КУКИСЫ (заметки, эссе, рассказики) (3)
привет, Сизиф!..
Падение камня куда интересней втаскивания в гору. Хотя именно втаскиванием занимаемся бОльшую часть времени. Наверх тащить — будни реализма. А падение камня — драма, экспрессионизм.
***
скорей домой…
Приходит зритель на выставку — на светлых стенах в просторном зале висят, вычищенные, прилизанные, в приличных рамах — картины. Зритель ходит, смотрит, радуется или негодует… а картины молчат, терпят безобразие.
Наступит вечер, закроют двери, придет в зал художник, зажжет свет в далеком углу, идет по залу, почти темному. Пусть картинки отдохнут…
-Ну, как, ребята, надоело?
- Скорей бы домой…
Наконец, наступает этот день, возвращаемся в мастерскую. Все по старым местам, по темным, грязненьким обоям, зато своим. Над лежанкой, над столом, по всем углам и закоулкам. И тишина…
Здесь наш угол, берлога, общий дом. Хорошо.
***
дело – труба…
Сезанн все время рисовал одну гору, наверное, в окрестностях его города других не было. У нас гор ни одной, зато есть труба. Каждое утро выхожу на балкон, смотрю на трубу, и сразу определяю направление ветра…
Лет сорок тому два академика летали на вертолете, выбирали место для научного центра. Им предлагали к Москве ближе, и речка рядом, и лес… Но речка называлась МОча, не мог же Академгородок стоять на мочЕ! И они нашли другое место — на самой макушке высокого холма, выше в Московской области места нет. На склоне холма барин когда-то выстроил себе усадьбу. Не дурак, дом был защищен от ветра. Академики думали о названии, и действительно, звучало гордо — Пущино на Оке. Зато город продувается всеми ветрами…
Но пока Академия имела средства, в городе строили дома и давали ученым жилье бесплатно. Потом захирела Академия, бросила Институты, бывшая институтская обслуга правит городом, а ученые разъезжаются по разным странам.
Но темными вечерами город по-прежнему красив. Пущино на высоком берегу Оки. И труба, единственная в городе.
***
не вернуться ли…
Как хорошо, что не маслом начал писать картинки. Если бы маслом, то мазал бы и мазал, удовольствия много, мучения никакого. А в начале полезно помучиться немного. И у меня такая возможность была — казеиново-масляная темпера. Подарили. Пока всю не истратил, о другой технике не помышлял.
Ох, эта темпера… Трудно смешивается, не размазывается, тут же впитывается в картон, исправлять тяжело… Приходится думать, что у тебя на кончике кисти, какой цвет…
Темпера задержала меня в начале, чтоб не слишком спешил, и это хорошо.
А потом понял, темпера не для меня. Начал смотреть на масло. Мощная техника, неуемная, страстная, много в ней звериного чувства… По уши влез…
А теперь думаю — не взять ли темперу…
***
все равно ложь…
Иногда найдешь котенка, вылечишь, откормишь, но в мастерской его судьба определена — он быстро освоит путь на землю. Держать их взаперти нет возможности. Далее жизнь его будет интересней, нормальней, чем у зверей, запертых в четырех стенах — он научится лазить по деревьям, прятаться в траве, подкрадываться к птицам… он будет свободным, а захочет поесть, вскарабкается наверх, ко мне. В холода отсидится у полутеплой батареи на кухне.
Все бы хорошо, если б не люди и машины. Эти свободные звери до старости редко доживают. Поэтому я пытаюсь их отдавать в дома.
Но прощаться тяжело, и жизнь, которая у них будет, мне не нравится.
И я каждому говорю — «прости, но так тебе спокойней, безопасней, сытней…»
И презираю себя, потому что не верю в то, что говорю. Для себя такой жизни никогда не выбирал.
С картинами точно также, знаю, у чужих им лучше, чем в холодной мастерской, но все равно, избегаю встречаться с ними — не хожу, не смотрю…
***
открывая двери…
Кошка открывает дверь, толкает или тянет на себя, при этом проявляет чудеса изобретательности, заново изобретая рычаг.
Но закрыть за собой дверь… Никогда!
Но этого и многим людям не дано.
***
одна и сто…
Искренность – форма бесстрашия. Бывают и другие формы, например, ярость неразумная, благородные порывы, самоотверженность… да мало ли… Искренность — форма бесстрашия, которая к искусству имеет самое близкое отношение. А вычурность формы, нарочитая сложность, высокопарность, грубость, словесный понос, заумь, выдаваемая за мудрость, ложная многозначительность — все это формы страха. Что скажут, как оценят, напечатают ли… в ногу ли со временем идешь или отстал безнадежно… Достаточно ли мудро… И еще сто причин.
Вопрос искренности центральный в искусстве, потому что без нее… Можешь дойти до высокого предела, но дальше ни-ни…
***
ты лишний…
Поздним вечером я заснул перед компьютером, в глубоком кресле заснул.
Проснулся, экран гудит, пятый зловещий час. На темно-синем фоне желтая табличка. На ней черными буквами, шрифтом корявым «бетина скрипт» написано:
«КОНФЛИКТ!»
А внизу меленьким «таймсом» поясняется — «Вы лишний, под этим номером другой человек»
Вот так. Значит, меня уже не надо никому. Новый человек появился, в нем мои черты. И что-то современное добавлено. Чтобы не было новому скушно и тоскливо, как мне. Мир куда-то бежит, а я стою. А может в обратную сторону тащусь…
Наверное, подлый враг проник, троянец коварный, только и ждет, чтобы я перед ним распластался – «O.K.! O.K.!»
И жизнь засуетится без меня.
Нет, только не O.K.! Что угодно, но не это похабное словечко!
Фигуру из трех пальцев ему! Может старинное заклинание поможет?
Не дрогнул враг, усмехается — «что мне твои три пальца…»
Сижу. Говорят, вся жизнь проносится. Врут, путного — ничего …
Но, может, не все потеряно?..
Есть еще стоп, стоп!..
Табло пискнуло, исчезло, экран погас.
За окном светлеет.
***
наш замечательный…
Когда позарез нужно похвалить, а не хочется, говорят — «замечательный…»
Наш замечательный мастер. Наш местный гений…
А теперь говорят – «культовый» писатель. И я тут же вижу огромный зал, сцену и беснующихся девок, качающихся, машущих руками.
***
особые книги…
Хороших книг много, но есть особые, они встраиваются в основу личности, в фундамент.
У меня было таких пять-шесть книг, о двух хочу сказать.
«Робинзон Крузо». Я не умел еще читать, начала читать мне мама. А потом родился братец, и мама сказала — «времени мало, теперь сам.» Может, время она бы и выкроила, но сделала важную вещь. Мне было пять лет. У меня появилось огромное желание узнать, что дальше, ведь меня только что выбросило на необитаемый остров. Но я знал еще не все буквы. Пришлось потрудиться, но книгу прочитал. А добравшись до конца, вернулся к началу, и прочитал снова, полностью сам.
Прошло больше полусотни лет, и я написал повесть «Остров», в которой картина необитаемого убежища снова возникла передо мной. Но многое за это время изменилось. Мой взгляд на необитаемость стал гораздо печальней…
Вторая книга, которая повлияла на мою жизнь, — знаменитый труд врача, психиатра Фореля. «Половой вопрос». Она стояла на полке вместе с другими книгами отца. Он умер, когда мне не было одиннадцати. Мама не могла мне помочь, да у меня и в мыслях не было, спрашивать у нее…
Я начал изучать Фореля с 11 лет, и закончил в 16. Эта книга избавила меня от многих мифов двора и улицы, и я благодарен старику Форелю, который через сотню лет протянул мне руку.
Я знал ее почти всю наизусть.
«Когда женщина перестает сопротивляться или сама склоняется к совокуплению…» — писал в конце 19 века все повидавший старый врач. И это звучало музыкой для отроческого слуха — «надо же, сама — склоняется!..»
Многие наблюдения Фореля сейчас выглядят наивно, хотя он побывал везде, знал все о тогдашней жизни. Он нигде не врет, ничего не скрывает, но время изменилось. Нравы ужесточились. Нравы стали грязней. Даже проститутки тогда были чище и нравственней многих современных, вполне приличных с виду женщин. Да и мужчинам сегодня нечем похвалиться.
***
дураки, дураки…
У меня есть знакомая, двадцать лет знаю. Городок маленький, но у каждого свой маршрут, редко встречаемся. «Привет, как дела?..»
И я всю жизнь думал — чертовски умна, мало говорит, но каждый раз в точку. Что-то очень простое выскажет, но не промахнулась ни разу.
И так двадцать лет…
Вчера встретил, и вдруг разговорились. То, сё… И я вижу, она же глупа как пробка…
Долго можно продержаться, если помалкивать умеешь.
В вечеру мысль расширилась. Вот сидит читатель, помалкивает, читает себе, читает. А писатель перед ним разливается. Читатель думает — вот дурак… И в самом деле, стоит написать чуть подлинней, глупость моментально вылезает. Опасность работы писателя — ни от кого не скроешь, что дурак…
Писатель устал, пошел гулять под дождем… ходит, бродит.. А за окошком в теплом уголке читатель — сидит, читает…
***
лисенок и волк…
Когда-то мне говорил суровый Волк из племени виннипегских волков, с рваным шрамом на сизой от перепоя щеке:
- Молчи, лисенок, и слушай… Жизнь дается один раз, пережить ее никому не удавалось. Сначала она — яркое окошко, за ним диковинно и страшновато. Потом — полянка, катаешься по ней щенок щенком… Потом она — горка, со свирепой серьезностью карабкаешься… И оказываешься — в ущелье с отвесными стенами, путь тебе только вперед. А в конце — труба, тебя сливают в отходы, удобряющие землю. И это неплохо, подумай, лисенок, твой прах послужит растениям подмогой, а твое последнее дыхание, легким паром поднимется ввысь, освежит усталую птицу, которая летит домой…
Красиво сказанул…
Добавлю, мне было семнадцать, а Волку — двадцать два, я был на первом курсе, он на пятом.
***
некоторые кошки…
Молодые коты и кошки приносят бумажку. Я бросаю, они бегут за ней, хватают зубами, когтями, ловко подбрасывают… а потом несут ее ко мне в зубах, чтобы снова бросил. Некоторые кладут бумажку передо мной, другие делают вид, что принесли не мне, положат поблизости и отвернутся. А сами следят, возьму или не возьму. Так мы играем.
Ими надо восторгаться, не забывать хвалить, иначе играть перестанут.
А к году почти все перестают, скучнеют, у них проблемы переходного возраста — их не признают ни коты, ни кошки.
А потом они начинают презирать глупые простые игры.
Но некоторые кошки играют всю жизнь.
***
все для нас?..
Читаю:
» О мудрости Иеговы свидетельствует даже состав морской воды…»
Речь идет о фитопланктоне, вырабатывающем половину кислорода, которым мы дышим.
Ощущение плотной перегородки между нами. С понятной мне стороны — пытаются исследовать, понять планктон… и приспособить к собственным нуждам. Тоже не лучшее отношение, пусть живет планктон как ему хочется… Но все-таки — понятно.
А с другой, совсем непонятной стороны — хвалят Иегову за то, что, видите ли, создал — для нас! — такой планктон…
***
бывает разговор…
да? — да!
нет? — нет!
Точный вопрос — точный ответ.
Но бывает, один с точным вопросом, а другой… ставит свой вопрос, и на него отвечает.
Так часто общаются творческие люди. Каждый озабочен своим вопросом, своим ответом. Плодотворное занятие, но при чем здесь общение, трудно понять.
***
одна картинка…
Висела на первой выставке в Манеже, «АРТ-МИФ». Год забыл, давно. Я пришел посмотреть. Увидел, прошелся по огромному помещению (потом оно сгорело), вернулся, еще раз посмотрел… После этого я еще кое-что выставлял в Москве, но перелом в моем отношении к выставкам произошел на «Арт-Мифе».
Выставлять стал меньше, неохотно, а потом и вовсе перестал.
Как-то попытался объяснить, но убрал объяснения. Не по себе стало, будто оправдываюсь. А мне не в чем оправдываться. Просто увидел тысячи картин, почти все говорили, или кричали — «смотри на меня, смотри», или «купи меня, купи!» или «вот я какая!» или «вот как надо!» А моя, и еще было несколько десятков таких — молчала. Она к зрителю не обращалась, замкнута в себе.
Зачем ей выставка?
Я понял, не надо ей здесь быть. Картины должны висеть по домам, у хороших людей. А если нет таких, то у художника в доме.
Пишешь для себя? Вот и пиши.
А потом появился Интернет, и мне там понравилось.
***
границы вкуса…
Вкус — свойство больше зрителя-читателя. Тот, кто рисует или пишет, этого не понимает. Вкус — во многом взгляд со стороны, сравнение разных точек зрения. Автор лишен вкуса. У него другое свойство должно быть — верность себе. Искренность и точность.
***
банальные слова…
Было лучше, потом хуже, потом — светлей, теплей… И снова потемнело… И так всегда.
Люди, которые вокруг нас жили, разъехались, или умерли, или мы с ними разошлись по своим путям. Говорят, в России надо жить долго, только тогда что-то может получиться. Но долго жить скучно, все повторяется.
Остается только — трава, холм, река течет за холмом…
Но этого достаточно, чтобы жить.
***
о том, о сём…
Был у меня приятель, старше меня лет на двадцать, он сидел в лагере в сталинские времена. Когда входил в столовую, то обязательно выбирал столик в углу. А я мог обедать в середине зала. Он это понять не мог. А я его не понимал.
А теперь и я – хочу в угол, подальше от хамства, внушений, наскоков, всучивания ненужного товара и прочей наглости.
Назад к закрытости.
Мне говорят, против времени не получится.
Время делают люди. Если сильно захочешь, то получится. И время чуть-чуть изменится…
А многим думается, что можно и невинность соблюсти, и капитал приобрести.
***
живи, не живи…
Блок видел символы тоскливого постоянства:
… улица, фонарь, аптека…
Городской человек.
А что видел я последние сорок лет?..
дерево
забор
дорога
Помру, через сто лет все то же:
… дорога, дерево, забор… Трава…
Хорошо бы, если б остались они жить…
***
разасто…
Мне сказал один старый художник в Коктебеле:
- Федотов говорил — «рисуй раз за сто, будет все просто»
А я не понял, что за «разасто»…
Вспомнил через лет десять, и вдруг стало ясно!
***
какой еще смысл…
Напишешь картинку, и висит, а как называется… черт его знает. Говорят, теперь художники не только знают название, даже на самих картинах пишут словами, например — «Ужас» Или — «Угроза». А раньше писали — «Похоть», например. Роскошная голая девица распростерлась на траве. Или «Невинность»… Или «Неравный брак».
Миша Рогинский написал замечательную картинку, на ней обглоданные кости. Как назвать? Наверное, как есть — «Кости». Просто замечательные кости, мало обглоданные.
Некоторые зрители любят смысл в картинах, ищут его вдалеке от изображений, в умных книгах, например. Нарисовал художник обглоданную рыбу, тут же находится серьезный зритель — » рыба библейская» — говорит.
Спасу никакого от этих, смысловиков… Зачем писать картины, если можно словами объяснить? Что нам названия дают? Вот, сидят, разговаривают – «Разговор», значит. Или еще, бывает – дама с собачкой… — «Прогулка».
***
в двадцатом доме…
Когда я жил в двадцатом доме, у меня был сосед Толя. Не совсем рядом жили, я на третьем этаже, он на пятом. Но он всем был сосед. У него привычка была бегать по дому в шерстяных носках. Двери не запирались тогда, зачем, и все знали Колин толчок в дверь, внезапный, быстрый и мощный. Рано утром. Дверь ударялась ручкой о стенку, а Коля уже над тобой стоит. У него очки с толстенными линзами, подвязаны шерстяной ниткой к ушам. И уши особенные. Уши ему очень были нужны, Коля подслушивал наши разговоры, и бегал к начальству, стучал на нас. Но это мы потом узнали…
- ДАЙ РУПЬ!
Лицо приблизит к твоему лицу, и — дай!
Давали. Помогало, он исчезал на пару дней, а потом снова — дай рупь!..
Как-то прибежал Толя, а у меня на столе рисуночек, женщина знакомая…
Он долго смотрел. Потом говорит:
- За что они нас, сволочей, любют?..
Бегал он бегал, а носки-то шерстяные. Бесшумные, это хорошо, зато скользкие, это опасно. Коля поскользнулся и трахнулся о ступеньку копчиком. Орган незначительный, но с характером — обиделся, и стал расти, удлиняться… покрылся жестким седым волосом…
Атавизм эволюции, говорят.
Два раза удаляли, снова растет…
Неправда? Ну, что вы, неизлечимая болезнь. Долго Коля мучился, а потом ученые нашли средство. Оказывается, помогает пить перекись водорода. Сначала у мышей доказали обратный рост и отпадение хвоста. А потом добровольцы понадобились. И Коля послужить науке решил.
И очень помог в этом вопросе. Оказалось, средство не безвредное – есть побочный эффект. Уши отпадают. Так что он, можно сказать, пострадал втройне – от несчастного случая на лестнице, от врачебной ошибки… и лишился многих привилегий, которые за тонкий слух имел.
Дело давнишнее, но история повторы обожает. Так что имейте в виду — хвост спрятать легко, уши куда заметней.
***
мой Хрюша…
Хрюша был особенный кот, не могу его забыть.
С ним одна была жизнь, после него — другая.
Он умел разговаривать. Бежит рядом, и длинными фразами взволнованно объясняет. Не мяукал, короткие звуки, очень разные, с большим выражением.
Я его понимал.
А в один год исчез мой Хрюша, в один день и вечер. Прихожу утром – нет его.
Я искал его везде, не нашел.
А дальше… другая жизнь, я же говорю…
Потери накапливаются в нас, как тяжесть, и в конце концов, подтачивают жажду жизни. Если б у меня была душа, я бы нарисовал ее как моего Хрюшу, бежит рядом, говорит, говорит… Если б на свете было счастье, то так бы его нарисовал.
Но нет ни души, ни счастья.
Но Хрюша был. И никто не убедит меня, что жизни не было.
Из таких моментов складывается жизнь.
***
что делать…
Мир безумен, что же нам делать…
Один отвечает — жрать, жрать и жрать. Кошка ест, она голодна. Загорается дом. Кошка ест все быстрей, ее тревога усиливает действующее желание, это физиология.
Другой отвечает, не жрать, а рисовать. Если мир безумен, нужно безумней его стать.
А третий говорит — кошку забыли, вытащите кошку из огня.
***
Франц Марк…
Мне говорил один художник-реалист, серо-свинцовый от своих пейзажей и ненависти к бешеному немцу, поправшему устои:
- Ну, зачем он так…
- Франц? А ни за чем! Просто красные и синие лошади гуляют.
Но это бесполезно говорит, я понял – бесполезно. И я понимаю эту ненависть, потом видел ее не раз на лицах приходивших на первые свободные выставки. Ничего нельзя изменить в отношении к жизни, к искусству, можно только ждать, когда вымрет поколение. А потом вымрут и новые, которые сами станут старыми, с искаженными лицами…
А потом наступает время, когда все возможно, объяснимо, относительно, зависит только от контекста… И безразлично.
И так качается маятник, качается…
***
конечно, безопасней…
Иногда кажется, все случившееся в жизни — с какого-то мгновения сон.
С какого момента началось?..
И тут вспоминаешь — это ведь герой говорит…
Проза как вирус, способна проникать и в прошлое автора, и в его будущее, как в гены.
Так автор попадает под шестеренки своей прозы. Сам становится текстом. Опасное занятие, хотя снаружи так не кажется.
Но, если б действия текстов на автора не было, литературный процесс очень бы потерял. Может, главную прелесть потерял бы…
Хотя не все так думают, пишут отдельно, живут — отдельно.
И хорошо пишут.
И безопасней так.
***
своя тамань…
Давно мерещится — жизнь как навязанная командировка…
Поездка из ниоткуда в никуда, в середине городок, своя тамань — пятнами лица, глубокое пропитие, нечаянная любовь, несколько событий… И пора — на окраину, где пусто, глухо, дорога в черноту…
Что-то мешает написать, ведь что-то мешает?..
Сначала пристальное разглядывание своих прыщей, от чрезмерной привязанности к себе… Потом… усталость, чувство ненужности, да с холодком по спине…
***
изобразили…
Два идиота в рекламе, отец и сын.
- Футбол! — забыл?..
- Забы-ы-л… А ты что! пиво только баночное, забыл?..
- Забы-ы-л…
Сами не понимают, что изобразили.
***
мои убежища…
Много лет строю зимние убежища для бездомных кошек и котов — в мастерской, на балконе, в подвале… Норы, щели… оборудую ящики, примерно такие, в которых они охотно зимуют. Сначала они мои убежища избегали — боялись, обходили. Я не мог понять, в чем дело… Потом перестали бояться, но все равно там не жили, не выращивали котят.
А я надеялся, делал каждую зиму и делал…
И постепенно… они стали признавать мои дома. Что произошло, я так и не понял. Почему я вдруг начал понимать их?..
Думаю, есть только одна возможность — перевоплощение. Надо искать кота в себе. Видимо, я так и действовал, хотя не отдавал себе отчета. Вживался в их жизнь. И теперь в девяти случаях из десяти они мои убежища одобряют.
Много лет пишу картинки. И прозу. Обнаружил, что между этими тремя занятиями – убежища, картинки и тексты – много общего.
Когда рисуешь или пишешь, тоже создаешь убежища — для тех, кого представляешь себе, люди они или вещи, или деревья-травы… все равно. Нужно найти их в себе, и создать на бумаге или холсте убежище, теплую нору, чтобы там можно было им жить.
А у читателей-зрителей свои норки. Выглядывают… Рядом новая нора появилась, интересно, кто в ней живет?..
***
смотрите быстро…
Смотрите картинку в полумраке, когда все кошки серы.
Смотрите всю сразу, то есть на отдалении, можно через перевернутый бинокль.
Смотрите быстро, мгновенно, для этого много способов, вот два из них.
Войдите в темную комнату, где на стуле или столе картинка, ощупью найдите свое место, встаньте на нужном для обозрения всей вещи расстоянии… Упритесь взглядом в то место, где картина — и мгновенно включайте свет! И тут же его гасите.
Стоите в темноте, перевариваете ощущение.
Можно еще проще: подойдите к картине с закрытыми глазами или пусть вас подведут, как Вия… Мгновенно открываете глаза, и тут же закрываете! Потом, после переваривания увиденного, можете еще несколько раз вот так поморгать.
Отделите шутку от серьезности, и попробуйте.
Попытка получить первое ощущение.
Оно — важное.
***
печально кончается…
Слышу разговор, примерно такие каждый день слышу. Женщина рассказывает, муж дочери был фельдшер на скорой, недалеко отсюда, в сельской местности. Наконец, посчастливилось ему — открыли с женой торговую точку. Бросил скорую, теперь ездят, покупают, продают, все у них есть…
И место знаю, скорую не допросишься, а теперь еще хуже станет — врача не было, не стало и фельдшера, кто же ездить будет, из райцентра за сорок километров?
Пять лет слышу такое, десять… Сочувствовал. Теперь вижу, с каким восторгом разрушают лучшее, что было…
И думаю, черт с вами, как сделаете, так и будет.
Мы все о верхах талдычим, а люди?
***
про художника Рогинского…
Мне говорили, Миша Рогинский тяжело болен, но о смерти узнал из Интернета.
И начал, конечно, вспоминать встречи с ним, в Москве, на Беломорской, и у него в подвале. Потом, когда начал писать прозу, небольшой рассказец написал про уезжающего из России художника.
Если Женя Измайлов мне много дал конкретного, я общался с ним почти десять лет, то влияние Рогинского было другое. Измайлов смотрел мои работы, а Рогинский показал свои, это было важное переживание. В его подвале картинки выглядели сильней, чем на знаменитой выставке на ВДНХ, в 1975-ом.
Красные трамваи Рогинского. Помню до сих пор.
Но еще сильней, чем картины, было впечатление от личности М.Р. Невысокого роста крепкий человек, производил впечатление фундаментальности, несокрушимости.
Потом М.Р. уехал в Париж, и многие свои работы перед отъездом продал за символические деньги — 50 рублей, а основные взял с собой, сколько разрешили взять.
Мне захотелось вспомнить эти встречи снова, и я кинулся искать свои работы, которые у меня видел М.Р.
Немногое нашлось.
***
зарастай…
Давным давно я нашел умирающего котенка, принес и лечил. Сначала вылечил от кошачьего насморка, для младенца это страшная болезнь, часто умирают. Потом взялся за паразитов, вывел червей. Наконец, приступил к чесоточному клещу, который младенца мучил. Котенок уже немного ожил, ему нравилось теперь лечение, не то, что уколы! Я втирал какую-то гадость в шкурку, но ему было приятно, потому что все чесалось.
На проплешинах понемногу волосы начали расти.
Я чесал и приговаривал — «Зарастай, шерстка, зарастай …»
Имя долго не давал ему, без имени легче умирать. Когда имя, долги, обязанности, тебя знают. И, может, будут переживать, когда исчезнешь, а этого не надо.
Но я уже подумывал, глядя как шерстка растет, что пора назвать.
Оказывается, он свое имя уже нашел.
ЗАРАСТАЙ!
Ему приятно было, когда чесали, и он решил, что это и есть имя. Так и осталось.
Вырос Зарастай, пошел в Детский сад. У нас все наоборот, в Детский сад, что через дорогу, ходят взрослые коты. Там теперь мало детей, тихо, много места, есть где погулять и спрятаться от непогоды. А вечером прибежать поесть ко мне.
Долго жил Зарастай, потом все-таки состарился, и решил уйти в кошачий рай. Есть такое место на земле, уйти туда можно только зимой. Потому и умирают коты, когда темно и холодно. Надо пройти через Детский сад, потом спускаешься в овраг, и по нему — к замерзшей реке. Перебежать по льду может даже старый кот. На другой стороне лес, перед деревьями несколько домов, там живут лесники. У них тепло, они кормят зверей и всех принимают с радостью — им веселей. Это кошачий рай. Здесь простор, гуляй, сколько хочешь, есть тепло и еда. На нашей стороне машины, и люди разные попадаются, для старого кота трудно, а за рекой спокойней им.
Вот туда и ушел Зарастай.
Я часто туда смотрю, вижу — дым над трубой.
Значит, тепло Зарастаю.
***
среди своих…
То, что нарисовано, написано, влияет на автора необратимым образом.
Наверное, есть люди, легко перевоплощающиеся, умело натягивающие на себя ту или иную маску… но они мне мало интересны.
Картинка во многом подстерегание случая. Лучшее не задумывается заранее со всей тщательностью, а выскакивает из-за угла. Слово талант пустое, зато есть другое — восприимчивость, тонкая кожа.
А потом наваливается на тебя — вроде твое, но непонятным образом попавшее в картину.
И художник, артист, писатель… начинает крутиться в кругу образов, впечатлений, они толкают его дальше, или, наоборот, останавливают, задерживают… а хорошо это или плохо, может сказать только время. И то не всегда.
Мне писал один литературный человек, рассматривавший мои картинки — он от них идет к ранее прочитанным текстам. Для меня невероятно тяжелый путь, меня куда легче ведет к другим обманам зрения, чувственным переживаниям…
Недавно попался старенький рисунок — и вспомнил темную осень 1960-го, юг Эстонии, колхоз, куда нас студентов послали убирать картошку. Ожидание будущей жизни, выкарабкивание из страхов… Дерево, куст, забор, темнеющее небо…