусками. Белому немного губа мешает, но все равно ел. Еды было много, понемногу успокоились.
Сидел, смотрел, как котята едят. Ни о чем не думал, просто смотрел. Наверное, минут десять прошло. Нет лучшего занятия, чем голодных кормить.
Этих минут на день хватает. Достаточно, чтобы прожить день.
***
единомышленников ищет…
После выставки сосед спрашивает – «Ну, продал?»
Не верит, что продавать не хочу. Зачем тогда выставлять? Действительно, вопрос. Известный галерейщик не понимает тоже — выставка для известности художника — раз, для коммерческого успеха — два. И вдруг — не нужно.
Человек из КГБ понимал это по-своему, но ближе, гораздо ближе к истине — «ищет своих…»
***
известный маршрут…
Он назывался «Уют — больница — кладбище»
«Уют» — магазин мебели, остальное понятно.
Потом на месте «Уюта» возник Базар
Рейс отменили, а жаль, было бы даже колоритней.
***
о драмах…
Жизнь каждого существа – драма. Мне говорят, у зверей нет драм. Вранье, люди ничего не понимают. Я вам только одну историю расскажу. Ко мне пришла бездомная кошка Мурка, в мастерскую, родила двух котят. Они умерли через несколько дней. Так часто бывает у бездомных, они изначально заражены всякой дрянью из подвала. Я обычно жду день-два, чтобы кошка поняла — тело холодное, не движется, не зовет, не просит есть. Мать сидит несколько дней, прислушивается, ждет. Потом уходит. Я убрал мертвых, но видимо рано. Мурка начала искать их. По всем углам. И не уходит. Поселилась, и ждет…
Потом забыла, но не совсем.
Год проходит, второй… У Мурки, видно, котят не будет. Тоже бывает, и с бездомными, и с домашними. Ничего не поделаешь, дело тонкое.
У другой кошки, старой моей знакомой Зоси родились котята.
А Мурка… начала воровать этих котят, таскать их по углам, иногда на балкон и даже на улицу. Зося защищает своих, между ними постоянно драки. Зосе уйти нельзя, Мурка сидит, ждет момента. А выгнать ее не мог, такие у нее были глаза. Я видел, как она с расстояние смотрела на котят, как Зося их кормит. Никогда не думал, что такая может быть тоска в глазах. Я у людей такого не видел, хотя много чего повидал. Голая неприкрытая тоска. У людей своя закрытость есть, а у зверей – это ужас.
У Зоси есть старшая дочь, взрослая Тося. Зося видит, что не в состоянии защитить котят, Мурка сторожит день и ночь. Зося зовет Тосю на помощь. Тося теперь в соседнем доме живет, там у нее свой кот. Свой кот — тоже история, быстро не расскажешь. Я знал такую пару, они вместе жили много лет… Так вот, дочь Зоси Тося приходит – и остается в мастерской, сразу уловила, в чем дело. И они по очереди сторожат. Более того, Тося, чтобы успокоить котят, когда Зоси нет, начинает их кормить. У нее не может быть молока, но котята сосут, и успокаиваются. А Мурка все сидит у дверей и смотрит, как бы котенка украсть. Несколько раз удавалось ей, но две кошки сильней, они ее догоняли, отнимали котенка, и выгоняли. Но не надолго… И так продолжалось, конца не видно. Я не знал, что делать.
А потом Мурка нашла себе котенка. У нас гулял один бездомный котик, Максимка, ему месяцев пять. Он своей матери не помнил, не знал. Теперь Мурка не расстается с ним, вылизывает, кормит! Максимка с нее ростом, но вот сосет теперь свою новую мать…
Конец благополучный, но чем не драма была.
***
первый учитель…
Помню, как в первый раз увидел его: он не вошел, а бесшумно вкатился в аудиторию — маленький, коренастый, в старомодном пиджаке, широченных брюках. Он показался мне карликом, с зачесом на лысине, вздернутой головой, светлыми пронзительными глазами… Он ни на кого не смотрел, а только куда-то перед собой, и говорил скрипучим ворчливым голосом. Он постоянно кого-нибудь ругал в своих знаменитых отступлениях, а лекции читал ясно, умело. Он предлагал мне понимание, результат усилий многих гениев и талантов, и я жадно впитывал это знание.
Помню, как впервые явился к нему, чтобы работать на кафедре. Он брал студентов и относился к ним серьезно, как к сотрудникам. Он сидел на диванчике, опустив очки на кончик носа, читал. На столе перед ним возвышалась ажурная башня из стекла, в большой колбе буграми ходила багровая жидкость, пар со свистом врывался в змеевидные трубки… все в этом прозрачном здании металось, струилось, и в то же время было поразительно устойчиво — силы гасили друг друга. А он, уткнувшись в книгу, только изредка рассеянно поглядывал на стол.
- Вот, пришел, работать хочу…
Как он обрадовался!
- Это здорово! — а потом уже другим голосом добавил, склонив голову к плечу. — Что вы хотите от науки? Ничего хорошего нас не ждет, мы на обочине, давно отстали, бедны. Но мы хотим знать причины…
Он вскочил, сложа руки за спиной, зашагал туда и обратно по узкому пути между диваном и дверью, то и дело спотыкаясь о стул.
- То, что мы можем, не так уж много, но зато чертовски интересно!
Я помнил его лекции — каждое слово: он выстраивал перед нами общую картину живого мира, в ней человек точка, одна из многих… Наши белки и ферменты… они почти такие же в червях и микробах, и были миллионы лет тому назад… В нашей крови соль океанов древности… Болезни — нарушенный обмен веществ…
- У меня две задачи, — сказал он, — первая… — И нудным голосом о том, как важно измерять сахар в крови, почетно, спасает людей… — Повышается, понижается… поможем диагностике…
Я не верил своим ушам — ерунда какая-то… больные… И это вместо того, чтобы постичь суть жизни, и сразу все вопросы решить с высоты птичьего полета?.. Значит, врал старик про великие проблемы, что не все еще решены, и можно точными науками осилить природу жизни, понять механизмы мысли, разума…
Он искоса посмотрел в мое опрокинутое лицо, усмехнулся, сел, плеснул в стакан мутного рыжего чая, выпил одним глотком…
- Есть и другое, — он сказал. — В начале века возник вопрос, и до сих пор нет ответа. Мой приятель Полинг хотел поставить точку, но спятил, увлекся аскорбиновой кислотой. Зато нам с вами легче — начать и кончить. Почему люди не живут сотни лет? Важно знать, как долго живут молекулы в теле, как сменяются, почему не восстанавливаются полностью структуры, накапливаются ошибки, сморщивается ткань… как поддерживается равновесие сил созидания и распада, где главный сбой?..
К концу он кричал и размахивал руками, он всю историю рассказал мне, и что нужно делать — он все знал, осталось только взяться и доказать.
- Гарантии никакой, будем рисковать, дело стоит того! Согласны?
- Да!
- Посмотрим, что у нас есть для начала.
Через два часа я понял, что для начала нет ничего, но все можно сделать, приспособить, исхитриться… Теперь уж меня ничто не могло остановить…
У него было несколько смелых идей, мы осуществляли их неуклюжими устаревшими методами, доступными для провинциальной лаборатории, в условиях, когда генетика была запрещена, а над всей биологией нависал Лысенко.
За те пять лет, что я работал у него, я научился многому, но не сделал почти ничего. Он почему-то поручал мне головоломные задачи, в то время как другие студенты измеряли сахар в крови. Он ставил передо мной вопрос, целую проблему, и я в тот же день начинал готовиться к опыту, за ночь успевал, к утру шел на лекции, после обеда ставил опыт, а вечером давал ему ответ. Обычно ответ был отрицательный. Иногда ответ затягивался на месяцы, но мой режим не менялся: я ставил опыт, мыл посуду, готовился к следующему опыту, уходил поспать в общежитие… на следующий день приходил с занятий, обедал, тут же бежал на кафедру, возился до ночи, мыл посуду, уходил, шатаясь, поспать… Соседи по комнате неделями не видели моего лица.
Помню запах вивария, подсыхающего на батареях хлеба, которым кормили зверей… писк мышей, треск старого дерева в вечерней тишине… Я привыкал к высоким табуреткам, учился держать в руках тонкие стеклянные трубочки — пипетки, быть точным, неторопливым, делать несколько дел сразу… Я начал тогда жить. Передо мной было дело, цель, которая полсотни лет привлекала лучших из лучших.
Но с нашими возможностями и методами… Мы были обречены. В результате всей бурной эпопеи, за пять лет, я сделал несколько сообщений на конференциях, причем, по каким-то побочным результатам, все остальное был опыт неудач.
Почему он выбрал именно меня для таких убийственных экспериментов? Думаю, мы были с ним похожи по характеру, и он это сразу понял. Он сам бросался на амбразуру, и ему был нужен помощник, такой же «смертник». Он не хотел заниматься модными проблемами, старался найти свой подход к вопросам в стороне от главного русла, и вносил в них столько выдумки и идей, сколько они, как тогда всем казалось, не заслуживали. А он видел дальше нас…
Он имел вес в своей области, печатался в журнале «Биохимия», что было недостижимо для местных корифеев. Его боялось большинство, уважали многие, не любили — почти все, кроме нас, его учеников. Я восхищался им, гордился, что работаю у него, а он всегда был внимателен ко мне и многому научил.
Когда я был на шестом курсе, он погиб. Убил себя странным ужасным способом, который я почти точно описал в повести «Остров», и больше касаться не хочу. И разбирать, кто прав, кто виноват – тоже не интересно. Я любил этого человека, восхищался им, он многому меня научил, это главное.
Ослепительно яркое апрельское утро. Я, как всегда, пришел в лабораторию, мне говорят — нет Мартинсона… В больнице санитарка вытирала брызги крови, они были везде — на полу, на стенах.
Мартинсон лежал в соседней комнате. Лицо спокойно, на губах улыбка.
Окна настежь, скрежет лопат, глухие удары — с крыш сбрасывали тяжелый серый снег…
Как они там, у холодного тела, сочувственно кивали, эти господа, которые гордятся своей ловкостью — «умеют жить», знают правила, читают меж строк, руководят, приписывают себе чужие труды, или не приписывают и ужасно горды своим благородством… А некоторые плохо скрывали радость… Он был слишком велик для них, и не умел это скрыть, не хотел по достоинству оценить белоснежные халаты, гладкие проборы, важную тягучую речь, статейки ни о чем в провинциальных журналах… — в широченных ботинках, плаще, потерявшем цвет, допотопной кепке, натянутой на лоб, он проходил мимо них, он их ни в грош не ставил. Такие, как он, не вызывают у окружающих уютного теплого чувства, потому что предлагают свой масштаб всему, а у нас свой — себе оставить ступеньку, пусть не гений я, но тоже талант…
Он был молодец, Эдуард Мартинсон, — умный талантливый человек с ужасным характером, не потерявший веру в науку в тяжелое для нее время… и любящий всех, кто ее любил…
***
буйная радость…
Моя мать выросла до войны в Эстонии, в спокойной обстановке, читай что хочешь, и помнила кого? – Цвейгов, Манна да Келлермана, доброкачественная компания. Пробовали Цвейга сейчас?
«Радость, буйная радость разгоралась ярким огнем, взвивалась дерзкими, озорными языками пламени…»
«… где-то под песчаной поверхностью моего равнодушия, стало быть, все-таки таинственно били еще горячие ключи страсти, и теперь, когда случай прикоснулся к ним волшебным жезлом, высоко взметнулись до самого сердца. Значит и во мне, и во мне, в этом осколке одухотворенной вселенной, еще дремало то раскаленное, таинственное вулканическое ядро всего земного, которое иногда вырывается в вихревом потоке вожделения – значит я жил, был живым человеком, наделенным злою и пылкою похотью…»
Попробуйте сейчас так написать.
Скажут – графоман…
А на самом деле — немного другие были тогда люди, до первой мировой войны.
***
одноглазый кот…
Он приходит к дому, где моя мастерская, каждую весну, остается на месяц-полтора, потом исчезает. Много лет. Я выяснял в ближайших домах — никто его не знает, и даже не видел… Значит, именно к нам идет. Все наши его ждут, и с радостью встречают. Коты уважают, кошки до сумасшествия любят. Он меня узнает, и не боится, но близко не подходит.
Возможно кошачий пришелец, а может мессия?..
***
ноги как ноги…
Есть у меня рисуночек, говорили, неплохой. Курильщик на улице, на углу, мимо – люди…
Он лицо спрятал в ладонях, закуривает.
Мне, правда, сказали, с ногой неувязочка – слишком кривая одна нога.
И не такие бывают ноги кривые. Я знавал одного физика, он весной ходил в сапогах, без сапог у нас весной никуда… Так у него такие были ноги, что он голенища надрезал, иначе сапог не надевался.
А мне говорят — кривая…
***
эволюция подлости и добра…
Аркадий, пострадавший от жизни ученый, мучительно думает, отчего не вымерли еще добрые, честные люди, ведь они не имеют никаких шансов выжить в толпе рвущих и грызущих. Что значит выжить с точки зрения эволюции? Дожить до детородного возраста, передать свои гены потомству, и хотя бы обеспечить детишкам начало жизни, чтобы не погибли на стадии гусениц и личинок…
Аркадий, выйдя из лагеря в 50 лет, сразу женился, поскольку хотел свои гены сохранить, согласно теории. И всеми силами встроиться в современную науку, хотя потеря двадцати лет очень весома.
И то и другое он осуществил, но в сильно урезанном и странном варианте. Гены Аркадия все-таки пропали, мир обеднел.
Но не все так печально и неисправимо в мире, как ему казалось. Гений и злодейство совместимы. У главного врага Аркадия, предателя и подлеца, родились здоровые детки, и очень способными выросли. Люди они, правда, так себе, но есть надежда, что в третьем поколении и это как-то «устаканится». Аркадий, я думаю, ошибался. Признаки честности, доброты и порядочности сложны, состоят из множества простых признаков, и потому свободно передаются через подонков и подлецов. Есть ирония истории, есть ирония искусства… и есть ирония эволюции человеческого вида, например, подлец хочет сделать своего сына еще более приспособленным подлецом… но не всегда получается.
***
ужас первого года…
Помнится бессонный ужас перед ненасытностью и бесперебойной работой организма, который притворяется беззащитным, а на деле — явился с железными намерениями всех уморить.
Без отдыха и сна, дни и ночи — заливаешь с одного конца, и тут же выливается из другого…
Любящие маленьких детей, бросайте в меня камни, я вытерплю, бросайте.
***
любимое зрелище…
С удовольствием смотрю рекламу, в ней новый для меня тип человека — «красивый зверёк», и спрашиваю себя, тренировка ли, эта бездумность в глазах, или завидная генетика??
Раньше была девушка с чем-то двойным хрустящим… Да, твикс!.. Блеск! А русский шоколад, из-за которого останавливают поезда на Запад? Остановившиеся глазки эти… и стоп-кран! и назад по шпалам, за русским шоколадом!..
Перешагнули грань правдоподобия, и сразу занятно стало.
А что, запомнился же Фурман в рекламе банка «Империал», хотя где сейчас этот банк…
Есть и смелые перлы, например, про туалетную бумагу:
«… так мягка, что ей можно доверить самое дорогое»
Ничего, кроме правды…
Есть и погрубей, например, «если не хочешь в глаз получить, надо ей новую шубку купить…»
В общем, на любой вкус.
Но одного не пойму, зачем, зачем убрали Таню Масликову из сводки метеоцентра, и поставили толстого профессора?..
Погода потеряла всю привлекательность.
***
туся и масяня…
Туся и Масяня не ладят. Тусе восемь лет, худая трехцветка – черный, палевый и яркий розовый на ней мелкими пятнышками-мазочками, а мордочка — вылитая Нефертити. Но больная – язвенница, нервная, и не может терпеть несправедливости и хамства. А Масяня большая красивого мышиного цвета молодая кошка, ушки круглые, кончики отмерзли в самые холода. Мы ее тогда спасли, крошку, потом оказалось, не совсем крошка, от голода не росла. Быстро выросла — разбойница, глаза желтые… когда злится, косит одним глазом, и веко дергается. Со всеми она неплохо, потому что уступают, а Туська не может уступить. Хотя на многие наскоки не отвечает, рычит и убегает. Но наступает момент, когда ей становится невмоготу. И она, метя по линолеуму хвостом, сгорбив спину подступает к Масяне, и тоненьким голосочком спрашивает – «ты чего???»
Масяня на самом-то деле не всерьез, ей кажется, так интересно погонять старушек!..
А тут видит, старая кошка не шутит, вплотную подступила – ты чего?
А я – ничего… А я просто так… – Масяня отвечает, и боком, боком… Спасается. И долго потом сидит в уголке, молчит…
А мы с Туськой сидим. Она не любит, когда гладят по голове, зато разговариваем мордами и носами. Потремся, и понемногу успокаиваемся.
- Брось, Туся, я говорю ей, — здоровье дороже, а то снова язва откроется… Ну ее, Масяньку, дура она еще…
Да-а, Туся вроде соглашается, но до очередного раза. Снова вспылит. И надежда только на то, что повзрослеет Масяня, поймет, что старших уважать надо…
***
о своей норе…
Интересней всех люди, вытолкнутые из колеи, которая пусть размыта местами, но все-таки довольно определенная канава. С тем, что канава, не согласятся почти все, располагающие жизненным комфортом, я вижу их заносчивые лица в проезжающих машинах. Поплевывают из окошек. Ну, пусть, назовем это… нескончаемо длинной кормушкой, и по мере жизненного продвижения, она все расширяется, углубляется…
Мне недавно говорили – творческому человеку тяжело жить. Не могу согласиться, жить не тяжелей, чем всем. А вот уходить от реальности нужней, и это тяжело. Трудно без длинного узкого хода к себе, и чтобы в конце — нора, в ней тихо, темно… Раньше людей, создающих новое, загоняли в такие норы, а теперь они и сами рады, только бы подальше от идиотского веселья, игр, лотерей, да пирушек этих, да чванства на пустом месте… А торжествуют приспосабливающие новое к обыденной жизни, владельцы технологий. Им кажется, что именно они создают новое, потому что постоянно его умножают, и пьянеют от своей силы и удали…
Но иногда им приходится все-таки заглядывать в полутемную пещерку, и нетерпеливо спрашивать:
– Ну, как?..