Впрочем, паршивым моё настроение было уже давно — с тех пор, как наступила эта чахоточная зима, и кто-то злой стёр все краски мира, добросовестно залив его грязью. С тех пор, как разочаровался в Яне — моём некогда нерушимом и недоступном идеале. Она нашла себе богатенького Гумберта и поселилась… Впрочем, неважно где, но теперь девчонки в универе зеленеют от зависти, когда она идёт по коридору (смешно, что как раз от неё я узнал, что такое ‘Дольче Габбана’ и почему это круто). Неудивительно, что она лишь играла со мной и не захотела встречаться по-человечески. А ведь ещё вчера она совсем другая была — скромная, простая, но от этого не менее красивая!.. Сколько ни убеждал себя, что ни о чём жалеть нельзя, не помогало. Сколько ни твердил себе, что Яна недостойна моих переживаний, но влюблялся в неё ещё сильнее. И жизнь медленно поползла по наклонной плоскости:

Впрочем, вот и она: Я вижу её из окна пустой аудитории. Выходит из универа в золотой миниюбочке, нарочито модельной походкой на шпильках, и так это ей, честно говоря, не идёт! Её нога вдруг подкашивается, попав в щель между бетонными плитками, и, отчаянно размахивая руками, она совсем не модельно падает ничком на дорожку. Гумберт — ещё худой, но уже лысоватый, подходит и помогает ей встать, впрочем, не слишком торопясь.

Нет, не могу я смотреть на это! Извините…

Мир и дальше не уставал доказывать мне свою враждебность. По дороге от метро я хотел погладить красивую белую собаку, мирно шествовавшую по своим делам, но коварная тварь, хлопнув челюстями, чуть не отхватила мне пальцы (едва успел руку отдёрнуть!) и с невозмутимым видом направилась восвояси. Самое же отвратительное ожидало меня на подходе к дому.

По вечерам здесь сплошной поток машин. Народ рвётся с работы домой как оголтелый: пока не образовались пробки, мчит на дикой скорости, как словно не замечая полосок на переходе. Одну девушку сбили при мне, и, кажется, насмерть. Не перестаю удивляться — неужели администрация Москвы настолько бедна, что не может раскошелиться на два светофора по разным сторонам улицы?

На переходе собралась солидная толпа, ожидая хотя бы небольшого просвета, хотя бы короткого интервала между машинами, чтобы ринуться на другую сторону, и ругаясь, когда грязь из-под колёс попадала кому-то на пальто.

Голодный, замёрзший на промозглом воздухе, минут десять я стоял вместе с остальными, тщетно ожидая, что кто-нибудь да пропустит. Наивный! Набравшись наглости, я сошёл с тротуара и поднял руку, показывая, что несмотря ни на что, собираюсь перейти улицу. Любой нормальный человек притормозил бы, но только не тот урод на красной ‘тойоте’: завидев меня, он ударил по газам и не только едва не уехал вместе с моей рукой, но и окатил меня с головы до ног чёрной жижей. Не во Франции, мол, живёшь, товарищ!!!

Я узнал, что это такое — когда в глазах темнеет от гнева и перестаёшь владеть собой. Ярость, накопившаяся за день, разорвалась во мне, словно ядерная бомба, и я выпалил:

-Чтоб ты всмятку разбился, ублюдок!

Десятитысячная доля секунды — и неведомая мне чудовищная сила, которую я принял за взрыв, теперь уже совсем не метафорический, смела меня на тротуар и опрокинула на спину, но я успел увидеть, как ‘тойоту’ развернуло, словно деревянную, и швырнуло на ехавший впереди громадный джип. ‘Девятку’, следовавшую за тойотой, ударная волна отбросила назад, на тротуар, и грянула о фонарный столб. Осколки стекла брызнули во все стороны. В следующий миг завизжали тормоза и надрывно закричали женщины. Не понимая до конца, жив я или мёртв, я приподнялся на локте и увидел, что две дамы упали в обморок, а кого-то ранило стеклом. Что произошло с несчастным водителем ‘тойоты’, было страшно даже представить: машину смяло в гармонь и выбросило на обочину, а одно из её колёс выкатилось на встречную полосу.

Поднявшись на ноги, ватные, но, как ни странно, целые, я собрался оказать женщинам помощь, как вдруг одна из них, уже немолодая, вперила меня безумный взгляд и завопила, словно её резали: ‘Террорист!!! Машины всмятку, а сам цел-целёхонек!!!’ Не успел я открыть рот, чтобы опровергнуть это абсурдное обвинение, как здоровый усатый мужик, минуту назад мирно стоявший рядом, схватил меня за волосы и заломил мне руку за спину, но тотчас отдёрнулся, как от ожога. Этого мне хватило, чтобы, отпихнуть его и опрометью кинуться через парализованную улицу под непрекращающиеся крики. Только бы добраться домой до приезда милиции! Ну какой из меня террорист?! Я и сам в шоке от этого взрыва, а тут ещё хватают, как преступника. И убегать приходится, как преступнику…

Как я домчался до дома, не помню. Ворвавшись в подъезд и белкой взлетев по крутой лестнице, я столкнулся нос к носу со своей хозяйкой тётей Лерой… Увидев меня, та побелела, как смерть.

-Серёженька, что с вами случилось? Столько крови…- ошарашенно пробормотала она, прикладывая руку к пухлой груди.

Я ляпнул первое, что пришло в голову:

-Скинхеды…

Та понимающе покачала головой (узбек, когда-то живший в моей комнате, был два раза бит скинами) и удалилась на кухню. Попав, наконец, к себе, я заперся на ключ. Разделся до трусов, скидывая одежду прямо на пол. Включил ноутбук, поставил ‘Children of Bodom‘, сделал себе чаю с бальзамом, в котором бальзама оказалось больше, чем, чая, и стал думать.

Что-то не так было с этим ‘терактом’. Во-первых, ни огня, ни дыма, никаких странных запахов. Во-вторых, я, стоял в самом эпицентре взрыва: меня должно было разорвать на сотни тысяч кусков, но лишь порезало стеклом, и то несильно. В-третьих, почему тот усатый верзила вдруг так резко меня выпустил? Можно, конечно, объяснить это шоком, но… Одни сплошные ‘но”! Глоток за глотком опустошая кружку, я приближался к жуткой догадке.

Нет, невозможно…

Я никогда не слышал, чтобы проклятия исполнялись буквально, тем более, столь стремительно. Такое можно представить в ‘Секретных материалах’ и тому подобных сказках, но никак не в спальном районе Москвы… Я постарался вспомнить свои впечатления и ощущения в тот момент. Весь день во мне росла волна тихой ярости, а до этого полтора месяца в душе накапливались боль и унижение. Когда меня чуть не сбили, эта злость выплеснулась наружу (я это почувствовал) и ударила во все стороны; самый сильный удар, разумеется, обрушился на ‘тойоту’.

Я почувствовал, как в желудке разрастается холодный липкий ком.

Через час об автокатастрофе станет известно всему району. Истеричная дамочка расскажет всё ментам, а те начнут меня искать. Ведь так легко на меня всё свалить! Иногородний, всегда сам по себе, увлекается тяжёлой музыкой, ходит в чёрном плаще, и кольца у него с черепушками. Чем не потенциальный террорист!

Впрочем, чёрт с ними, пусть приходят. Доказательств у них нет и быть не может: Но об изувеченном, изломанном теле моего обидчика в той машине я не мог перестать думать; я представлял взгляд его мёртвых глаз и пытался угадать, какова была его последняя мысль. Не обо мне ли?

Я постарался успокоить себя самым простым средством — здравым смыслом: как самый обыкновенный хомо сапиенс, я никак не мог послужить причиной катастрофы даже вчетверо меньшего масштаба. Люди, бывает, куда сильнее гневаются — так, что хватаются за ствол и косят всех подряд. Но при этом — никакого проклятого телекинеза!!! Иначе мировая история пошла бы совсем по-другому…

Надо проверить! Не успокоюсь, пока не узнаю правды! Но как это сделать?

…Созерцая стоящий на подоконнике стакан с водой, я стал думать о том негодяе, что увёл у меня сумку с плеером, покуда я мирно спал в метро; я попробовал вспомнить и собрать всю свою злость, что я испытал в тот момент, когда обнаружил пропажу. Концентрировался долго и усиленно до зубовного скрежета и пота на лбу. Впрочем, никаких изменений ни стакан, ни вода в нём не претерпели. Почувствовав некоторое облегчение, я сумел-таки засадить себя за уроки.

Было далеко за полночь, когда я услышал под окном пьяные крики и оголтелый мат. Это вышли на тусовку наши местные гопники, которые не знают иных развлечений, как пить во дворе какую-то дрянь, ходить по субботам в дешёвые бары да приставать к прохожим. Пару раз они и меня пытались задирать, обзывая ‘готёнышем’ и ‘вороной’, но перебраниваться с этими недочеловеками я не стал.

Я надеялся, что они пошумят и разойдутся: не май ведь месяц! Но гопники, уже подвыпившие, оказались на удивление холодостойкими. Они расселись на скамейке аккурат под моим окном, хлебая пиво и гогоча над тупыми анекдотами и над тем, как Саша имеет Машу. Что ещё хуже, один из засранцев включил магнитофон на всю катушку, и в мои несчастные уши вонючим потоком полились русский шансон и прочая попсятина (а у меня — ни стеклопакета, ни плеера, ни наушников!!!). А на душе и так нерадостно…

В бешенстве я вскочил с кровати, уже готовый одеться, побежать вниз и отметелить их (либо схватить люлей самому). В этот самый момент на подоконнике с громким треском лопнул мой подопытный стакан. Осколки и вода разлетелись по всей комнате.

Я мигом забыл про гопников. Затаив дыхание, я смотрел, как вода расползается по полу при тусклом свете лампы и слушал своё дико бьющееся сердце.

Получается, что в автокатастрофе всё-таки виновен я… А вдруг за рулём был новичок, такой, же, как я, мальчишка, только что получивший права… И я его всмятку!

Что ещё меня терзало, так это происхождение этой страшной силы. Я ведь вообще вспыльчив, как порох… В шестнадцать лет даже свою комнату в щепки разгромил. Но ничего потустороннего… Что же это тогда такое? И что произойдёт, если не дай Бог я рассержусь на кого-нибудь из близких?

Помнится, ездили мы с другом в деревню к его родственникам. И повёл он меня развлечения ради к местному полусумасшедшему знахарю, жившему где-то у чёрта на рогах, про которого ходило множество историй и которого все в округе считали колдуном. Целый день на этот поход потратили. Внешне дядька мало меня впечатлил, но, что интересно, посмотрев на меня внимательно, он не на шутку встревожился. Я бы сказал — испугался. Он стал говорить, что я сильнее десяти таких, как он, вместе взятых. Что сидит во мне ярость неуёмная, сила, подобная стихиям. Что придёт день — и я смогу весь мир переделать, но неизвестно ещё, к добру или ко злу…

Я вежливости ради притворился, что верю, а про себя посмеялся над стариком (самодовольное дитя высоких технологий!).

Как было бы хорошо, если б он ошибся!

Я подошёл к окну, не включая света, и посмотрел на копошащуюся внизу шайку. Вскоре смолк магнитофон (кто-то заковыристо выругался, жалуясь на поломку), а спустя несколько минут гопники, опасливо озираясь, словно собаки, предчувствующие беду, затихли и разошлись.

Стоит ли говорить, что ночью я не сомкнул глаз? Когда пришло время отправляться в университет, я обрадовался, надеясь, что занятия отвлекут меня от мрачных мыслей. Но там-то меня и ожидало самое страшное!

Я приехал на занятия раньше всех и пытался повторить пересказ текста по испанскому, когда в аудиторию вошли жутко взволнованные одногруппницы, поначалу даже меня не заметив.

-Что? Яна? При смерти? — дрожащим голосом спросила Настя.

-Да! — чуть не рыдая, ответила Оксана. — На машине вчера разбилась!!!! Такой ужас: Вчера звоню ей задание по философии спросить, а домработница мне отвечает:

Я сорвался с места так, что мой стул опрокинулся назад и рухнул на пол. От неожиданности девочки шарахнулись к выходу.

-Что ты сказала? — прохрипел я.

-Серёжа… Яна…Они с этим… как его.. Олегом… попали в аварию… В твоём районе, кстати… — едва выдавила из себя Оксана. — Там несколько машин разбилось: По телевизору сообщили даже!

-Когда это случилось? — едва не заорал я.

-Точно не знаю… кажется, после занятий… Олег на месте погиб, а Яна в реанимации, умирает… Если уже не умерла.

Мои ноги подкосились, и я осел на пол. Несколько секунд я не мог сделать ни глотка воздуха. Дрожащими руками я полез за мобильником, в котором ещё оставался домашний номер Яны. Но напрасно мы пытались заставить работать свои телефоны — они не работали ни у меня, ни у Насти, ни у Оксаны — и я знаю наверняка, почему…

Проклятье… Проклятье… Проклятье…

-Ну-ка, прекращаем болтовню! — громко сказала вошедшая Наталья Борисовна, закрывая за собой дверь. — Холодно-то как! Окна, что ли, побили?

Я посмотрел в окно. Все стёкла оказались изрезаны глубокими трещинами, хотя минуту назад были целёхоньки.

К полудню выяснилось, что Яна лежит в ‘Склифе’ и ещё держится за жизнь. Разумеется, оставаться в универе я не мог и со всех ног рванулся в больницу. Там я нашёл её родителей. Никогда ещё не видел людей в столь ужасающем состоянии. К дочери их не пускали; она была в коме — с черепной травмой и раздробленной грудной клеткой. Врачи удивлялись, как она дотянула до сих пор.

Отчаяние обрушилось на меня лавиной. Моих проклятых ‘способностей’ хватило на то, чтобы произошла эта катастрофа, но я не могу сделать ничего, чтобы Яна выжила. Я оказался способен только разрушать, ибо не любовь так сильна во мне, а ярость… Изо всех сил я старался сдерживать себя, чтобы сложная медицинская техника, не дай бог, не отказала от моей боли.

‘Живи… Неважно, что будет дальше, только живи… Пожалуйста…’ — повторял я про себя. — Знаю, я тебе не нравлюсь. Но это не имеет никакого значения… Если ты выживешь, я стану счастливее всех на свете и никогда ни на что не буду жаловаться!’.

Если бы сейчас бледный, как стена, отец и мать, чьё лицо расплылось от многочасового плача, знали, кто виноват в их несчастье! Я сидел с ними три часа, пытаясь надеяться на лучшее, пробовал их утешить, приободрить, и, разумеется, тщетно. Они меня и раньше не особенно жаловали, а теперь я был для них как бельмо на глазу. Я чувствовал это, хоть они и старались быть вежливыми.

Наконец, жизнь моей любимой девушки (да-да, не побоюсь этих слов!) повисла на аппарате искусственного дыхания. Дышать самостоятельно её лёгкие уже не могли. Её мать куда-то увели в истерическом припадке, а бедняга отец едва слышно попросил меня уйти. Вид у него был такой, что я не посмел противиться.

Я ещё долго стоял под окнами больницы, умоляя того, кто ‘наградил’ меня таким опасным оружием, спасти ей жизнь. Может быть, я теперь и способен переделать мир, может, я могу стереть врагов с лица земли одним взглядом, но мне не надо этого!

…Так ещё и скинхедов себе накаркал.

Надломленный горем или ослабленный человек — просто подарок для этих шавок, ведь упавший духом уже наполовину побеждён. Они возникли словно из-под земли, вернее, это я не заметил, как они появились и в мгновение ока обступили меня. Как положено позору белой расы — в ‘бомберах’, солдатских штанах, головы лысые, как шары для боулинга и лица интеллектом не обезображены (да это даже и не лица!). Видать, не попалось им ни темнокожих студентов, ни гастарбайтеров, а мне с цветом волос ‘повезло’!..

Одного из них я даже видел несколько раз в нашем дворе — с той компанией, которую ночью выгнал из-под окна. Кажется, он тоже меня узнал и осклабился.

-А вот и наш чёрненький… Патлы развесил… Черепушками увешался.. Загнать тебя обратно в склеп, что ли? Давно хотел!

-Ну это вряд ли, — улыбнулся я в ответ и плюнул ему в глаз. В то же мгновение моя рука рванулась вверх и хлестнула второго скина по носу, сломав его (семь лет каратэ не прошли даром). Воспользовавшись секундным замешательством третьего, я бросился прочь — мерзавцы ринулись следом. Нельзя сказать, что на улице совсем никого не было, но никто не обращал внимания ни на меня, ни на рассвирепевших отморозков, что мчались за мной по пятам.

Я не из дохленьких, но за эти два убийственных дня сил у меня почти не осталось. По топоту тяжёлых ботинок за спиной я понял, что меня нагоняют, и свернул в подворотню, что потемнее. Для любого другого это было бы самоубийством, ведь, когда такие дела, нужно рвать туда, где больше людей и света. Но мой случай был исключительным.

Они вбежали за мною во двор-колодец - вдвоём, видимо, оставив того, что со сломанным носом, зализывать раны. Я не чувствовал никакого страха — остался лишь странный, сумасшедший, пьянящий восторг, с которым, наверное, шли в бой воины-берсерки.

Первого — своего знакомого — я ‘накрыл’ невидимым ударом в полуметре от себя, когда над моей головой взвилась уже толстая цепь. Он опрокинулся, как от хорошей подсечки, и грянулся затылком об асфальт. Его товарищ, ещё не успевший осознать, произошедшего, отвесил мне размашистый хук, который я успел блокировать. Мой ответный удар последовал в ту же секунду — пальцами в глаза. С диким воем бритоголовый схватился за лицо и, пошатавшись, стал оседать наземь. Я похолодел — столь пронзительны были его крики. Достал брелок-фонарик из кармана, посветил…

Лицо скинхеда представляло из себя огромный ожог, словно опаленное горящим факелом — красное, всё в волдырях. Глаз на нём я не увидел вообще. От этого зрелища меня начало мутить, но я строго себя одёрнул. Вот ещё, нашёл кого жалеть!!! Им ведь даже маленьких детей не жалко! ‘Хайль, Гитлер’, чтоб его!..

Ладно, пойду отсюда, попытаюсь вызвать ‘скорую’ из телефона-автомата. Раньше я бы этого делать не стал, но одной смерти мне более чем достаточно.

Не успел я и шагу ступить, как мою спину пронзила острая колющая боль, от которой из глаз потоком хлынули слёзы, а мозг едва не разорвался на куски. Я ещё успел обернуться, увидеть третьего бритоголового с расквашенным носом и обозвать его тварью. Успел заметить нож в его руке и почувствовать, как узкое лезвие входит в моё тело ещё раз. И осознать, что больше я ничего не могу сделать…

Вокруг меня стояла непроглядная тьма без конца и начала, такая чёрная, какой я не то что не видел, но даже вообразить не мог. Она казалась живой, ибо была наполнена вздохами, шорохами и шелестами, исходившими отовсюду. Какое-то время я прислушивался к ним, пытаясь обнаружить источник звука, но тщетно. Решив, что меня заперли в тёмном помещении, скорее всего, в подвале, я развёл руки в стороны, пытаясь нащупать стены или какой-нибудь предмет, но тщетно. Не помню, сколько я шёл, но в стену так и не упёрся. Что там стена! Наступи я сейчас на грабли, то был бы непомерно счастлив!!!

В этой чернильной темноте без единого фотона света не было ни жарко, ни холодно, ни сыро, ни сухо — пугающе никак. Мои шаги были беззвучны, словно я ступал по воздуху. Но шёпот, в котором ничего нельзя было разобрать, звучал отовсюду. И ниоткуда. Постепенно меня начал охватывать ужас: может быть, я просто рехнулся или ослеп???

-Эй, здесь есть кто живой? — закричал я изо всех сил, ёжась от собственного крика, уходящего в бездну. — Прошу, откликнитесь!!!!

Пусть ответом мне будет камнепад, но только не молчание! И не эти шорохи, будь они трижды неладны!!!

-Ты сказал ‘живой’? — донеслось вдруг из темноты.

Кто-то громко чиркнул спичкой и зажёг свечу. Золотистый огонёк осветил фарфоровое личико Яны. Большие серые глаза, золотистые волосы, постриженные ‘лесенкой’, тонкая шея. Никаких ран, ни даже синяков. Чудеса, да и только!

-Яна! — заорал я и очумело бросился её обнимать. — Ты… Я думал, ты погибла… А ты даже… Не ранена…

Несколько секунд она отвечала тяжким, гнетущим молчанием. Потом едва слышно спросила:

-Не понял до сих пор?

Я заозирался по сторонам. Ни отблесков, ни теней, ни предметов — ничего. Свет как будто растворялся в безбрежном море чёрноты. Где она только спички со свечой отыскала?

-Здесь ничего нет. Я умерла. Ты умер. Поэтому мы оба здесь: Мне так страшно… - выдохнула Яна, и я заметил, что её глаза полны слёз.

Только тогда я вспомнил, что меня два раза ткнули ножом и бросили подыхать во дворе. Дурья моя башка! Как жалко мать с отцом! Они ведь так переживают за меня! Младший брат у меня есть, но всё же… Бедные, бедные… Что с ними будет, когда они узнают!.. И потом, остаться навсегда в этом чёрном беззвучии, где вообще ничего нет??? Медленно и верно терять рассудок??? Спасибо! Лучше бы я в своём мире помучился!!!

Я сел, будучи не в силах даже думать. Яна опустилась рядом, слегка коснувшись своим плечом моего, и обхватила руками колени. Какое-то время мы молчали.

-Где ты достала свечу и спички? - спросил я. Ничего более умного просто не пришло мне в голову.

-Просто очень захотела, чтобы они появились, — вздохнула она. — Но здесь исполняются не все желания.

Уже не будучи способным чему-либо удивляться, я подумал о том, что ужасно хочу чаю и напряг всю свою волю, как в ту ночь, когда хотел раздавить стакан. Передо мною, словно его ко мне подвинули, возник здоровенный крутобокий самовар, а секунду спустя появились чашки. Чай был с шалфеем.

-Знаешь, а я это заслужил… -сказал я, допив чай. — Ты не поверишь, но когда я злюсь…

-Я знаю. — вздохнула Яна. — Но Олег… Он не нарочно. Он вчера сильно нервничал, его не узнать было. Что-то серьёзное на работе. Проверка, что ли… Я тебя на дороге увидела, крикнула, чтобы он притормозил, а он, видимо, газ с тормозом перепутал… Как назло, машина новая была…

Я начал оправдываться, но получалось на удивление глупо, и вскоре я замолчал. Сознаюсь, я ненавидел этого Олега; меня трясло, когда он приезжал за Яной в университет, и я всегда считал, что он ею пользуется. Будь на дворе век девятнадцатый, я давно бросил бы ему перчатку. И как же я хотел теперь, чтобы он остался жив и здоров! Но ничего, ничего уже не исправить.

Где же он сейчас? Если бы только я мог попросить у него прощения!!!

Только я подумал об этом, как ослепительная синяя вспышка прорвалась сквозь густой мрак, заставив нас одновременно вскрикнуть в один голос и прикрыть глаза руками. Сквозь раздвинутые пальцы я видел, как синее сияние заполняло пустоту вокруг нас, вливаясь в неё сквозь высокий стрельчатый дверной проём, разраставшийся с каждой секундой.

Свет… «Тот» свет… Совсем не страшный, а живой, переливающийся, ласковый, как будто пахнущий свежестью гор. Охваченный приливом невероятного восторга, я поднялся и шагнул ему навстречу. Я даже позабыл о том, что на самом-то деле нас нет — ни меня, ни Яны. А она молча держала меня за руку, положив мне голову на плечо, чего никогда не делала раньше. Мы замерли на пороге, всматриваясь в нежную синеву, то вспыхивающую, то темнеющую, но так и не решались войти. Вдруг в светящемся проёме мы разглядели тёмное пятно, которое стало быстро приближаться к нам, приобретая размеры и контуры человеческой фигуры. Хотя тёмно-фиолетовый силуэт стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, его лица не было видно: его скрывала полупрозрачная дымка. Низким, с холодной хрипотцой голосом, человек возвестил:

- Тебя простили… А я сам во многом виноват!

Я открыл рот, чтобы ответить, но человек жестом приказал мне молчать, развернулся и стал уходить. Я кинулся за ним, не выпуская Яниной руки… так жутко было оставаться в нашей гиблой темнице, и так хотелось вместе с нею ворваться в синий переливающийся мир, начавший медленно гаснуть у нас на глазах!!!

И тут глаза мои открылись.

Склонившаяся надо мной фигура была вся в белом, с размытыми контурами. Её освещал противный бледно-жёлтый свет. Она что-то говорила, но я ни слова не мог разобрать, будто уши мне набили ватой. Говорила то мне, то кому-то ещё, а потом исчезла. Зрение стало постепенно проясняться, и я обнаружил, что из моей груди куда-то тянутся длинные полупрозрачные трубки. Кое-где в них застыла красновато-бурая жидкость. Повернув голову (казалось, она весила тонну), я увидел, что она стекает в странной формы склянку со множеством клапанов.

Что за дрянь! Вот почему так тяжело и больно дышать!

Такая же трубка тянулась из моей руки. Похоже на аппарат переливания крови. Всё же лучше, чем полное ничто!

А Яна?

-Кто-нибудь… — выговорил я каким-то чужим голосом. — Кто-нибудь, скажите…

Стук каблуков. Шаги. Женщина. Подходит и начинает что-то говорить повелительным голосом. Я выхватываю из её речи лишь самое главное.

Сергей, вам нельзя разговаривать… Привезли три дня назад… Задето лёгкое… Клиническая смерть: если бы ‘скорая’ опоздала минут на десять, вас бы не спасли… Родители прилетели из Краснодара… Мы сказали отцу: Но не можем его к вам сейчас…

Отца родного не пускают!!!! Я закусил губу, чтобы не выругаться (в том числе и от боли), а потом спросил:

-Телефон… Мой телефон… Мне звонили? Это важно…

-Мы отдали его вашему отцу. Вам он всё равно сейчас ни к чему.

Я застонал от бессильного отчаяния, и врач едва поймала слетевшие очки. Если я не узнаю сию минуту, что с Яной, то умру окончательно!

-Да… Вчера приезжала женщина; она вам звонила в тот вечер, когда вас нашли, и попала на нас… Кажется, её зовут Полина Георгиевна.

Я изо всех сил сжал пальцами простынь на кровати.

-…Очень за вас переживала. У неё дочь вашего возраста на машине разбилась… Но она жива и с ней всё будет в порядке… Это вам Полина Георгиевна передать просила. Вы, ребята, как сговорились…

Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слышал. Моя истерзанная плоть была наполнена тем самым, никому недоступным синим светом. В том странном чёрном мире я не выпускал руку Яны из своей до самого последнего момента. Поэтому она сейчас жива. Я уверен в этом, как ни в чём другом.

А ещё я знаю, что теперь и вправду смогу изменить этот мир. И надеюсь, что к лучшему.

]]> http://novlit.ru/brus/2008/12/15/yarost-rasskaz-2/feed/ 0 http://novlit.ru/brus/2008/12/15/xranilishhe-dush-rasskaz-2/ http://novlit.ru/brus/2008/12/15/xranilishhe-dush-rasskaz-2/#comments Mon, 15 Dec 2008 12:57:54 +0000 admin http://novlit.ru/brus/2008/12/15/xranilishhe-dush-rasskaz-2/ Я не помню, как очутился в том лесу. Просто в какой-то момент я обнаружил, что ступаю по твердым извилистым, словно змеи, корням и упругой бархатной подстилке мха, покрытой круглыми капельками росы. Лес был восхитительный; таких я не видывал сроду, даже во время каникул во Франции. Меня окружали раскидистые дубы, клены и каштаны: их буйная зелень ярко блестела в солнечном свете. Изредка попадались ели, росшие по двое и по трое, а также стройные сосны с гладкими стволами. Здесь и там ниспадали с ветвей синевато-серые лишайники, похожие на бороды сказочных гномов, и множество юных тонких деревьев тянулись к свету через лесную подстилку. Между стволов, блестя в косых солнечных лучах, порхали разноцветные бабочки и большие кобальтово-синие стрекозы. Запахи листьев, смолы, мха и тысяч цветов, пестревших между корней и на опушках, сливались в ароматную симфонию, а богатство звуков меня просто ошеломило: в кронах цокали белки и звонко щебетали птицы, в густой траве стрекотали кузнечики. Жизнь, жизнь, жизнь со всех сторон…

Но не только поэтому лес вызывал у меня удивление и благоговение. Здесь не было ни частички мусора – ни клочка бумаги, ни полиэтиленовых пакетов, ни банок из-под пива. Под ногами у себя я не заметил даже самого маленького стеклянного осколка – вообще никаких следов присутствия человека. “Наверное, заповедник” – решил я и продолжил путь, намереваясь выбраться на шоссе.

Я неотступно шел за ярким солнцем, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и утолить жажду вкусной водой из небольшого ручья, вившегося между деревьями. Иногда оно дразнило меня, прячась за облаками, холмами и деревьями. А когда я выходил на открытую поляну, оно ласково прикасалось ко мне горячими лучами. Атеист и скептик каких поискать, я вдруг впервые испытал странное ощущение, что солнце – это живой организм и что в этот момент оно пристально за мною наблюдало.

Выйдя на возвышенность, я увидел километрах в двух большое здание странной формы. Оно напоминало башню с круглой и непомерно широкой, как тарелка, крышей, из центра которой росла длинная и острая, как игла, антенна. Обрадованный тем, что вижу человеческую постройку, я прибавил шаг и вышел на широкую заброшенную трассу, которая, по-видимому, вела в сторону башни. Ограждения и разделительная полоса были разломаны какой-то диковинной силой, а сквозь многочисленные трещины в асфальте пробивались тонкие деревья. И как только можно было так запустить целый участок дороги? Мне ничего не оставалось, как двигаться по ней, избрав ориентиром башню. На пути мне не встретилось ни одного человека. Раз дорогу мне пересекла огромная дворняга. Увидев меня, она остановилась и угрожающе зарычала, прижав к голове острые уши. Я прикрикнул на нее, и собака, щелкнув в мою сторону челюстями, отправилась восвояси. Секунду спустя я догадался, что передо мной был самый настоящий волк, и, не дожидаясь, пока по мою душу прибежит целая стая, поспешил к башне.

Наконец, я обнаружил, что от заброшенного шоссе шла полузаросшая дорога; Увидев, что ведёт она прямиком к зданию, я двинулся вперед, раздвигая колючие ветви ежевики, усеянной еще незрелыми плодами. Когда кустарник кончился, я оказался на открытой местности, залитой слепящим солнечным светом. Край крыши-тарелки странного здания нависал прямо надо мною. Башня была высотой метров в сто — сто двадцать и не имела видимых окон. Стены ее были сложены, как мне показалось, из гранита и производили впечатление несокрушимой мощи. Сперва я подумал, что угодил на военный объект, и по мне в любой момент могли открыть стрельбу… Но что-то люди упорно не желали показываться. Не может быть, чтобы столь загадочное сооружение никто не охранял. Или оно само себя охраняет? …

Не обнаружив угрозы, я решил осмотреть окрестности башни. Казалось, что она сама средь чиста поля выросла: никаких следов какой бы то ни было инфраструктуры – даже линий электропередач. О людях напоминала разве что парковка со ржавым остовом автомобиля.

-Эй, кто-нибудь здесь есть??? – заорал я во весь голос, трогая руками нагретый солнцем гранит. Ответом мне была тишина, особенно гнетущая по сравнению с многоголосием леса.

Сделав шаг назад, я обо что-то споткнулся и грохнулся наземь. А увидев, что было причиной моего падения, едва не заорал: это «что-то» оказалось человеческим скелетом, выбеленным ветрами, солнцем и ливнями. Мертвец лежал на боку, подтянув одно колено к животу и вытянув руку, словно пытаясь что-то схватить; нижняя челюсть отвисла, и на ней нехватало зубов. Истлевшие лоскутки, прилипшие к костям, когда-то были его одеждой; и я заметил у него на плечах остатки погон. Небольшая синяя карточка из материала, похожего на пластик, висевшая на шее на металлической цепочке – вот и все, что оставалось целого на несчастном. Сколько же лет он здесь пролежал?

Не без отвращения осматривая останки, я не сразу заметил, что лежали они точно перед входом в здание (ничего особенного – металлическая дверь с электронным замком, как у нас в подъездах). Карточка на шее мертвеца, вероятно, была к ней ключом. Поколебавшись с минуту и осознав, что больше идти мне все равно некуда и самое большее, что я могу – это попытаться проникнуть внутрь и отыскать телефон, я, стараясь свести к минимуму прикосновения к покойнику, снял карточку и вставил в глубокую прорезь замка. Секунда, две, три… Я ждал, затаив дыхание. Наконец, могучая металлическая дверь медленно отъехала в сторону, и в пустом помещении автоматически зажегся холодный свет. Никаких ужасов внутри не оказалось. Набрав в легкие побольше воздуха, я шагнул в дверь и очутился в небольшой камере с зеркальными стенами. Стоило двери закрыться, камера, вздрогнув, мягко двинулась вверх. Это был скоростной лифт. Только бы не застрял! Иначе – смерть, ведь вряд ли кто-нибудь придет на помощь.

Однако, все шло на удивление гладко. Через несколько секунд лифт выплюнул меня в небольшой круглой комнате где, как этого и следовало ожидать, не оказалось людей (скелетов, слава богу, тоже). Она была похожа на обычное офисное помещение и даже имела несколько окон, которые я не заметил снаружи. Мое внимание привлекла большая панель управления со множеством плоских кнопок, ручек и светящимся табло. Обнаружить кнопку питания оказалось легко. Меня немного озадачило требование пароля, выскочившее на табло, но я набрал стандартную комбинацию, которая часто мне помогала – 12345 – и, о чудо! – система приняла ее!!! Теперь я, по крайней мере, мог узнать, где нахожусь…

Послышался низкий звук, похожий на жужжание пчелы. Стена передо мной прерывисто замерцала, оказавшись огромным экраном. Сначала он не показывал ничего, кроме белого света, но постепенно изображение прояснилось, и я увидел перед собой обширный сумрачный танцевальный зал с начищенным до блеска паркетом и зеркалами по всему периметру. В косых лучах солнца, падавших из одного-единственного не зашторенного окна, реяли голубоватые пылинки. Изображение было столь четким и объемным, я так хорошо чувствовал пространство, что мне захотелось шагнуть внутрь, но, протянув руку, я обнаружил только жидкокристаллическую поверхность экрана.

В глубине зала что-то зашевелилось; замелькали черные и белые пятна, послышался негромкий стук. Затаив дыхание, я присмотрелся. Незнакомое существо, плавно приближаясь, попало в лучи света и приобрело очертания танцующей девушки в черном балетном платье и атласных белых пуантах. Не переставая танцевать и мерно постукивая пуантами, она двигалась мне навстречу, и я все явственнее различал ее черты: идеальный овал лица, едва заметно выступающие скулы, тонкие брови-арочки, чуть заостренный нос и небольшие влажные губы. Кожа девушки была белой и сияющей, как китайский фрафор, гладкие черные волосы ложились на плечи, а парящие руки походили на две гибкие лианы. Когда она приблизилась почти вплотную, я увидел, что глаза у нее ярко-голубые с черным ободком вокруг зрачка. Что самое удивительное, это эфемерное существо, замерев, как изваяние, стало пристально меня разглядывать, отчего меня стал охватывать неосознанный страх. Тем не менее, я не мог оторвать глаз от девушки с экрана и мог поклясться, что вижу, как пульсирует артерия на ее тонкой шее.

- Кто ты?… – вдруг спросила девушка, и я отскочил от экрана метра на полтора. – Ее нежный голос, казалось, исходил отовсюду. Мгновение спустя я догадался: наверняка мы с нею видим друг друга сквозь гигантские веб-камеры высокого разрешения! Одна, должно быть, находится здесь, а другая стоит в танцевальном зале за многие километры отсюда, вот и вся загадка. Я мысленно выругал себя за глупый страх.

-Меня зовут Антон.

-А я Вильгельмина… — улыбнулась красавица на экране. – Надо же… Шестьдесят лет не видела ни одного смертного… Спасибо, что пришел.

Странные слова…

-Что здесь произошло? – набравшись храбрости, я прикоснулся пальцем ко стеклу монитора там, где была правая рука девушки. – Почему здесь никого нет и единственный человек лежит мертвым у входа?

-Это долгая история… Ты ее узнаешь, если у тебя хватит терпения меня выслушать… Но сначала скажи, как ты сюда попал.

-Не помню… Сначала я был у себя дома, в Москве… Играл в «Сайлент Хилл», пил кофе… Ни с того ни с сего оказался в лесу, а потом набрел на это здание. Все это, конечно, очень странно… Ты можешь мне сказать, что это за место?

-Испания, двадцать километров к югу от Сарагосы.

Либо сумасшедшая, либо издевается. Совсем недавно я сидел у себя в Филях, а тут Испания. Правда, природа вокруг действительно какая-то экзотическая. В среднерусском лесу каштанов сроду не росло.Не зная, как реагировать на этот бред, я решил побеседовать на отвлеченные темы:

-Слушай, тебе не больно так стоять на пуантах?

Девушка тихо засмеялась и сделала пируэт. И только тут я заметил, что она не отбрасывала тени.

-Я давным-давно не чувствую боли. Видишь ли, ни мне, ни миллионам таких, как я, боль уже не страшна. Мы ничего не боимся, ведь по вашим меркам мы мертвы.

-То есть как? - поразился я.

- Мое тело умерло сто девятнадцать лет назад. Как я понимаю, ты ничего не знаешь о Хранилищах Душ. Ты сейчас в одном из них, — сказала Вильгельмина самым будничным тоном, словно рассказывая про свои школьные годы. Я растерянно стоял на месте, уже не пытаясь что-то говорить в ответ. А она продолжила голосом лектора:

-Хранилище Душ – это мегакомпьютер, питающийся от солнечных батарей, которые расположены на крыше здания. Такие батареи раньше снабжали энергией некоторые дома, теплицы и оранжереи. Площадь крыши и интенсивность солнечного излучения позволяют запасать столько энергии, что нам ее хватает и ночью, и в пасмурные дни. Но, разумеется, мегакомпьютеры устанавливали в первую очередь в самых солнечных местах планеты. В Сахаре находятся целых три. Мегакомпьютер – это то, что позволяет нам с тобой общаться. И я существую только внутри него.

-Так ты – программа?

-Нет же! Я не менее живая, чем ты, — глаза Вильгельмины яростно сверкнули, и я предпочел молчать. — Слушай дальше… Начало Хранилищам душ положил мой отец. Он занимался биологической кибернетикой – отраслью науки, изучающей механизмы хранения, переработки и передачи информации в живых организмах. Биокибернетика исследовала различные формы работы мозга, позволяла моделировать их на компьютере, а также изучала возможности взаимодействия живых организмов и кибернетических систем. Ты слышал о моделях нейронной сети, о биопротезировании?

-Конечно.

-А о записи воспоминаний?

-Немного знаю об экспериментах в этой области. В научных журналах читал… Якобы воспоминания можно переписать на чип и все такое…

-Мой отец пошел дальше. Он стал первым, кому удалось полностью переписать информацию с мозга живого существа на электронный носитель. Отец загубил уйму белых крыс, но однажды его усилия увенчались успехом: в ходе сложной операции в мозг крысы вживили устройство, которое успешно считало с ее мозга всю информацию в том же порядке, в котором она располагалась изначально. Крыса вскоре умерла физически, но электронная копия ее мозга была перемещена в киберпространство! Поначалу участь виртуальных крыс была незавидной. Оказавшись в незнакомом мире, они просто сходили с ума, превращаясь в подобие взбесившегося компьютерного вируса, и отцу ничего не оставалось, как их уничтожать. Вскоре отец и команда программистов смоделировали привычную для крыс среду обитания. С чем бы это сравнить: с виртуальным жизненным пространством в игре «Симс», наверное, только намного-намного сложнее: ведь «герой» игры находился теперь не снаружи, а внутри… Выяснилось, что кибернетическая сущность, бывшая когда-то крысой, способна жить в виртуальной реальности бесконечно. Ты понимаешь, что это значило?.. Интеллект, характер, память, мысли, чувства, привычки, двигательные рефлексы – все это продолжало жить отдельно от тела! Фактически, мой отец перебрасывал души живых существ в компьютер, даруя им бессмертие! Разумеется, для подобных исследований требовались сверхмощные компьютеры: на том этапе обычные машины просто не выдержали бы такого гигантского объема информации… За крысами последовали кошки и собаки. Потом – обезьяны и, наконец, тяжело больной дельфин Бонни. Лучше всего в виртуальной реальности прижился как раз он, и специально для него программисты, работавшие в одной команде с отцом, разработали интерфейс. На экране Бонни возникал таким, каким мы привыкли видеть его в природе. С помощью специальных приборов, таких как очки и перчатки, с дельфином можно было взаимодействовать и давать ему несложные команды. Он был рад появлению в своем пространстве человека и с удовольствием с ним играл. Как только игра заканчивалась и программу закрывали, он засыпал – до следующего запуска.

-Но что это была за жизнь? – вмешался я. – Хуже, чем в клетке.

-Если ты каждый день ешь мясо, то лучше молчи, — одернула меня Вильгельмина. Я послушался ее и стал слушать дальше.

- К тому времени, как отец провел первый успешный опыт на дельфине, я уже была больна редкой и устойчивой формой лейкемии. Сказать, что я страдала – это значит не сказать ничего. Меня истязали уколами, химиотерапией и облучениями. Я потеряла все волосы и страдала от жестоких болей во всем теле. Я со слезами умоляла врачей меня усыпить, но они были неумолимы. Отец разрывался между работой и попытками хоть как-то мне помочь, и лишь его c мамой визиты облегчали мои ежедневные мучения. Отец столько рассказывал мне о своих исследованиях! У него был целый план по спасению множества безнадежно больных людей и тех, кто получил несовместимые с жизнью травмы и впал в состояние клинической смерти. Но если бы он его озвучил перед научным сообществом и представителями правительства, его прямо из конференц-зала сопроводили бы в психушку. Узнав об успехе отца с дельфинами, государство поспешило запретить ему дальнейшие разработки… Я понимала, как ему, должно быть, тяжело, и еще больше, чем болезнь, меня терзало осознание того, что я ничем, ничем не могу ему помочь. И вот, когда врачи, наконец, признали, что бессильны, у меня это получилось… Прости, тебе, наверное, надоело смотреть на этот пустой зал? Пусть будет вот так! – и, щёлкнув пальцами, Вильгельмина заставила танцевальный зал разлететься на тысячи осколков, как разбитое мощным ударом зеркало. Когда все они осыпались, девушка уже стояла на скалистом берегу моря, у подножия старинного маяка. Тяжелые волны, шумно ударяясь о каменные глыбы берега, окатывали девушку водяной пылью. Мне показалось, что я чувствую запах водорослей и дуновение крепкого морского ветра, что шевелил волосы красавицы за жидкокристаллической стеной.

- Я не только не боялась смерти, но и желала ее скорейшего приближения. – продолжила Вильгельмина. – Отец заявил врачам, что собирается перевезти меня в другую клинику, а сам забрал меня домой. Ты не представляешь, как мне было хорошо. Одно – умирать утыканной трубками, в серой больничной палате, среди чужих людей, и совсем другое – дома, в своей постели, в кругу семьи. Я прожила дома еще месяц. Пока мои ноги могли двигаться, я выходила в сад, садилась в кресло и смотрела, как цветут деревья… — Вильгельмина перешла на полушепот, в ее глазах и голосе стояли слезы. — Когда я совсем ослабла, отец выносил меня в сад на руках… Ну ладно, хватит об этом. Ты хочешь знать, как я здесь оказалась? В субботу, в ночь перед моей смертью, отец и четыре человека из его команды сумели пронести меня в лабораторию. К тому времени я уже знала, что собирается сделать отец, была согласна на все и полностью ему доверяла. Как все происходило, я не помню, потому что была в коме, а вскоре наступила клиническая смерть. Я не видела никаких светящихся коридоров, просто спала… Мое пробуждение было ужасным; я оказалась в неведомом мире, живущем по совершенно иным законам. И там не было никого. Я хотела кричать – но у меня не было даже горла… Наконец, я узнала свою комнату: здесь была точная ее копия. Через несколько минут ярким светом вспыхнула одна из стен, и я увидела отца, сидевшего по ту сторону экрана. Он плакал.

-Как это жутко… — пробормотал я. – Твой отец… Он принес тебя в жертву своим амбициям!

-Вовсе нет! – рассердилась Вильгельмина. – Я ведь уже была в состоянии клинической смерти, и ничто, кроме этого, меня не спасло! Человеческий мозг – это тот же жесткий диск. Ударь по диску молотком – и вся информация умрет вместе с ним! Я была обречена, но отец подарил мне жизнь второй раз!

Убедившись в том, что все прошло успешно, он перенес жесткий диск, на котором поселил меня, домой, и показал маме результат своей работы. Она поначалу отказывалась поверить, что я жива, ведь она уже успела оплакать свою Вильгельмину и считала, что я всего лишь программа, виртуальная копия, знающая несколько слов. Но нам хватило лишь нескольких минут, чтобы убедить ее в обратном. Я разговаривала с ней через голосовое устройство, при разработке которого учли мой голос и интонации… Тогда оно еще было не таким совершенным чем то, через которое слышишь меня ты, но это было неважно… Однако, нам недолго предстояло радоваться; в нашем мире ничто невозможно было скрыть. Власти в считаные дни узнали о том, что совершил отец, и это привело к катастрофе. Его обвинили в том, что он, во-первых, лишил меня необходимой медицинской помощи, во-вторых, проводил несанкционированные эксперименты на людях, в третьих, использовал помещение лаборатории в личных целях. Против отца не только возбудили уголовное дело: прежде чем ему предъявили официальные обвинения, его успели заклеймить в прессе и научных кругах как маньяка и монстра, замучившего больную дочь ради своих безумных амбиций. Большинство студентов его проклинало. Впрочем, он с самого начала знал, что этим все и закончится, но не колебался ни минуты. Теперь ни он, ни я не сомневались, что меня либо уничтожат, либо используют в не самых благородных целях. Поэтому, прежде чем люди в погонах успели изъять все компьютеры, что были в доме, отец открыл мне выход в Сеть, где я и спряталась. Если раньше я не могла обитать нигде, кроме строго очерченной территории, которой являлась модель моей комнаты, то теперь я могла в считанные секунды проникнуть на достаточно мощный компьютер где-нибудь в Новой Зеландии и жить там, никем не замечаемая. Сначала, как и все остальные существа, я бодрствовала лишь тогда, когда отец хотел со мною пообщаться. И вот, я смогла самостоятельно странствовать от сервера к серверу, от кабеля к кабелю… В этом мире пять чувств были уже ни к чему: здесь потребовались скрытые ресурсы мозга, которые обычно человеком не используются, но которые активизировались, стоило мне очутиться в Сети. Я сама удивилась, насколько быстро я их освоила, как быстро научилась быть не более чем программой!

Бедный отец! Хотя эксперты и установили, что причиной моей смерти стал именно рак, а не введение в мой мозг электродов, отпустить его, разумеется, не могли. Спецслужбы попытались заставить его работать на себя, но безуспешно: он непреклонно отказывался иметь с ними дело и всячески отрицал свой успех, повторяя, что эксперимент провалился, и я погибла вместе со своим телом. Но кто-то из людей, что ассистировали ему в вечер моего воскрешения, под давлением все рассказал. Он знал, что мой побег возможен, но не предполагал, куда я могла отправиться… Моими поисками занялся целый отдел, — Вильгельмина засмеялась, запрокинув голову, но это был смех сквозь слезы. – Они создали программу-ищейку, своего рода вирус, который должен был меня найти и уничтожить. Его копии были рассеяны по Сети и быстро взяли мой след. Однако, программа – это не человек. Она может быть сколь угодно умной, но хитрой ей никогда не стать … Я заманила их на один-единственный компьютер; это был компьютер разработчика, который их сотворил. И «замкнула» его… Видишь ли, еще одно преимущество человека в том, что учиться и адаптироваться он может бесконечно…

-Как же ты выжила сама? – удивился я.

-Успела перебежать на соседний компьютер по сетевому кабелю, а оттуда ушла на сервер, с которого стерла как все данные о себе, так и оставшиеся копии вирусов. Следующим объектом моей мести стала база данных. Чего там только не было: записи телефонных разговоров, копии частных электронных сообщений, тысячи и миллионы досье на всех и на каждого… Мне с детства были ненавистны любые формы контроля, поэтому я с удовольствием все это уничтожила. И все программы, что использовались в слежке за людьми… Отомстив своим врагам, я создала себе учетную запись на ICQ, чтобы общаться с мамой, которая настрадалась от разлуки со мной и с отцом, от ежедневных допросов. Не забывала я и об отце: каждый день, проникая на компьютер тюремной охраны, я наблюдала за ним через глаз видеокамеры. В такие минуты он чувствовал мое присутствие, ходил по камере и пристально вглядывался в черную точку на потолке; иногда он что-то говорил шепотом, и я пыталась догадаться по движениям губ, что же он хотел мне сказать. Невозможно передать как я мучилась от того, что не только не могла забрать его к себе, а просто сказать ему, как я его люблю… У меня не было даже слез, чтобы плакать о нем, и мне оставалось лишь дожидаться его освобождения. Увы: борьба за мою жизнь, жестокость людей и бесконечные допросы надорвали его силы, и через пять месяцев после суда отец скончался от сердечного приступа. А очень скоро я потеряла и маму: она не пережила потери. Целых десять лет я странствовала по Сети в полном одиночестве… За это время я проникла в тысячи закрытых файлов и открыла множество страшных тайн, омерзительных тайн, которые я и врагу не пожелала бы узнать. Но необъяснимая жажда правды заставляла меня искать дальше, умножая свои знания и скорбь. Ты даже представить не можешь, как низко могут пасть люди! Представь, что жуткие преступления Третьего Рейха продолжались каждый день– даже в самых развитых, самых благополучных странах и в самых приличных семьях. Жестокость самого обыкновенного человека к другим людям… к животным… к природе подчас невозможно описать… Мне до сих пор очень больно вспоминать об этом… Даже рассказывать не буду…

У меня заныло сердце. Страх перед неведомым существом по ту сторону экрана сменился жалостью, которую можно чувствовать только к живому человеку. Как ни трудно было поверить в эту фантастическую историю, глаза и голос Вильгельмины, полные неподдельной печали, не оставлял мне никаких сомнений. Если бы я мог хоть как-то ее утешить…

- Прошло время, и исследования, начатые отцом, были продолжены, — полушепотом продолжила девушка. – Но для того, чтобы делать на этом деньги. Теперь услугами по «консервированию» души могли воспользоваться богачи, а вернее, их родственники, которым нравилась идея «живой игрушки» в своем компьютере – будь то муж, жена или любимая болонка. В отличие от меня, вновь переселенных не выпускали за пределы лабораторного или домашнего компьютера. Они не знали, как сотворить лазейку и не особенно старались ее найти, жалея о том, что дали согласие на процедуру и обрекли себя на столь тягостное бессмертие. К тому времени я научилась бороться с антивирусами и «файрволлами». Я вытащила своих товарищей по несчастью в Сеть. Их изумлению не было предела… Они представить себе не могли, что кто-то мог обитать в киберпространстве задолго до них… За одну ночь нас стало пятьдесят шесть. С того дня наши ряды стали регулярно пополняться новичками. Впервые за десятилетия у меня появилась семья. Не просто семья – целый народ!

Прошло еще несколько лет, и в разных уголках земного шара на базе лучших больниц стали появляться целые центры по «электронной реанимации». Мало-помалу процедура стала доступна простым смертным; информация с мозга, при условии, что в нем не было тяжелых повреждений, копировалась на компьютер, если было ясно, что больного не вернуть к жизни обычными средствами. Так возникли Хранилища Душ – невероятно мощные и полностью автономные компьютеры на солнечных батареях, внутри которых выросли целые города. Целые миры. Примерно в то же самое время и началась эпидемия лейкемии, которая опустошила планету.

-Какая эпидемия? Ведь это не заразное заболевание! — воскликнул я, не успев осознать два последних слова.

-Ты никогда не читал о вирусном происхождении рака?

-Не-а, — смущенно сказал я, глядя в пол.

- Ученые давно выяснили, что многие злокачественные опухоли вызываются особого рода вирусами, но в естественных условиях рак не передавался от одного человека к другому, иначе врачи и медсестры, работавшие с онкологическими больными, болели бы раком чаще других. Заразным его сделали генетики…

-Зачем?

-Официально они разрабатывали что-то вроде вакцины, которая предотвращала бы риск развития новообразований. И случайно получили новую, крайне агрессивную форму вируса, который уничтожал подопытных животных в считаные часы. Впрочем, я сомневаюсь в случайности такого результата… Вполне возможно, что помимо благородной цели спасения людей у этих ученых был заказ от тех, кого я так ненавижу… Прежде чем удалось получить вакцину, в лаборатории произошла диверсия. Один из работников вынес смертоносный вирус наружу… В себе…

-Откуда это тебе известно?

-Видишь ли, обитая в Сети, я прекрасно знала о том, что происходило во внешней среде и не могла не задаться вопросом, отчего погибают люди. Это во-первых. Во-вторых, для исследований взяли — только представь – клетки моей пораженной раком крови. Странная у меня судьба: даже часть моей больной физической оболочки – и та стала объектом для экспериментов, которые привели к катастрофе… Я смотрю, ты устал стоять. Возьми себе кресло и сядь напротив меня… Да, вот так… Болезнь, которую в прессе назвали «атипичной лейкемией» по аналогии с менее смертоносной «атипичной пневмонией, распространилась стремительно, как бубонная чума много веков назад. Но если на пути чумы в свое время стояли естественные преграды – горы, океаны, пустыни, леса, то в двадцать первом веке они свою роль утратили. Лейкемия оказалась на всех континентах за несколько суток. И в считанные дни она уничтожала людей, которые не всегда успевали осознать, от чего умирают. Естественно, при таком стремительном протекании болезни химия и облучения были уже бесполезны. Новый вирус мутировал так же часто, как и вирус гриппа; стоило найти средство против одной его формы, как появлялось несколько новых. Инкубационный период мог длиться один день, а мог и несколько месяцев, что затрудняло обнаружение болезни. Даже лучшие больницы не справлялись с наплывом больных и умирающих; многие даже не успевали добраться до врача и гибли прямо на улице, захлебываясь собственной кровью. Люди пытались убежать от заразы в другие страны, но нигде не находили безопасного места. В опустевших домах орудовали банды мародеров, которые заражались сами и, случалось, умирали прямо на месте преступления. Само собой, спрос на «захоронение в компьютере» вырос в неимоверных масштабах – больше, чем спрос на лекарства. Люди предпочитали не ждать, пока болезнь доберется до них, и заранее покупали себе место на сервере, подобно тому, как раньше покупали место на погосте. Тем более, что о телах уже никто не заботился: их сжигали в печах без всяких церемоний. Дошло до того, что новыми обитателями «Хранилища Душ» становились еще совершенно здоровые люди, которые не могли вынести царящего вокруг отчаяния и хаоса.

Я дрожал. Мне хотелось заставить Вильгельмину замолчать, выключить проклятый компьютер и убежать на все четыре стороны, к собакам и волкам, но мои конечности оцепенели, и я смог только спросить:

-Неужели никто не выжил?..

- Людей осталось ничтожно мало… Они живут в труднодоступных уголках планеты, в странах, когда-то принадлежавших не то что к третьему, а к четвертому миру – так, как когда-то жили наши далекие предки многие тысячи лет назад… Добывают огонь с помощью кремня, а по ночам отгоняют от деревни хищников. Человек, уничтоживший столько видов животных и растений, сам превратился в исчезающий вид. Забавно, да? – с горькой усмешкой сказала Вильгельмина.

-А ты и тебе подобные? Что вы теперь делаете? Неужели вам не скучно???

-При наших-то возможностях? Нисколько… Мы не зависим от людей и живем сами по себе — так как при физической жизни только мечтали. Представь, мы воссоздали вселенную Толкиена и Зазеркалье Кэрролла, мы сотворили множество других миров, которые вам даже и сниться не могли. Здесь реализуются наши самые бурные фантазии, и каждый может выбрать себе приключение по вкусу. Но наше самое любимое занятие связано с реальным миром, спасибо спутниковой связи… Мы способны проникать на спутники и далекие космические телескопы, бороздящие Вселенную. Мы видим, как рождаются и умирают звезды, как черные дыры пожирают целые галактики, как бушуют ураганы на Марсе… Разве это может быть скучным? Если даже кто-то и устанет от вечной жизни, он может отправиться в «Усыпальницу» — специальный сектор Хранилища, где погрузит сам себя в сколь угодно долгий сон. И продлевать его он сможет бесконечно… Только вот желающих пока нет. Чего мы не можем – так это убивать друг друга. Даже если бы могли – мы бы этого делать не стали… Нам не нужно ничего делить, не нужно бороться за дурацкие статусы, и приносить друг друга в жертву деньгам, мы ведь не смертные…

Чем больше Вильгельмина хвалила свой непонятный виртуальный мир, тем невыносимее становилась моя страшная догадка о происхождении проклятой эпидемии.

-Послушай… — сказал я с трудом, сам сраженный наповал своим предположением, — ведь ты как-то связана с этой диверсией в лаборатории? Все на то указывает: твоя осведомленность, твои безграничные возможности в Сети, в том числе доступ на любой компьютер, твоя усталость от десятилетнего одиночества, твоя ненависть к убийцам отца…

-И то, что там находились клетки моей крови? – закончила Вильгельмина за меня. – Да… Моего отца уморили в тюрьме за то, что он второй раз подарил мне жизнь…

-Он воспользовался твоим положением… Не дал тебе спокойно уйти… — я упорно настаивал на своём.

- А они, воспользовавшись моими клетками, создали не что иное, как биологическое оружие, чтобы сократить население в развивающихся странах! – Вильгельмина перешла почти на крик. — Назревала чудовищная война –за нефть, газ и питьевую воду… И поверь, эта война уничтожила бы не только людей, а все живое на Земле. Это не давало мне покоя еще во время своей физической жизни! А попав в Сеть, я убедилась в скором наступлении катастрофы!!! Пойми, даже если бы эпидемии не произошло, люди непременно истребили бы друг друга, и сделали бы это с куда большей жестокостью, чем я… С пытками, изнасилованиями, лагерями смерти!..

Я оторопел… Мое нехорошее предчувствие подтвердилось более чем кошмарной правдой… Так вот кто стал причиной смерти человека у входа! Страх и отвращение согнули меня пополам. Я не мог поверить, что это хрупкое эльфоподобное создание с чистыми голубыми глазами, эта навеки юная девочка, не перестающая оплакивать безумного отца, без жалости, без малейших угрызений совести истребила все человечество, в том числе и тех, кто был абсолютно непричастен к преступлениям, о которых она узнала в Сети. Я подумал обо всех, кто мне дорог и обо всех добрых людях, встречавшихся на моем пути… Неужели эта поганая нежить их тоже уничтожила?

Нет, — сказала она, словно прочитав мои мысли. – Они умерли естественной смертью задолго до этих событий…

Несмотря на ее ответ, я впал в бешенство. Схватив ближайший стул, я что было сил замахнулся им на экран, но тут же уронил его на пол: кибернетической твари, застывшей передо мной на фоне ненастоящего моря, ничего бы не сделалось от моего удара. Но я потерял бы возможность хоть что-то узнать о реальности, в которой оказался.

- Ты не думаешь о том, что я подарила вечную жизнь миллионам? Другую жизнь, свободную от низменных плотских потребностей, голода, страха, вражды, болезней?.. Ту жизнь, где каждый может заниматься тем, что ему нравится и летать к звездам, где любовь чиста, как алмаз? Люди такие добрые и приятные, лишь когда им ничего не грозит, а во время войн и катастроф они опускались до каннибализма! Да-да…

Я не желал ее слушать. Я зажал уши руками и крыл ее последними словами. А она лишь стояла и снисходительно смотрела на меня, как на заболевшее животное. Черт, а ведь должна существовать команда, которая должна уничтожить это мерзкое привидение…

-К твоему сведению, мой замысел исполнили твои же смертные сородичи. Я обнаружила их в Сети и со временем посвятила в свою тайну. Они тоже считали, что человечество неуклонно деградирует и что его эпоха на Земле прошла. Сотнями лет люди обезображивали и мучили свою планету. Отравленный воздух, вырубленные леса, кучи мусора – на земле, в океане – повсюду… Можно ли это оправдать? Разве ты не заметил, как все преобразилось? Я смотрю на Землю со спутника и радуюсь, как дитя… Шумные и смрадные города зарастают лесом, звери и птицы – вновь его хозяева. Море перестало быть свалкой нечистот, и его бороздят стаи дельфинов. Тех самых дельфинов, которых люди либо держали в неволе для потехи, либо безжалостно убивали – заметь, без всякой вины. Палками и копьями. Показать тебе запись?

Я молчал, совершенно сбитый с толку, и глотал слезы. Эта ведьма с ангельским лицом истребила больше народу, чем Гитлер, Сталин и Мао вместе взятые, но у меня не было сил ее ненавидеть: у нее была своя правда, которую я не мог отрицать. Чтобы убедиться в этом, достаточно включить выпуск новостей (я уже давно не смотрю телик: не хочу расстраиваться). Когда-то я научился жить с этой правдой, не думать о неприятных вещах, не забивать себе голову тем, чего всё равно не смогу изменить, но теперь меня к ней вернули. Наверное, слишком поздно.

Мне вспомнился Марс – очень умный и общительный рыжий кот, мой замечательный товарищ по играм, лучше многих собак. Мне было двенадцать лет, когда он пропал на несколько дней. Мы думали, обычный кошачий загул… И даже не беспокоились, пока он не приполз домой на передних лапах, потому что задние двигаться не могли: какие-то подонки переломали бедняге кости… Ветеринары Марса спасти не сумели, и его пришлось усыпить. Я сходил с ума от горя целый месяц: ведь это я когда-то подобрал его на улице. Стоит ли говорить, какой ужасной смерти я желал его убийцам?

А ведь этот случай – один из многих тысяч. Что же тогда открылось Вильгельмине за годы ее странствий? Я знал, что ее древние, чистые, как лед, глаза видели меня насквозь, хотя на самом деле она смотрела на меня не сквозь экран, а сквозь камеры на потолке.

-Присоединяйся ко мне… Тогда ты сам все увидишь и узнаешь… — ласково сказала Вильгельмина. — Здесь есть специальное оборудование, которое ты сможешь сам активировать… Я скажу, что надо делать. Не будет никакой боли… Ты уснешь внутри барокамеры… И проснешься среди нас… Абсолютно свободным… Вечным… Чистым…

-Нет! – сказал я и попятился к стене.

- Есть здесь нечего. Ты не умеешь охотиться и не разбираешься в растениях. В одиночку тебе не выжить…

-Я найду людей!

-До ближайшего поселения пять тысяч километров. Аэропорты, как ты понимаешь, не работают… — настаивала она.

-У меня нет оснований тебе верить; люди вполне могут быть где-то рядом. Понимаю, тебя за сто девятнадцать лет скука одолела. Но лучше я умру человеком, чем стану набором команд и цифр…

Вильгельмина устало развела руками. Она была по-настоящему подавлена; ей, наверное, недоставало общения с живыми людьми, как бы она к ним не относилась. В ее силах было удержать меня – всего лишь скомандовав дверям не открываться. Но все же она проявила благородство и сказала:

-Делай как знаешь. Но если захочешь вернуться, магнитная карточка у тебя есть… Удачи!

Седое море на экране успокоилось, и над ним нависли фиолетовые сумерки. Взгляд Вильгельмины был печальным, почти умоляющим. Полураскрытые губы замерли, словно собираясь еще что-то сказать. Будь она живой, я бы не удержался от того, чтобы обнять ее – так она была хороша. Но я не дал себе попасться в ловушку и отвернулся. Последним, что я услышал, был тихий вздох. Больше Вильгельмина не произносила не звука: она молча стояла на месте, не отрывая от меня застывшего взгляда. Ее остановившиеся, теперь действительно мёртвые глаза навеяли на меня такую жуть, что я стремился убраться отсюда подальше, но сначала…

Я отыскал в комнате дверь, ведущую в другое помещение. Здесь, должно быть, жил тот несчастный (должен же он был где-то жить), что умер у дверей, не добравшись до своей постели. Я надеялся, что у него остались консервы, оружие, теплая одежда – хоть что-нибудь, что могло помочь мне в поиске себе подобных (глупец, что там сохранилось за шестьдесят-то лет!). Магнитная карточка мягко скользнула в прорези замка, дверь медленно отъехала в сторону и вдруг…

Мою шею пронзила резкая боль, и я обнаружил, что сижу за столом в собственной комнате, тускло освещенной лучами рассвета. Вот и полка с дисками, вот и пустая кровать с синим покрывалом, и фотографии, беспорядочно приколотые к стенам.

Мой компьютер тихо гудел в полудреме. Монитор был выключен, однако на системном блоке пульсировала синяя лампочка.

Я не смог сдержать вздоха облегчения. Сон! Все это был лишь очень долгий кошмарный сон! Доигрался в «бродилки», называется!!! Больше никогда, никогда не буду так засиживаться по ночам… Меня до сих пор подташнивало; тело было мокрым от ледяного пота, а сердце стучало так, словно я только что пробежал стометровку.

«Хорошо, что сегодня суббота», — подумал я, с трудом вставая из-за стола и разминая затекшие конечности (как невыносимо болит шея!). Из комнаты я дотащился до ванны, где долго торчал под холодным душем, стараясь смыть с себя остатки тягостного морока.

Тело, конечно, ныло от того, что я заснул в неудобном положении, но усталость – словно я всю ночь таскал мешки – объяснить было трудно, как и то, откуда во сне взялись такие реальные ощущения, звуки и запахи. Об этом я старался не думать.

Признаюсь, никогда раньше я так не любил свою съемную квартиру с ее текущими кранами и скрипучими полами. Никогда так не наслаждался процессом приготовления кофе и поглощением бутербродов. Ведь, если хорошо подумать, все это может исчезнуть в любую минуту. Покончив с кофе, я переоделся и, несмотря на слабость, вышел на улицу, к людям – настолько невыносимо для меня было сейчас одиночество. Проклятый сон так меня взбудоражил, что все выходные я не включал ни компьютер, ни телевизор; впрочем, невелика потеря. Диски с играми я сложил стопкой и положил в шкаф: их персонажи вызывали у меня отвращение. Лишь в понедельник, когда однокурсница Лиля попросила переслать ей конспекты лекций по микробиологии, я неохотно включил свою старую «Соньку». Засветился экран, заработал процессор, на мониторе появились песочные часы…

Я быстренько присоединил к электронному сообщению нужный файл и нажал кнопку «Отправить». Получив подтверждение, и свернув окно программы, я увидел на панели инструментов мигающий конвертик ICQ.

«Чертовы спамеры», — подумал я, но конверт мышкой все-таки ткнул. Достаточно было беглого взгляда на сообщение, чтобы у меня затряслись руки.

«Привет, — гласило послание. – Это Вильгельмина. Подумай хорошо над всем, что я тебе сказала…»

Я послушно села в красный диван у стены. Он опустился в кресло напротив.
-Меня зовут Элоди Ланотт… Вот эту фотографию сделала я… И узнала об этом последней!..
-Досадный промах, прошу меня простить. Я спрашивал людей на вечеринке, кто автор снимков, но внятного ответа так и не получил. –сказал он с приятным акцентом. — А номер мы верстали в такой спешке, что сдавать статью надо было на следующий день. В конце концов, я не приписал вашу работу себе; к тому же, теперь ее увидит куда больше народу, чем там, в Гранд Савуа… У нас тираж – шесть тысяч экземпляров! А на ту вечеринку пришло от силы человек сорок.
Я почувствовала себя дурой, а журналист продолжил:
-Кстати, я ужасно рад, что вы пришли в редакцию, потому что мне понравились ваши снимки. Я и сам очень хотел отыскать вас и взять интервью, но вы меня опередили. Вот что! Мы сделаем о вас материал в разделе «Искусство». Идет?
-Да вы что? Целый материал? – не поверила я.
-Ну да, честно исправим ошибку и здорово разнообразим номер. Думаю, у вас немало хороших работ…
Мое сердце забилось в два раза быстрее. На такой поворот дел я никак не рассчитывала.
-Можно мне тогда придти завтра?.. Я такой человек… Не могу так с ходу на вопросы отвечать, мне подумать надо… И портфолио принесу. Там есть из чего выбрать.
-Прекрасно! Буду ждать вас завтра часа в четыре.
Рукопожатие Евгения оказалось очень крепким и прохладным от серебряных перстней, унизывавших его пальцы. Почувствовав несказанный прилив сил, я слетела вниз по лестнице, вскочила в седло, отправилась кататься вдоль канала и через полчаса оказалась за городом. Вернувшись, наконец, домой, я перекусила чем бог послал и до полуночи сортировала фотографии, которых у меня скопилось великое множество. Соскучившийся Фродо лазал по столу и мешал. Закончилось все тем, что я заснула где сидела, а наглый крысенок устроился в моих волосах.
В редакцию я пришла с тремя альбомами в рюкзаке. Оказалось, что Евгений уже закончил все свои задания и дожидался только меня. Он предложил отправиться в кафе «Лез Артист» и выпить по кружке пива; в такой обстановке, дескать, интервью проходят лучше. Я не могла не поддержать идею.
Мы поднялись на третий этаж и устроились в потертых кожаных креслах у окна и заказали по кружке «Фаро». Пришел мой час. Набрав в легкие побольше воздуха, я начала:
- Всю свою сознательную жизнь я фотографирую. Можете считать меня ограниченной, но это почти единственный мой интерес в жизни. Мне нужно столько сказать миру о моем отношении к нему, к людям и к себе самой! Мокнуть под дождем, не спать ночью и рисковать собой ради удачного ракурса или особенного освещения – для меня это не героизм, это совершенно нормально. Чего только я не делала со своими моделями, которые в большинстве своем были моими сокурсниками и сокурсницами! Водила их на автомобильные свалки и в полуразрушенные дома, поливала их красными чернилами, закапывала по горло в землю и заставляла выбираться из нее, как восставший из могилы мертвец, ставила их в немыслимые позы, так что у них потом болела шея… Сначала они обалдевали от этого жутковатого цирка, но вскоре, войдя во вкус, они воспринимали фотосессию как игру и начинали импровизировать – тут-то и получались самые замечательные снимки!!! Я стараюсь запечатлеть на пленке не столько модель как таковую, сколько эмоции – ее и мои собственные. Меня влечет тайное, непознанное и мрачное. Мне нравится то, что часто отпугивает других. Люди на моих снимках выглядят как тени или привидения; вернее, так: я вытаскиваю на поверхность те потаенные сущности, о которых мои герои сами не догадываются. Результат всегда оказывается непредсказуемым.
Щелкаю я и себя, но это случается редко, Мне не нравится мое лицо, но в минуты сильных переживаний я стремлюсь их запечатлеть. А потом работаю с цветом. Цвет – это единственное, с чем я экспериментирую в «Фотошопе». Он помогает усилить впечатление от картины и самый банальный пейзаж может сделать инопланетным.
Конечно, мне хочется, чтобы мои кто-то увидел и оценил мои работы. Пусть отрицательно, но оценил. Чтобы о моих фотографиях спорили те, кто меня совсем не знает. Чтобы эмоции били через край.
Как-то в мае один мой знакомый из ассоциации «Искусство теней», встретив меня на набережной, сообщил о намечающейся готической вечеринке в Гранд Савуа и сказал, что выставка моих работ пришлась бы там как раз кстати. Он даже взялся распечатать их в большом формате и оформить экспозицию. Я была на седьмом небе от счастья. Когда все было готово, я долго бродила по залу, похожему на старинное подземелье, любуясь своими фотографиями в черных рамках и говорила себе: «Да, это я!» Правда, оставалась я там недолго. Надо было съездить к родителям, а они живут далеко за городом… Вот почему мы с вами тогда не встретились…
Евгений слушал меня, делал пометки в блокноте и увлеченно листал альбомы, а я тем временем внимательно его рассматривала. Удлиненный овал лица, слегка выступающие скулы. Четкая линия губ, ярко выделяющихся на фоне белой кожи – ни настолько пухлых, чтобы выглядеть слащавыми, ни настолько тонких, чтобы казаться злыми. Ресницы густые и длинные; видно, как солнечный свет, падая через окно, блестит на их загнутых кончиках. Россыпь веснушек на небольшом, чуть заостренном носу и небольшая родинка у виска нисколько его не портят, а, напротив, придают ему еще больше очарования.
Он спрашивал о моих любимых художниках и фотографах (оказывается, ему тоже нравится Кристиан Болтански!), о музыке, которую я слушаю, о местах, в которых я бываю, обо всем, что меня окружает. Еще никто никогда так не интересовался моей скромной персоной, и крышу от этого мне сорвало начисто.
Пока он писал в блокноте и повторно просматривал снимки, я смаковала его внешность, как знатоки смакуют редкие вина. Никто из тех, кто когда-либо мне позировал, не обладал такой пленительной красотой. Но даже не в ней дело. Дело во взгляде – чистом, внимательном, ищущем. Держался он непринужденно и расслабленно, но каждое движение красивого чужестранца было полно только ему свойственного изящества. Есть такие люди: каждый шаг их, каждый поворот головы – совершенство, хотя никаких усилий они к этому не прикладывают, не задумываются даже.
-А вы… Что вы здесь делаете? Вы ведь не из Франции, верно? – поинтересовалась я. Очень уж было любопытно, откуда такие существа берутся.
-Я из Санкт-Петербурга, это город на северо-западе России. Слышали про него? Его еще называют второй столицей.
Впервые мне стало стыдно за то, что я мало чем интересуюсь, кроме объективов, штативов и фильтров.
-Учусь я в Москве на факультете журналистики, а сюда приехал на преддипломную практику. Можно сказать, что она удалась! Я написал на два номера вперед, не думаю, что в «Фигаро» или «Монд» мне сразу дали бы столько работы!
-Вам здесь нравится?
-Да, мне симпатичны в первую очередь люди. Они здесь более открыты, более жизнерадостны и доброжелательны. Все-таки, у нас страна суровая, северная… И многие не живут, а выживают; это накладывает отпечаток!
Не зная, как реагировать на последнюю фразу, я продолжила расспрос:
- А в России вы где-нибудь печатаетесь?
-Много где. В трех журналах — постоянно. Хочу еще книгу написать и не додумаюсь вот до сюжета. Есть куча отрывков, набросков, но объединить никак не получается.
-Когда я читала статью, то впечатление было такое, словно вы впервые столкнулись с готикой…
Евгений расхохотался.
-Это Жак настоял, наш главред, который вчера вас встретил. Я должен был писать так, словно со всем этим сталкиваюсь впервые и представить все глазами обывателя. Цирк да и только!
Несколько секунд мы молчали, не зная, о чем говорить дальше. Я не нашла ничего лучше, чем спросить:
-А правда, что ваше государство так сильно ущемляет свободу людей, как у нас про это пишут?
-Ну, это смотря о чем говорить. – пожал плечами мой новый друг. – Пока что мы можем скачивать из интернета бесплатную музыку и покупать абсент. Так что мы свободнее вас.
-А вы абсент с собой привезли? – поинтересовалась я с интонацией школьницы, возжелавшей посмотреть журнал для взрослых.
-Он при мне даже сейчас. – Евгений заговорщически улыбнулся. – Можем расплатиться с официанткой и отправиться в Сад Воды. И вот там…
Идти до Сада Воды было прилично, однако я не возражала. Это уютное зеленое место на берегу канала: несколько заводей, в которых резвятся рыбы, деревянные мостики, бледно-фиолетовые ирисы, тенистые деревья. Довольно часто по вечерам там собирается неформальная молодежь, чтобы поболтать и поиграть на гитаре. Нам посчастливилось сразу сесть на трамвай и тем самым сократить путь.
Как ни странно, в Саду Воды не оказалось ни души, но Евгению только того и надо было. Взглядом он велел мне сесть на дощатый настил у воды, опустился рядом и достал из внутреннего кармана черного вельветового пиджака круглую флягу с изображением оскалившегося дракона на стенке. Отвинтил крышку и предложил мне вдохнуть аромат зелья, что было внутри. Из горлышка сильно пахло лекарством и чем-то еще… Травами, листьями, как пахнет только за городом, где зелени много и не мешают посторонние запахи. Ничего не говоря, я взяла у Евгения фляжку и сделала глоток, не подумав о том, что крепость абсента – семьдесят градусов…
Слезы хлынули из моих глаз рекой. Я не могла дышать и подумала, что умираю. Несколько секунд спустя – что сожгла себе горло. Евгений взволнованно схватил меня за руку, но от кошмарных ощущений я была настолько зла, что вырвала ее и едва не оттолкнула своего русского друга.
-Живая? Прости, не предупредил тебя. Черт… И воды с собой не взял. Слишком смело хлебнула для первого раза. Ну ничего: в первый раз абсент попробовать – все равно, что девственность потерять. Через два или три раза тебе понравится! И абсент, и фляжка теперь твои.
-Как мои?
-А вот так.
-Мы же едва знакомы.
-Ну и? У вас что, не делают подарков в знак дружбы?
А ведь и правда не делают… Жаль…
-Спасибо… — сказала я, разглядывая свое новое сокровище и начиная чувствовать чары «зеленой феи».
Мой ум ничуть не замутился, он стал острее. Тело наполнилось легкостью, а дух – веселостью. Я заметила, что на темном дне водоема кружат рыбы, и это зрелище заворожило меня, как нечто волшебное. Не знаю, сколько я просидела, пронзая взглядом воду. А когда Евгений сказал, что ему пора идти домой и отвлек меня от этого занятия, я, повернувшись, обнаружила, что в наступающих сумерках он стал еще прекраснее и здорово пожалела, что именно сегодня забыла фотоаппарат.

2
Вновь отведать абсент я так и не решилась, а Евгений словно испарился. Я ожидала, что он пришлет мне по электронной почте готовую статью. Но он молчал. Мой номер телефона у него был, а я знала лишь номер редакции. Позвонив, я не застала Евгения на месте, зато бодрый голос толстяка редактора сообщил, что следующий номер журнала с моим интервью выйдет через неделю. И я почти успокоилась.
Однако, вскоре Евгений связался со мной сам и торжественно предложил мне три экземпляра только что вышедшего второго номера. И это было еще не все…
Вот что, Элоди, — сказал Евгений. – Через два дня я возвращаюсь в Москву. Ты сможешь сфотографировать меня? В любом месте, в любом стиле, как тебе захочется… Я это сочту за честь.
Я почувствовала, что у меня слабеют ноги, и села на пол. Фотосессия! С ним! Сколько помню, мне всегда приходилось уговаривать ребят, чтобы те соглашались мне позировать, приманивая их выпивкой либо шоколадками. А тут добыча сама просится в прицел камеры!
- Когда ты заканчиваешь работать? – ошалело спросила я.
-В пять.
-Я подъеду к редакции. Будь готов. Возьми с собой все, что посчитаешь нужным.
В пять вечера Евгений, с ног до головы в черном, ждал меня у редакции. На шее у него красовался круглый медальон из белого стекла с фиолетовой спиральной «туманностью» посередине.
-Куда мы отправимся? – спросил он, передавая мне журналы, завернутые в тонкую бумагу.
- На заброшенный завод! – ответила я. – Это потрясающее место, и я там еще никого не снимала!
-Чудесно! Всегда мечтал побывать в таком месте, н времени не было.
Мы вскочили на моего железного коня и погнали прочь из города. Ветер дул нам в лицо; плащ сидящего позади меня Евгения развевался и хлопал, как парус. То-то, должно быть, водители на нас глазели!
Через полчаса мы уже были на окраине; свернув с шоссе и миновав торговые центры, мы выехали к каналу реки Мерт и очутились на мосту.
Вдоль канала шла велосипедная дорожка, усаженная деревьями, за которыми разросся кустарник. Метрах в ста от нас высилась бетонная громада заброшенного завода, окружённая буйными зарослями.
Съехав с моста, мы спустились с велосипеда и покатили его через заросли, лавируя между ветвями ежевики, чтобы не испортить одежду. Евгений даже сорвал одну чёрную ягоду, чтобы попробовать её на вкус, но передумал: мало ли что возле завода вырасти может.

1.

Я проснулась в полпервого ночи от шороха в комнате. Скорость и лёгкость, с которой моя голова сорвалась с подушки, не могли не удивить. Остатки сна как ураганом сорвало, когда я обнаружила, что спальня и все вещи в ней, в первую очередь, кровать, стали в три раза больше.
А я ведь, между прочим, непьющая!

Странным оказалось не только изменение пропорций всего, что меня окружало. Комната жила, наполненная звуками и запахами, которых я никогда в жизни не слышала и не чувствовала, несмотря на то, что летом сплю с открытым окном. Несмотря на поздний час, было так светло, что я видела, как по коврику ползёт таракан. А главное — я его слышала!

Несколько секунд я прислушивалась к торопливым шагам насекомого; его заглушил вдруг звук моего бешено колотящегося сердца. Я вскочила и очутилась почему-то на четвереньках. Мне не удалось сойти с кровати привычным образом: мне пришлось пройти несколько шагов до края. Я не видела своих рук: вместо них у меня было аккуратные серые звериные лапки.

Я попыталась ущипнуть себя, но у меня ничего не вышло; моё тело словно не помнило, как это делать, и двигалось не так, как раньше. Как ни странно, никакой паники по этому поводу у меня не возникло; скорее — просто дикое любопытство. Устремившись к зеркалу, я проворно, так и не вставая с четверенек, соскочила с кровати и вспорхнула на трюмо, сметя с него помаду, карандаши и тюбики с кремами. Меня в зеркале не оказалось; отражалась в нём большая, довольно пушистая полосатая кошка с круглыми глазами в полмордочки. Я склонила голову набок; кошка повторила моё движение.

Наверное, и правда сон. Но какой реалистичный!!!

Теперь у меня был хвост — длинный, гибкий, лохматый! Желая опробовать столь неожиданное дополнение к своему преобразившемуся телу, я помахала им вправо-влево, как будто он был всегда при мне. Но с какой это радости? Если я и вправду стала кошкой, то неужели я останусь ею навсегда??? Я вспомнила недавно прочитанное ‘Превращение’ Кафки, и меня в мороз бросило.

Покружившись и поймав кончик своего хвоста, я не нашла ничего лучшего, как себя за него укусить. Укус отозвался болью — в том месте, которого у меня не было сроду.

Этот вчерашний разговор со стариком Дюшеном. Дедушка с улицы… Безобидный ‘белый маг’… Неужели он действительно на такое способен? Нестерпимый страх сдавил холодной рукой мои внутренности; осознав неумолимую реальность происходящего, я завопила, и комната наполнилась истошным кошачьим мяуканьем.

2.

А началось всё весьма банально: средь бела дня я нашла под ногами кошелёк. Это было в Старом городе, на одной из тех узких улочек, на которые редко кто когда забредает; мне тогда захотелось просто сбиться с курса по дороге к дому, нарушив привычный порядок вещей… Кошелёк из хорошей чёрной кожи, правда, уже не новый. Заглянула интереса ради внутрь, а там, между прочим, сто восемьдесят евро — редкостная удача! Я, грешным делом, сразу представила, как иду за шёлковым платьем вишнёвого цвета, на которое облизывалась уже два месяца… И правда, до самого лета мне не светило ничего, кроме дешёвого трикотажа. Не успела я, однако, и двух шагов сделать, как поняла, что потратить эти деньги не смогу. Может быть, кому-то они сейчас позарез нужны, намного больше, чем мне с моим вишнёвым платьем. И кошелёк, должно быть, дорог владельцу, как память. Ну и что, — шептал мне на ухо сладкий голос искушения, — нечего было владельцу ртом ворон ловить. Считай, мол, что отыскала клад, не каждый день такие деньги на земле валяются:

Так вот я и стояла минут пятнадцать, не зная, как поступить. В конце концов, ещё раз изучив содержимое кошелька, на сей раз внимательно и без эмоций, я обнаружила визитную карточку, ставшую очередным сюрпризом. Золотистыми буквами на белом фоне было написано: ‘Аделард Дюшен, белый маг’.

Вот тебе на! Хозяин кошелька, оказывается, по шарлатанам ходит!!! А как же отворот-приворот, снятие сглаза и порчи, ясновидение и прочая ерунда? Уж больно скромная она, эта визитка!!! Позвонить, что ли, магу этому, и спросить, у кого из его клиентов дорогой чёрный кошелёк, выделанный под змеиную кожу? У кого-у кого, а у шарлатанов глаз должен быть ух как намётан!!!

Достав мобильник, я набрала номер. Через три гудка немолодой, но приятный мужской голос ответил мне: ‘Да?’. Я объяснила ситуацию.

-Мадемуазель, — сказал мой собеседник, явно обрадованный,- вы не представляете, как вы мне помогли. Полчаса назад я обнаружил пропажу своего кошелька и уже не надеялся его увидеть. Он мне дорог как память! Не будете ли вы так добры принести его ко мне домой на Рю де Карм? Я живу в доме номер тридцать шесть. Обещаю, без вознаграждения вы не останетесь!

Человек, открывший мне дверь, на вид лет семидесяти, очень походил на профессора точных наук — сухонький, в очках, в видавшем виды пиджаке и с кое-как повязанным галстуком. Однако, его усы и волосы, абсолютно белые, были аккуратнейшим образом подстрижены и причёсаны, словно старик только что посетил парикмахерскую. Увидев меня, он доброжелательно улыбнулся; все зубы у него были целые.

-Моё почтение, — сказал он, впуская меня в прихожую. — Аделард Дюшен.

-Шарлотта Лефевр, — сказала я и полезла в сумку за кошельком.

-Прошу, пойдёмте со мною, я как раз заварил чаю. — попросил месье Дюшен. — Кроме клиентов, мне редко кто составляет компанию.

Мы поднялись на антресоли. Я удивилась, насколько квартира мага загромождена книгами. ‘Антология персидской поэзии’, ‘Банковское дело’, ‘Психология страха’, ‘История ислама’, ‘Сексуальность’, и хоть бы что-нибудь по магии! Нет ни чёрных свеч, ни египетских статуэток, ни сушёных змей: лишь несколько масок из театра Кабуки ухмылялись мне со стены. Cтарик смахнул с широкого стола кипу каких-то рисунков (а может, это были гравюры), включил электрический чайник и пригласил меня сесть. Я, не медля, достала кошелёк. Месье Дюшен сощурил чёрные глаза, взял кошелёк, словно тот был очаровательным пушистым котёнком, и, не заглядывая внутрь, озарился такой счастливой улыбкой, какой я у людей столь почтенного возраста ещё не видела. Он перевёл взгляд на фотографию красивой женщины, стоявшую на каминной полке, потом снова посмотрел на меня.

-Послушайте, Шарлотта, — сказал он. — Я не могу отпустить вас без вознаграждения и предлагаю вам выбрать: сто евро (в магазине как раз сделали скидку на ваше платье) либо мою магическую помощь в любой из ваших проблем.

Про платье я не рассказывала даже подругам. Мне захотелось вскочить и убежать без всякого чая, но словно какая-то сила приковала меня к стулу. Старик, как ни в чём не бывало, приготовил чай с лимоном, подвинул мне вазочку с печеньем и сказал:

-Правда, вряд ли вы верите в магию…

Есть над чем задуматься. Но если так, с ходу, человек точно угадывает твоё желание… К тому же, меньше всего мне сейчас хотелось обижать Дюшена, и я, набравшись храбрости, выдохнула:

-Можно попробовать. Всегда хотела узнать, правда это или выдумки.

-Подумайте хорошенько. Вам будет к лицу вишнёвый цвет. А магия не видна и не ощутима.

Я так и не осмелилась спросить, откуда он узнал про платье и его цвет. Но тяга к неизвестному пересилила страх.

-Я выбираю магию.

-Смелая девушка! Что бы вы хотели осуществить с её помощью?

Решить, что же мне нужно, было самым трудным делом: нужно было всё и сразу. Однако, я выбрала то, что занимает восемьдесят процентов мыслей восемнадцатилетней девчонки.

-Я… Мне… Мне нравится один парень из института. — робко сказала я. — Его зовут Жан-Себастьян. Мы встречаемся месяц, и я чувствую, что всё больше и больше в него влюбляюсь, но иногда мне кажется, что он просто-напросто кружит мне голову. Не могу избавиться от подозрения, что что-то не так:

-А поточнее?

- Объяснить трудно. Короче, мне хотелось бы узнать, как он на самом деле ко мне относится и есть ли у меня с ним будущее. — и я почувствовала, как краска быстро подбирается к кончикам моих ушей.

А сама думаю, какая ж я, всё-таки, дура: нет, чтобы попросить для себя хорошую работу на лето или полезное знакомство! Нет, мне на суженого-ряженого погадай!!! Представляю, как старик надо мною про себя посмеялся!!!

Голосом профессионального психолога он попросил меня рассказать, кто такой Жан-Себастьян, где живёт и чем увлекается. Сначала я стеснялась, но минуту спустя меня было не остановить: о Жане-Себастьяне я могла рассказывать часами. Красавец, круглый отличник, спортсмен — он звезда института во всех отношениях; я даже не ожидала, что он обратит внимание на меня, первокурсницу (я по нему тогда уже три месяца вздыхала). Поговаривают, что он сменил немало спутниц, поэтому необходимо быть с ним предельно осторожной. Умом это осознавать легко, но устоять перед таким юношей трудно.

-Короче, мечта всех юных дам, и ещё в большей степени — их мам.- улыбнулся маг и спросил, словно и вправду был моей мамой. — Подарки какие-нибудь дарит?

Я показала ему свой бирюзовый шарф, который Себастьян подарил мне на прошлой неделе, и позволила магу аккуратно вытащить из него нитку, смотать её и спрятать в карман пиджака. Затем старик налил ещё чаю.

-Вот что: Я постараюсь сделать так, чтобы ты сама пришла к ответу, который ищешь. Чёрт, я же совсем забыл про печенье…

Сама? Какое ж это тогда магическое вмешательство!

-Как это — пришла? — я позволила себе миллиграмм иронии.

-Ногами, — на сей раз сурово отрезал Дюшен.

3.

И вот, стоя перед зеркалом и растерянно помахивая хвостом, я начала жалеть, что согласилась на эту авантюру с магией; надо было брать деньги. Кто знает, сколько мне предстоит пробыть в кошачьем обличье, а главное — удастся ли мне снова стать человеком. Вдруг у Дюшена не получится вернуть меня в нормальное состояние??? Вдруг его сердечный приступ хватит или инсульт? В его возрасте более чем возможно: И вообще, какое отношение моя метаморфоза имеет к Себастьяну и всему остальному?

Наконец, я взяла себя в руки, точнее в лапы. Раз уж такая ситуация возникла, нужно извлечь из неё всю возможную выгоду. В конце концов, не каждому из нас представляется возможность побыть кошкой. Надо опробовать своё новое тело!!!

Это тело дарило мне чудесные ощущения. Несмотря на небольшие размеры, оно показалось мне очень сильным — намного сильнее моего человеческого. О гибкости и говорить нечего. Я перескочила со стола на подоконник и проскользнула на карниз. Живу я на втором этаже, не бог весть какая высота, но всё же в первый раз было страшновато. Чтобы спуститься, потребовалось прыгнуть на ветку рядом стоящего дерева. С непривычки я едва не ухнула вниз, но коготки, которыми я инстинктивно вцепилась в кору, меня удержали. Подтянувшись, я оказалась стоящей на ветке, перешла на ствол, и, цепляясь лапками, аккуратно спустилась.

Аромат цветов стоял просто ошеломительный: в этом году они распустились рано. И внизу, и наверху, было полно шорохов, шелестов, писка и щёлканья. Мир звуков оказался невероятно богатым, и я не знала ещё, как на него реагировать. Я слышала, как бегают в траве юркие ящерки, как летучие мыши гоняют между деревьев мошкару, как живут своей жизнью сотни и тысячи невидимых мне существ. Несколько минут я стояла на месте, оглушённая этим концертом, и вдруг пришла ко мне в голову мысль…

А не наведаться ли мне в таком обличье к Себастьяну? Я ведь так часто фантазировала о том, как ночью прокрадываюсь к нему в комнату, когда он уже спит, усаживаюсь рядом на кровать и любуюсь им, в то время как он и не догадывается о моём присутствии. Как это сделать, если только не будучи кошкой? Почувствовав сладкое томление и потянувшись, я отправилась реализовывать свою мечту.

Идти было недалеко: Себастьян жил в трёх кварталах от меня, рядом с Гранд Савуа (особняк, в котором проходят свадьбы и прочие торжества). Больше всего я боялась попасть под машину, ибо теперь автомобили стали куда больше по отношению ко мне, а меня, в свою очередь, стало труднее заметить. Однако машин было мало, и я короткими перебежками, то гоняясь по пути за мотыльками, то прислушиваясь, нет ли где опасности, добралась до нужного дома — очень красивого, в стиле арт-нуво. Мне не составило ни малейшего труда просочиться сквозь чугунную решётку ограды и попасть в густой сад.

Едва я там очутилась, мне в нос ударил отвратительный запах какого-то зверя. Мгновение — и зверь выскочил сам — огромная лохматая рыжая тварь, больше всего похожая на льва. Рыча, она бросилась на меня с такой скоростью, что я и сообразить не успела, что это была всего лишь беспородная рыжая шавка, которую обожала мать Себастьяна и которую ненавидел он сам. Мощные челюсти щёлкнули у меня перед носом, и лишь какой-то сантиметр спас меня от гибели. Отпрянув от собаки, я прижалась к земле и, зашипев (как только подобный звук смог вырваться из моей глотки?), ударила наугад по оскаленной морде. Чудовище завизжало, словно его ткнули ножом в живот, и, спрятав рыло, отпрянуло в сторону. Осознав, что не такое уж оно и большое, я, не теряя времени, кинулась вдогонку и наподдала ему ещё. Собака, никак такого не ожидавшая, издала совсем уж жалкий визг, и, поджав хвост, побежала наутёк в кусты. Хорошо, если они оказались колючими.

Несколько минут я приходила в себя, ибо моё бедное сердечко едва не разорвалось от напряжения, и, опомнившись, подумала: ‘Чёрт, а в какой комнате он живёт-то?’ В первый и в последний раз я так рискую из-за мужчины!!!

Неделю назад он пытался зазвать меня к себе на чай и, разумеется, я нашла тысячу и одну причину, чтобы отказаться. Знаем мы, чем такие посиделки заканчиваются, особенно, когда родители в Нормандии: Вроде бы он говорил о том, что живёт под самой крышей, значит, это должна быть мансарда: Да там и окно приоткрыто: спасибо аномальному апрелю и глобальному потеплению. И даже плющ по стене раскинулся- старый, густой, с толстыми ветками -удовольствие просто, совсем не то, что в школе по канату лазать.

Я быстро оказалась на подоконнике и, протиснувшись в проём между оконными рамами, погрузилась в густой мрак, наполненный запахом дорогого одеколона. Почти сразу же я заметила мигающие светящиеся цифры: то был музыкальный центр. Постепенно я стала различать предметы: вот полка, полная дисков, вот книжный шкаф (когда я впервые прихожу к человеку в гости, то первое, на что я обращаю внимание — это коллекция книг), но что-то я мало чего вижу интересного, кроме учебников. Ну и конечно же, кровать, на которой спал мой ненаглядный.

Первым, что я увидела, была его рука, свесившаяся на пол — широкая, тяжёлая, натренированная рука (как только свободное время появляется, так Жан-Себастьян тотчас идёт в спортзал). Я едва поборола кошачий инстинкт потереться о неё (Дюшен перестарался) и вскарабкалась на кровать. Жан-Себастьян спал, повернув голову к окну. Луна очерчивала его лицо серебряным карандашиком, и я никак не могла налюбоваться: высокие скулы, небольшой прямой нос, чёткие, словно нарисованные, линии бровей и волны светлых волос. Хорош, больше сказать и нечего, остаётся только любоваться. Не выдержав соблазна, я ткнулась носом ему в лицо. Я кошка, мне можно.

Жан-Себастьян, почувствовав моё прикосновение, что-то проговорил и, не просыпаясь, оттолкнул меня рукой. Я не обиделась: во сне ведь всякое бывает, и, сделав два шажка назад, уселась ему на грудь. Мне было так невероятно хорошо с ним наедине, так приятно в ночном безмолвии сидеть и слушать дыхание человека, который безумно мне нравился, что откуда-то из недр моего тела послышался мягкий вибрирующий рокот. Желание мурчать от удовольствия появлялось у меня и раньше, но лишь сейчас оно стало таким осуществимым.

Вдруг я почувствовала, как его дыхание замерло и тело напряглось, увидела, как открывается сначала один глаз, а потом второй. А потом, сметённая какой-то чудовищной силой, я полетела на пол.

-Наглая тварь, — я не сразу поняла, что это ‘приветствие’ обращено ко мне. Мгновение — фигура Жана-Себастьяна встала во весь свой огромный рост и двинулась ко мне. Испугавшись, я метнулась ко входной двери и, запутавшись в проводах, опрокинула настольную лампу, которая грянулась на паркет, едва меня не убив.

Всё, что за этим последовало, вспоминается мне сейчас как фильм ужасов. Эта рука, о которую мне так хотелось потереться, грубо хватает меня за загривок и куда-то несёт. Я хочу вырваться, но это лишь причиняет мне боль. Пытаюсь объяснить, в чём дело и зачем я пришла, но вместо слов получается лишь жалкий писк. Жан-Себастьян, бормоча под нос грубые ругательства, спускается вниз по лестнице в прихожую, распахивает дверь и лихо вышвыривает меня на улицу. Униженная, ошеломлённая, я сижу на клумбе в глубоком шоке, пока на меня снова не набрасывается собака, которая будто поджидала удобного момента. Под крик Себастьяна «Куси её!» я стремглав бросаюсь наутёк и насилу успеваю проскочить между прутьев ограды.

Спиною я чувствовала, как шавка лязгает зубами, беснуется и пытается добраться до меня. Но вовсе не она оказалась самым страшным из увиденных мною животных.

Я не чувствовала под собою ног, я летела, ничего не видя впереди, будто за мною гнались. Когда я перебегала дорогу, из-за угла вылетел автомобиль, и, ослепив меня фарами, накрыл своей гигантской ревущей тушей. Пришла моя смерть: она жутко воняла бензином. Какая, всё-таки, досада — погибнуть под грязными колёсами!

Я зажмурилась. Машина промчалась сверху, даже не зацепив меня брюхом: лишь ветер от движения взъерошил мою шерсть. Я опрометью бросилась дальше, проскочила в какие-то ворота и одним махом вскарабкалась на первое попавшееся мне толстое дерево. Здесь, наверху, я чувствовала себя в относительной безопасности. Музыка ночи, звучавшая тысячью инструментов, хоть немного, но успокаивала.

Мои глаза горели от жгучих слёз обиды, дышать сдавленной грудью было тяжело, и даже хвост мой нервно дёргался из стороны в сторону, но плакать-по настоящему я не могла. Если бы эта кошачья особенность так и осталась со мной, то это было бы неплохо. Слишком уж я ревливая. Я сжалась в комок на широкой ветви дерева; меня одолевали страшная усталость и опустошение. Сказочные моменты, что я себе представляла: И чем всё закончилось:

Я закрыла глаза, чтобы отрешиться от всего, и очень скоро моё ослабевшее тело стала окутывать дрёма. Я уже не беспокоилась о том, сумею ли превратиться обратно в человека. Меня не волновало даже, что во сне я могла рухнуть с ветки.

Проснулась я от покалывания в затекшей руке (руке?) и с испугом обнаружила, что сижу в крайне неудобном положении на ветке дерева метрах в семи над землёй, а из одежды на мне — легкомысленная пижама с алыми розами.

Значит, я — это снова я! Молодец Дюшен, не подвёл!!!

Осмотревшись, я обнаружила ещё одну потрясающую вещь: я сидела на том же старом вязе, с которого начала свое путешествие и который рос возле моего окна. Вот они, кошачьи инстинкты! Бежать сломя голову, не разбирая дороги, и всё равно попасть домой! Всё-таки, венец творения — это кошка, а не человек!

Вскоре меня одолели более будничные мысли; надо скорее убираться с дерева, а то так и простудиться недалеко: воздух был сырой и очень свежий. Да и стать посмешищем для соседей не хочется.

Ствол высокий и гладкий, а когти исчезли. Если я даже спущусь вниз целой и постучу в дверь, то квартирные хозяева решат, что я повредилась головой -в шесть утра по улице в пижаме шастать. Моё же окно, всё ещё приоткрытое, находилось не так уж и далеко. Можно было попробовать проникнуть в комнату, не шокируя хозяев.

С трудом держа равновесие, ибо голова всё ещё была тяжёлой ото сна, я медленно поползла к окну. Куда только делись лёгкость и грация, с которыми я ещё несколько часов тому назад бегала по карнизу! Казалось, ветка вот-вот не выдержит моего удесятерившегося веса, и бесславный полёт вниз выполнит задачу, проваленную автомобилем.

Кое-как мне удалось, наконец, сжав коленями ветку, ухватиться за нижнюю часть оконной рамы. Так я и зависла: руки на окне, ноги на дереве, а туловище — в воздухе. Назад дороги не было, и я решилась: отпустила ветку, и, повиснув на руках, стала подтягиваться, что было сил. Вскоре моя левая нога оказалась на выступе подоконника, и я втащила своё тело внутрь. В комнате всё было по-прежнему. И даже таракан, перебравшийся с ковра на стену, как будто дожидался меня всю ночь. Но я не стала его трогать и подошла к зеркалу. Освещение было ещё плохим, но синяки у себя на шее я разглядела. Повздыхав и дотащившись до кровати, я упала на неё и тотчас провалилась в глубокий сон, словно в бездну.

Около полудня из этой бездны меня вырвал телефонный звонок. Не кто иной, как Жан-Себастьян.

-Привет, моя сладкая, — сказал он своим чарующим ветреным голосом. — Как тебе мысль проехаться вечером за город?
Я молчала, снова переживая впечатления ночи. Затем собралась с духом и ответила:

- Вряд ли это возможно. У меня сегодня нет никакого настроения.

-А когда оно появится?

- Боюсь, что уже никогда, — ответила я и отключила телефон.

С тех пор я несколько раз звонила Дюшену, но тот так и не поднял трубку. Я даже заходила на Рю де Карм: секрет моего превращения не давал мне покоя. Впрочем, глупо было на что-то надеяться: мне никто не открывал, а когда я спросила о Дюшене выходящего из дома жильца, тот лишь наморщил лоб и сказал, что старик съехал отсюда уже давно, и квартира его пуста. Мне ничего не оставалось, как уйти восвояси, с тоскою вспоминая фантастическую симфонию ночных звуков, которую я никогда больше не услышу. Однако, о том, что у меня ‘кошачья грация’, мне теперь твердят едва ли не каждый день.

В тот день всё, за что я ни брался, шло наперекосяк. Утром, заснув в метро по пути в универ, всего-то на десять минут, я обнаружил, что у меня увели сумку; прямо с колен сдёрнули, сволочи. Деньги и паспорт у меня, слава богу, всегда в кармане, а вот плеер, из-за которого неделю сох по ночам над переводами, безвозвратно пропал вместе с недочитанным томиком Артюра Рембо. Когда же я приехал, англичанка Ворона Карковна (меткое прозвище!) наорала на меня за опоздание (когда тебя в девятнадцать отчитывают, как малолетку, это согласитесь, неприятно, да и опоздал я всего-то минуты на три).
Впрочем, паршивым моё настроение было уже давно — с тех пор, как наступила эта чахоточная зима, и кто-то злой стёр все краски мира, добросовестно залив его грязью. С тех пор, как разочаровался в Яне — моём некогда нерушимом и недоступном идеале. Она нашла себе богатенького Гумберта и поселилась… Впрочем, неважно где, но теперь девчонки в универе зеленеют от зависти, когда она идёт по коридору (смешно, что как раз от неё я узнал, что такое ‘Дольче Габбана’ и почему это круто). Неудивительно, что она лишь играла со мной и не захотела встречаться по-человечески. А ведь ещё вчера она совсем другая была — скромная, простая, но от этого не менее красивая!.. Сколько ни убеждал себя, что ни о чём жалеть нельзя, не помогало. Сколько ни твердил себе, что Яна недостойна моих переживаний, но влюблялся в неё ещё сильнее. И жизнь медленно поползла по наклонной плоскости:
Впрочем, вот и она: Я вижу её из окна пустой аудитории. Выходит из универа в золотой миниюбочке, нарочито модельной походкой на шпильках, и так это ей, честно говоря, не идёт! Её нога вдруг подкашивается, попав в щель между бетонными плитками, и, отчаянно размахивая руками, она совсем не модельно падает ничком на дорожку. Гумберт — ещё худой, но уже лысоватый, подходит и помогает ей встать, впрочем, не слишком торопясь.
Нет, не могу я смотреть на это! Извините…
Мир и дальше не уставал доказывать мне свою враждебность. По дороге от метро я хотел погладить красивую белую собаку, мирно шествовавшую по своим делам, но коварная тварь, хлопнув челюстями, чуть не отхватила мне пальцы (едва успел руку отдёрнуть!) и с невозмутимым видом направилась восвояси. Самое же отвратительное ожидало меня на подходе к дому.
По вечерам здесь сплошной поток машин. Народ рвётся с работы домой как оголтелый: пока не образовались пробки, мчит на дикой скорости, как словно не замечая полосок на переходе. Одну девушку сбили при мне, и, кажется, насмерть. Не перестаю удивляться — неужели администрация Москвы настолько бедна, что не может раскошелиться на два светофора по разным сторонам улицы?
На переходе собралась солидная толпа, ожидая хотя бы небольшого просвета, хотя бы короткого интервала между машинами, чтобы ринуться на другую сторону, и ругаясь, когда грязь из-под колёс попадала кому-то на пальто.
Голодный, замёрзший на промозглом воздухе, минут десять я стоял вместе с остальными, тщетно ожидая, что кто-нибудь да пропустит. Наивный! Набравшись наглости, я сошёл с тротуара и поднял руку, показывая, что несмотря ни на что, собираюсь перейти улицу. Любой нормальный человек притормозил бы, но только не тот урод на красной ‘тойоте’: завидев меня, он ударил по газам и не только едва не уехал вместе с моей рукой, но и окатил меня с головы до ног чёрной жижей. Не во Франции, мол, живёшь, товарищ!!!
Я узнал, что это такое — когда в глазах темнеет от гнева и перестаёшь владеть собой. Ярость, накопившаяся за день, разорвалась во мне, словно ядерная бомба, и я выпалил:
-Чтоб ты всмятку разбился, ублюдок!
Десятитысячная доля секунды — и неведомая мне чудовищная сила, которую я принял за взрыв, теперь уже совсем не метафорический, смела меня на тротуар и опрокинула на спину, но я успел увидеть, как ‘тойоту’ развернуло, словно деревянную, и швырнуло на ехавший впереди громадный джип. ‘Девятку’, следовавшую за тойотой, ударная волна отбросила назад, на тротуар, и грянула о фонарный столб. Осколки стекла брызнули во все стороны. В следующий миг завизжали тормоза и надрывно закричали женщины. Не понимая до конца, жив я или мёртв, я приподнялся на локте и увидел, что две дамы упали в обморок, а кого-то ранило стеклом. Что произошло с несчастным водителем ‘тойоты’, было страшно даже представить: машину смяло в гармонь и выбросило на обочину, а одно из её колёс выкатилось на встречную полосу.
Поднявшись на ноги, ватные, но, как ни странно, целые, я собрался оказать женщинам помощь, как вдруг одна из них, уже немолодая, вперила меня безумный взгляд и завопила, словно её резали: ‘Террорист!!! Машины всмятку, а сам цел-целёхонек!!!’ Не успел я открыть рот, чтобы опровергнуть это абсурдное обвинение, как здоровый усатый мужик, минуту назад мирно стоявший рядом, схватил меня за волосы и заломил мне руку за спину, но тотчас отдёрнулся, как от ожога. Этого мне хватило, чтобы, отпихнуть его и опрометью кинуться через парализованную улицу под непрекращающиеся крики. Только бы добраться домой до приезда милиции! Ну какой из меня террорист?! Я и сам в шоке от этого взрыва, а тут ещё хватают, как преступника. И убегать приходится, как преступнику…
Как я домчался до дома, не помню. Ворвавшись в подъезд и белкой взлетев по крутой лестнице, я столкнулся нос к носу со своей хозяйкой тётей Лерой… Увидев меня, та побелела, как смерть.
-Серёженька, что с вами случилось? Столько крови…- ошарашенно пробормотала она, прикладывая руку к пухлой груди.
Я ляпнул первое, что пришло в голову:
-Скинхеды…
Та понимающе покачала головой (узбек, когда-то живший в моей комнате, был два раза бит скинами) и удалилась на кухню. Попав, наконец, к себе, я заперся на ключ. Разделся до трусов, скидывая одежду прямо на пол. Включил ноутбук, поставил ‘Children of Bodom’, сделал себе чаю с бальзамом, в котором бальзама оказалось больше, чем, чая, и стал думать.
Что-то не так было с этим ‘терактом’. Во-первых, ни огня, ни дыма, никаких странных запахов. Во-вторых, я, стоял в самом эпицентре взрыва: меня должно было разорвать на сотни тысяч кусков, но лишь порезало стеклом, и то несильно. В-третьих, почему тот усатый верзила вдруг так резко меня выпустил? Можно, конечно, объяснить это шоком, но… Одни сплошные ‘но”! Глоток за глотком опустошая кружку, я приближался к жуткой догадке.
Нет, невозможно…
Я никогда не слышал, чтобы проклятия исполнялись буквально, тем более, столь стремительно. Такое можно представить в ‘Секретных материалах’ и тому подобных сказках, но никак не в спальном районе Москвы… Я постарался вспомнить свои впечатления и ощущения в тот момент. Весь день во мне росла волна тихой ярости, а до этого полтора месяца в душе накапливались боль и унижение. Когда меня чуть не сбили, эта злость выплеснулась наружу (я это почувствовал) и ударила во все стороны; самый сильный удар, разумеется, обрушился на ‘тойоту’.
Я почувствовал, как в желудке разрастается холодный липкий ком.
Через час об автокатастрофе станет известно всему району. Истеричная дамочка расскажет всё ментам, а те начнут меня искать. Ведь так легко на меня всё свалить! Иногородний, всегда сам по себе, увлекается тяжёлой музыкой, ходит в чёрном плаще, и кольца у него с черепушками. Чем не потенциальный террорист!
Впрочем, чёрт с ними, пусть приходят. Доказательств у них нет и быть не может: Но об изувеченном, изломанном теле моего обидчика в той машине я не мог перестать думать; я представлял взгляд его мёртвых глаз и пытался угадать, какова была его последняя мысль. Не обо мне ли?
Я постарался успокоить себя самым простым средством — здравым смыслом: как самый обыкновенный хомо сапиенс, я никак не мог послужить причиной катастрофы даже вчетверо меньшего масштаба. Люди, бывает, куда сильнее гневаются — так, что хватаются за ствол и косят всех подряд. Но при этом — никакого проклятого телекинеза!!! Иначе мировая история пошла бы совсем по-другому…

Надо проверить! Не успокоюсь, пока не узнаю правды! Но как это сделать?

…Созерцая стоящий на подоконнике стакан с водой, я стал думать о том негодяе, что увёл у меня сумку с плеером, покуда я мирно спал в метро; я попробовал вспомнить и собрать всю свою злость, что я испытал в тот момент, когда обнаружил пропажу. Концентрировался долго и усиленно до зубовного скрежета и пота на лбу. Впрочем, никаких изменений ни стакан, ни вода в нём не претерпели. Почувствовав некоторое облегчение, я сумел-таки засадить себя за уроки.
Было далеко за полночь, когда я услышал под окном пьяные крики и оголтелый мат. Это вышли на тусовку наши местные гопники, которые не знают иных развлечений, как пить во дворе какую-то дрянь, ходить по субботам в дешёвые бары да приставать к прохожим. Пару раз они и меня пытались задирать, обзывая ‘готёнышем’ и ‘вороной’, но перебраниваться с этими недочеловеками я не стал.
Я надеялся, что они пошумят и разойдутся: не май ведь месяц! Но гопники, уже подвыпившие, оказались на удивление холодостойкими. Они расселись на скамейке аккурат под моим окном, хлебая пиво и гогоча над тупыми анекдотами и над тем, как Саша имеет Машу. Что ещё хуже, один из засранцев включил магнитофон на всю катушку, и в мои несчастные уши вонючим потоком полились русский шансон и прочая попсятина (а у меня — ни стеклопакета, ни плеера, ни наушников!!!). А на душе и так нерадостно…
В бешенстве я вскочил с кровати, уже готовый одеться, побежать вниз и отметелить их (либо схватить люлей самому). В этот самый момент на подоконнике с громким треском лопнул мой подопытный стакан. Осколки и вода разлетелись по всей комнате.
Я мигом забыл про гопников. Затаив дыхание, я смотрел, как вода расползается по полу при тусклом свете лампы и слушал своё дико бьющееся сердце.
Получается, что в автокатастрофе всё-таки виновен я… А вдруг за рулём был новичок, такой, же, как я, мальчишка, только что получивший права… И я его всмятку!
Что ещё меня терзало, так это происхождение этой страшной силы. Я ведь вообще вспыльчив, как порох… В шестнадцать лет даже свою комнату в щепки разгромил. Но ничего потустороннего… Что же это тогда такое? И что произойдёт, если не дай Бог я рассержусь на кого-нибудь из близких?
Помнится, ездили мы с другом в деревню к его родственникам. И повёл он меня развлечения ради к местному полусумасшедшему знахарю, жившему где-то у чёрта на рогах, про которого ходило множество историй и которого все в округе считали колдуном. Целый день на этот поход потратили. Внешне дядька мало меня впечатлил, но, что интересно, посмотрев на меня внимательно, он не на шутку встревожился. Я бы сказал — испугался. Он стал говорить, что я сильнее десяти таких, как он, вместе взятых. Что сидит во мне ярость неуёмная, сила, подобная стихиям. Что придёт день — и я смогу весь мир переделать, но неизвестно ещё, к добру или ко злу…
Я вежливости ради притворился, что верю, а про себя посмеялся над стариком (самодовольное дитя высоких технологий!).
Как было бы хорошо, если б он ошибся!
Я подошёл к окну, не включая света, и посмотрел на копошащуюся внизу шайку. Вскоре смолк магнитофон (кто-то заковыристо выругался, жалуясь на поломку), а спустя несколько минут гопники, опасливо озираясь, словно собаки, предчувствующие беду, затихли и разошлись.

Стоит ли говорить, что ночью я не сомкнул глаз? Когда пришло время отправляться в университет, я обрадовался, надеясь, что занятия отвлекут меня от мрачных мыслей. Но там-то меня и ожидало самое страшное!
Я приехал на занятия раньше всех и пытался повторить пересказ текста по испанскому, когда в аудиторию вошли жутко взволнованные одногруппницы, поначалу даже меня не заметив.
-Что? Яна? При смерти? — дрожащим голосом спросила Настя.
-Да! — чуть не рыдая, ответила Оксана. — На машине вчера разбилась!!!! Такой ужас: Вчера звоню ей задание по философии спросить, а домработница мне отвечает:
Я сорвался с места так, что мой стул опрокинулся назад и рухнул на пол. От неожиданности девочки шарахнулись к выходу.
-Что ты сказала? — прохрипел я.
-Серёжа… Яна…Они с этим… как его.. Олегом… попали в аварию… В твоём районе, кстати… — едва выдавила из себя Оксана. — Там несколько машин разбилось: По телевизору сообщили даже!
-Когда это случилось? — едва не заорал я.
-Точно не знаю… кажется, после занятий… Олег на месте погиб, а Яна в реанимации, умирает… Если уже не умерла.
Мои ноги подкосились, и я осел на пол. Несколько секунд я не мог сделать ни глотка воздуха. Дрожащими руками я полез за мобильником, в котором ещё оставался домашний номер Яны. Но напрасно мы пытались заставить работать свои телефоны — они не работали ни у меня, ни у Насти, ни у Оксаны — и я знаю наверняка, почему…
Проклятье… Проклятье… Проклятье…
-Ну-ка, прекращаем болтовню! — громко сказала вошедшая Наталья Борисовна, закрывая за собой дверь. — Холодно-то как! Окна, что ли, побили?
Я посмотрел в окно. Все стёкла оказались изрезаны глубокими трещинами, хотя минуту назад были целёхоньки.

К полудню выяснилось, что Яна лежит в ‘Склифе’ и ещё держится за жизнь. Разумеется, оставаться в универе я не мог и со всех ног рванулся в больницу. Там я нашёл её родителей. Никогда ещё не видел людей в столь ужасающем состоянии. К дочери их не пускали; она была в коме — с черепной травмой и раздробленной грудной клеткой. Врачи удивлялись, как она дотянула до сих пор.
Отчаяние обрушилось на меня лавиной. Моих проклятых ‘способностей’ хватило на то, чтобы произошла эта катастрофа, но я не могу сделать ничего, чтобы Яна выжила. Я оказался способен только разрушать, ибо не любовь так сильна во мне, а ярость… Изо всех сил я старался сдерживать себя, чтобы сложная медицинская техника, не дай бог, не отказала от моей боли.
‘Живи… Неважно, что будет дальше, только живи… Пожалуйста…’ — повторял я про себя. — Знаю, я тебе не нравлюсь. Но это не имеет никакого значения… Если ты выживешь, я стану счастливее всех на свете и никогда ни на что не буду жаловаться!’.
Если бы сейчас бледный, как стена, отец и мать, чьё лицо расплылось от многочасового плача, знали, кто виноват в их несчастье! Я сидел с ними три часа, пытаясь надеяться на лучшее, пробовал их утешить, приободрить, и, разумеется, тщетно. Они меня и раньше не особенно жаловали, а теперь я был для них как бельмо на глазу. Я чувствовал это, хоть они и старались быть вежливыми.
Наконец, жизнь моей любимой девушки (да-да, не побоюсь этих слов!) повисла на аппарате искусственного дыхания. Дышать самостоятельно её лёгкие уже не могли. Её мать куда-то увели в истерическом припадке, а бедняга отец едва слышно попросил меня уйти. Вид у него был такой, что я не посмел противиться.
Я ещё долго стоял под окнами больницы, умоляя того, кто ‘наградил’ меня таким опасным оружием, спасти ей жизнь. Может быть, я теперь и способен переделать мир, может, я могу стереть врагов с лица земли одним взглядом, но мне не надо этого!
…Так ещё и скинхедов себе накаркал.
Надломленный горем или ослабленный человек — просто подарок для этих шавок, ведь упавший духом уже наполовину побеждён. Они возникли словно из-под земли, вернее, это я не заметил, как они появились и в мгновение ока обступили меня. Как положено позору белой расы — в ‘бомберах’, солдатских штанах, головы лысые, как шары для боулинга и лица интеллектом не обезображены (да это даже и не лица!). Видать, не попалось им ни темнокожих студентов, ни гастарбайтеров, а мне с цветом волос ‘повезло’!..
Одного из них я даже видел несколько раз в нашем дворе — с той компанией, которую ночью выгнал из-под окна. Кажется, он тоже меня узнал и осклабился.
-А вот и наш чёрненький… Патлы развесил… Черепушками увешался.. Загнать тебя обратно в склеп, что ли? Давно хотел!
-Ну это вряд ли, — улыбнулся я в ответ и плюнул ему в глаз. В то же мгновение моя рука рванулась вверх и хлестнула второго скина по носу, сломав его (семь лет каратэ не прошли даром). Воспользовавшись секундным замешательством третьего, я бросился прочь — мерзавцы ринулись следом. Нельзя сказать, что на улице совсем никого не было, но никто не обращал внимания ни на меня, ни на рассвирепевших отморозков, что мчались за мной по пятам.
Я не из дохленьких, но за эти два убийственных дня сил у меня почти не осталось. По топоту тяжёлых ботинок за спиной я понял, что меня нагоняют, и свернул в подворотню, что потемнее. Для любого другого это было бы самоубийством, ведь, когда такие дела, нужно рвать туда, где больше людей и света. Но мой случай был исключительным.
Они вбежали за мною во двор-колодец — вдвоём, видимо, оставив того, что со сломанным носом, зализывать раны. Я не чувствовал никакого страха — остался лишь странный, сумасшедший, пьянящий восторг, с которым, наверное, шли в бой воины-берсерки.
Первого — своего знакомого — я ‘накрыл’ невидимым ударом в полуметре от себя, когда над моей головой взвилась уже толстая цепь. Он опрокинулся, как от хорошей подсечки, и грянулся затылком об асфальт. Его товарищ, ещё не успевший осознать, произошедшего, отвесил мне размашистый хук, который я успел блокировать. Мой ответный удар последовал в ту же секунду — пальцами в глаза. С диким воем бритоголовый схватился за лицо и, пошатавшись, стал оседать наземь. Я похолодел — столь пронзительны были его крики. Достал брелок-фонарик из кармана, посветил…
Лицо скинхеда представляло из себя огромный ожог, словно опаленное горящим факелом — красное, всё в волдырях. Глаз на нём я не увидел вообще. От этого зрелища меня начало мутить, но я строго себя одёрнул. Вот ещё, нашёл кого жалеть!!! Им ведь даже маленьких детей не жалко! ‘Хайль, Гитлер’, чтоб его!..
Ладно, пойду отсюда, попытаюсь вызвать ‘скорую’ из телефона-автомата. Раньше я бы этого делать не стал, но одной смерти мне более чем достаточно.
Не успел я и шагу ступить, как мою спину пронзила острая колющая боль, от которой из глаз потоком хлынули слёзы, а мозг едва не разорвался на куски. Я ещё успел обернуться, увидеть третьего бритоголового с расквашенным носом и обозвать его тварью. Успел заметить нож в его руке и почувствовать, как узкое лезвие входит в моё тело ещё раз. И осознать, что больше я ничего не могу сделать…

Вокруг меня стояла непроглядная тьма без конца и начала, такая чёрная, какой я не то что не видел, но даже вообразить не мог. Она казалась живой, ибо была наполнена вздохами, шорохами и шелестами, исходившими отовсюду. Какое-то время я прислушивался к ним, пытаясь обнаружить источник звука, но тщетно. Решив, что меня заперли в тёмном помещении, скорее всего, в подвале, я развёл руки в стороны, пытаясь нащупать стены или какой-нибудь предмет, но тщетно. Не помню, сколько я шёл, но в стену так и не упёрся. Что там стена! Наступи я сейчас на грабли, то был бы непомерно счастлив!!!
В этой чернильной темноте без единого фотона света не было ни жарко, ни холодно, ни сыро, ни сухо — пугающе никак. Мои шаги были беззвучны, словно я ступал по воздуху. Но шёпот, в котором ничего нельзя было разобрать, звучал отовсюду. И ниоткуда. Постепенно меня начал охватывать ужас: может быть, я просто рехнулся или ослеп???
-Эй, здесь есть кто живой? — закричал я изо всех сил, ёжась от собственного крика, уходящего в бездну. — Прошу, откликнитесь!!!!
Пусть ответом мне будет камнепад, но только не молчание! И не эти шорохи, будь они трижды неладны!!!
-Ты сказал ‘живой’? — донеслось вдруг из темноты.
Кто-то громко чиркнул спичкой и зажёг свечу. Золотистый огонёк осветил фарфоровое личико Яны. Большие серые глаза, золотистые волосы, постриженные ‘лесенкой’, тонкая шея. Никаких ран, ни даже синяков. Чудеса, да и только!
-Яна! — заорал я и очумело бросился её обнимать. — Ты… Я думал, ты погибла… А ты даже… Не ранена…
Несколько секунд она отвечала тяжким, гнетущим молчанием. Потом едва слышно спросила:
-Не понял до сих пор?
Я заозирался по сторонам. Ни отблесков, ни теней, ни предметов — ничего. Свет как будто растворялся в безбрежном море чёрноты. Где она только спички со свечой отыскала?
-Здесь ничего нет. Я умерла. Ты умер. Поэтому мы оба здесь: Мне так страшно… — выдохнула Яна, и я заметил, что её глаза полны слёз.
Только тогда я вспомнил, что меня два раза ткнули ножом и бросили подыхать во дворе. Дурья моя башка! Как жалко мать с отцом! Они ведь так переживают за меня! Младший брат у меня есть, но всё же… Бедные, бедные… Что с ними будет, когда они узнают!.. И потом, остаться навсегда в этом чёрном беззвучии, где вообще ничего нет??? Медленно и верно терять рассудок??? Спасибо! Лучше бы я в своём мире помучился!!!
Я сел, будучи не в силах даже думать. Яна опустилась рядом, слегка коснувшись своим плечом моего, и обхватила руками колени. Какое-то время мы молчали.
-Где ты достала свечу и спички? — спросил я. Ничего более умного просто не пришло мне в голову.
-Просто очень захотела, чтобы они появились, — вздохнула она. — Но здесь исполняются не все желания.
Уже не будучи способным чему-либо удивляться, я подумал о том, что ужасно хочу чаю и напряг всю свою волю, как в ту ночь, когда хотел раздавить стакан. Передо мною, словно его ко мне подвинули, возник здоровенный крутобокий самовар, а секунду спустя появились чашки. Чай был с шалфеем.
-Знаешь, а я это заслужил… -сказал я, допив чай. — Ты не поверишь, но когда я злюсь…
-Я знаю. — вздохнула Яна. — Но Олег… Он не нарочно. Он вчера сильно нервничал, его не узнать было. Что-то серьёзное на работе. Проверка, что ли… Я тебя на дороге увидела, крикнула, чтобы он притормозил, а он, видимо, газ с тормозом перепутал… Как назло, машина новая была…
Я начал оправдываться, но получалось на удивление глупо, и вскоре я замолчал. Сознаюсь, я ненавидел этого Олега; меня трясло, когда он приезжал за Яной в университет, и я всегда считал, что он ею пользуется. Будь на дворе век девятнадцатый, я давно бросил бы ему перчатку. И как же я хотел теперь, чтобы он остался жив и здоров! Но ничего, ничего уже не исправить.
Где же он сейчас? Если бы только я мог попросить у него прощения!!!

Только я подумал об этом, как ослепительная синяя вспышка прорвалась сквозь густой мрак, заставив нас одновременно вскрикнуть в один голос и прикрыть глаза руками. Сквозь раздвинутые пальцы я видел, как синее сияние заполняло пустоту вокруг нас, вливаясь в неё сквозь высокий стрельчатый дверной проём, разраставшийся с каждой секундой.
Свет… «Тот» свет… Совсем не страшный, а живой, переливающийся, ласковый, как будто пахнущий свежестью гор. Охваченный приливом невероятного восторга, я поднялся и шагнул ему навстречу. Я даже позабыл о том, что на самом-то деле нас нет — ни меня, ни Яны. А она молча держала меня за руку, положив мне голову на плечо, чего никогда не делала раньше. Мы замерли на пороге, всматриваясь в нежную синеву, то вспыхивающую, то темнеющую, но так и не решались войти. Вдруг в светящемся проёме мы разглядели тёмное пятно, которое стало быстро приближаться к нам, приобретая размеры и контуры человеческой фигуры. Хотя тёмно-фиолетовый силуэт стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, его лица не было видно: его скрывала полупрозрачная дымка. Низким, с холодной хрипотцой голосом, человек возвестил:
- Тебя простили… А я сам во многом виноват!
Я открыл рот, чтобы ответить, но человек жестом приказал мне молчать, развернулся и стал уходить. Я кинулся за ним, не выпуская Яниной руки… так жутко было оставаться в нашей гиблой темнице, и так хотелось вместе с нею ворваться в синий переливающийся мир, начавший медленно гаснуть у нас на глазах!!!
И тут глаза мои открылись.

Склонившаяся надо мной фигура была вся в белом, с размытыми контурами. Её освещал противный бледно-жёлтый свет. Она что-то говорила, но я ни слова не мог разобрать, будто уши мне набили ватой. Говорила то мне, то кому-то ещё, а потом исчезла. Зрение стало постепенно проясняться, и я обнаружил, что из моей груди куда-то тянутся длинные полупрозрачные трубки. Кое-где в них застыла красновато-бурая жидкость. Повернув голову (казалось, она весила тонну), я увидел, что она стекает в странной формы склянку со множеством клапанов.
Что за дрянь! Вот почему так тяжело и больно дышать!
Такая же трубка тянулась из моей руки. Похоже на аппарат переливания крови. Всё же лучше, чем полное ничто!
А Яна?
-Кто-нибудь… — выговорил я каким-то чужим голосом. — Кто-нибудь, скажите…
Стук каблуков. Шаги. Женщина. Подходит и начинает что-то говорить повелительным голосом. Я выхватываю из её речи лишь самое главное.
Сергей, вам нельзя разговаривать… Привезли три дня назад… Задето лёгкое… Клиническая смерть: если бы ‘скорая’ опоздала минут на десять, вас бы не спасли… Родители прилетели из Краснодара… Мы сказали отцу: Но не можем его к вам сейчас…
Отца родного не пускают!!!! Я закусил губу, чтобы не выругаться (в том числе и от боли), а потом спросил:
-Телефон… Мой телефон… Мне звонили? Это важно…
-Мы отдали его вашему отцу. Вам он всё равно сейчас ни к чему.
Я застонал от бессильного отчаяния, и врач едва поймала слетевшие очки. Если я не узнаю сию минуту, что с Яной, то умру окончательно!
-Да… Вчера приезжала женщина; она вам звонила в тот вечер, когда вас нашли, и попала на нас… Кажется, её зовут Полина Георгиевна.

Я изо всех сил сжал пальцами простынь на кровати.
-…Очень за вас переживала. У неё дочь вашего возраста на машине разбилась… Но она жива и с ней всё будет в порядке… Это вам Полина Георгиевна передать просила. Вы, ребята, как сговорились…
Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слышал. Моя истерзанная плоть была наполнена тем самым, никому недоступным синим светом. В том странном чёрном мире я не выпускал руку Яны из своей до самого последнего момента. Поэтому она сейчас жива. Я уверен в этом, как ни в чём другом.
А ещё я знаю, что теперь и вправду смогу изменить этот мир. И надеюсь, что к лучшему.

Я не помню, как очутился в том лесу. Просто в какой-то момент я обнаружил, что ступаю по твердым извилистым, словно змеи, корням и упругой бархатной подстилке мха, покрытой круглыми капельками росы. Лес был восхитительный; таких я не видывал сроду, даже во время каникул во Франции. Меня окружали раскидистые дубы, клены и каштаны: их буйная зелень ярко блестела в солнечном свете. Изредка попадались ели, росшие по двое и по трое, а также стройные сосны с гладкими стволами. Здесь и там ниспадали с ветвей синевато-серые лишайники, похожие на бороды сказочных гномов, и множество юных тонких деревьев тянулись к свету через лесную подстилку. Между стволов, блестя в косых солнечных лучах, порхали разноцветные бабочки и большие кобальтово-синие стрекозы. Запахи листьев, смолы, мха и тысяч цветов, пестревших между корней и на опушках, сливались в ароматную симфонию, а богатство звуков меня просто ошеломило: в кронах цокали белки и звонко щебетали птицы, в густой траве стрекотали кузнечики. Жизнь, жизнь, жизнь со всех сторон…
Но не только поэтому лес вызывал у меня удивление и благоговение. Здесь не было ни частички мусора – ни клочка бумаги, ни полиэтиленовых пакетов, ни банок из-под пива. Под ногами у себя я не заметил даже самого маленького стеклянного осколка – вообще никаких следов присутствия человека. “Наверное, заповедник” – решил я и продолжил путь, намереваясь выбраться на шоссе.
Я неотступно шел за ярким солнцем, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и утолить жажду вкусной водой из небольшого ручья, вившегося между деревьями. Иногда оно дразнило меня, прячась за облаками, холмами и деревьями. А когда я выходил на открытую поляну, оно ласково прикасалось ко мне горячими лучами. Атеист и скептик каких поискать, я вдруг впервые испытал странное ощущение, что солнце – это живой организм и что в этот момент оно пристально за мною наблюдало.
Выйдя на возвышенность, я увидел километрах в двух большое здание странной формы. Оно напоминало башню с круглой и непомерно широкой, как тарелка, крышей, из центра которой росла длинная и острая, как игла, антенна. Обрадованный тем, что вижу человеческую постройку, я прибавил шаг и вышел на широкую заброшенную трассу, которая, по-видимому, вела в сторону башни. Ограждения и разделительная полоса были разломаны какой-то диковинной силой, а сквозь многочисленные трещины в асфальте пробивались тонкие деревья. И как только можно было так запустить целый участок дороги? Мне ничего не оставалось, как двигаться по ней, избрав ориентиром башню. На пути мне не встретилось ни одного человека. Раз дорогу мне пересекла огромная дворняга. Увидев меня, она остановилась и угрожающе зарычала, прижав к голове острые уши. Я прикрикнул на нее, и собака, щелкнув в мою сторону челюстями, отправилась восвояси. Секунду спустя я догадался, что передо мной был самый настоящий волк, и, не дожидаясь, пока по мою душу прибежит целая стая, поспешил к башне.
Наконец, я обнаружил, что от заброшенного шоссе шла полузаросшая дорога; Увидев, что ведёт она прямиком к зданию, я двинулся вперед, раздвигая колючие ветви ежевики, усеянной еще незрелыми плодами. Когда кустарник кончился, я оказался на открытой местности, залитой слепящим солнечным светом. Край крыши-тарелки странного здания нависал прямо надо мною. Башня была высотой метров в сто — сто двадцать и не имела видимых окон. Стены ее были сложены, как мне показалось, из гранита и производили впечатление несокрушимой мощи. Сперва я подумал, что угодил на военный объект, и по мне в любой момент могли открыть стрельбу… Но что-то люди упорно не желали показываться. Не может быть, чтобы столь загадочное сооружение никто не охранял. Или оно само себя охраняет? …
Не обнаружив угрозы, я решил осмотреть окрестности башни. Казалось, что она сама средь чиста поля выросла: никаких следов какой бы то ни было инфраструктуры – даже линий электропередач. О людях напоминала разве что парковка со ржавым остовом автомобиля.
-Эй, кто-нибудь здесь есть??? – заорал я во весь голос, трогая руками нагретый солнцем гранит. Ответом мне была тишина, особенно гнетущая по сравнению с многоголосием леса.
Сделав шаг назад, я обо что-то споткнулся и грохнулся наземь. А увидев, что было причиной моего падения, едва не заорал: это «что-то» оказалось человеческим скелетом, выбеленным ветрами, солнцем и ливнями. Мертвец лежал на боку, подтянув одно колено к животу и вытянув руку, словно пытаясь что-то схватить; нижняя челюсть отвисла, и на ней нехватало зубов. Истлевшие лоскутки, прилипшие к костям, когда-то были его одеждой; и я заметил у него на плечах остатки погон. Небольшая синяя карточка из материала, похожего на пластик, висевшая на шее на металлической цепочке – вот и все, что оставалось целого на несчастном. Сколько же лет он здесь пролежал?
Не без отвращения осматривая останки, я не сразу заметил, что лежали они точно перед входом в здание (ничего особенного – металлическая дверь с электронным замком, как у нас в подъездах). Карточка на шее мертвеца, вероятно, была к ней ключом. Поколебавшись с минуту и осознав, что больше идти мне все равно некуда и самое большее, что я могу – это попытаться проникнуть внутрь и отыскать телефон, я, стараясь свести к минимуму прикосновения к покойнику, снял карточку и вставил в глубокую прорезь замка. Секунда, две, три… Я ждал, затаив дыхание. Наконец, могучая металлическая дверь медленно отъехала в сторону, и в пустом помещении автоматически зажегся холодный свет. Никаких ужасов внутри не оказалось. Набрав в легкие побольше воздуха, я шагнул в дверь и очутился в небольшой камере с зеркальными стенами. Стоило двери закрыться, камера, вздрогнув, мягко двинулась вверх. Это был скоростной лифт. Только бы не застрял! Иначе – смерть, ведь вряд ли кто-нибудь придет на помощь.
Однако, все шло на удивление гладко. Через несколько секунд лифт выплюнул меня в небольшой круглой комнате где, как этого и следовало ожидать, не оказалось людей (скелетов, слава богу, тоже). Она была похожа на обычное офисное помещение и даже имела несколько окон, которые я не заметил снаружи. Мое внимание привлекла большая панель управления со множеством плоских кнопок, ручек и светящимся табло. Обнаружить кнопку питания оказалось легко. Меня немного озадачило требование пароля, выскочившее на табло, но я набрал стандартную комбинацию, которая часто мне помогала – 12345 – и, о чудо! – система приняла ее!!! Теперь я, по крайней мере, мог узнать, где нахожусь…
Послышался низкий звук, похожий на жужжание пчелы. Стена передо мной прерывисто замерцала, оказавшись огромным экраном. Сначала он не показывал ничего, кроме белого света, но постепенно изображение прояснилось, и я увидел перед собой обширный сумрачный танцевальный зал с начищенным до блеска паркетом и зеркалами по всему периметру. В косых лучах солнца, падавших из одного-единственного не зашторенного окна, реяли голубоватые пылинки. Изображение было столь четким и объемным, я так хорошо чувствовал пространство, что мне захотелось шагнуть внутрь, но, протянув руку, я обнаружил только жидкокристаллическую поверхность экрана.
В глубине зала что-то зашевелилось; замелькали черные и белые пятна, послышался негромкий стук. Затаив дыхание, я присмотрелся. Незнакомое существо, плавно приближаясь, попало в лучи света и приобрело очертания танцующей девушки в черном балетном платье и атласных белых пуантах. Не переставая танцевать и мерно постукивая пуантами, она двигалась мне навстречу, и я все явственнее различал ее черты: идеальный овал лица, едва заметно выступающие скулы, тонкие брови-арочки, чуть заостренный нос и небольшие влажные губы. Кожа девушки была белой и сияющей, как китайский фрафор, гладкие черные волосы ложились на плечи, а парящие руки походили на две гибкие лианы. Когда она приблизилась почти вплотную, я увидел, что глаза у нее ярко-голубые с черным ободком вокруг зрачка. Что самое удивительное, это эфемерное существо, замерев, как изваяние, стало пристально меня разглядывать, отчего меня стал охватывать неосознанный страх. Тем не менее, я не мог оторвать глаз от девушки с экрана и мог поклясться, что вижу, как пульсирует артерия на ее тонкой шее.
- Кто ты?… – вдруг спросила девушка, и я отскочил от экрана метра на полтора. – Ее нежный голос, казалось, исходил отовсюду. Мгновение спустя я догадался: наверняка мы с нею видим друг друга сквозь гигантские веб-камеры высокого разрешения! Одна, должно быть, находится здесь, а другая стоит в танцевальном зале за многие километры отсюда, вот и вся загадка. Я мысленно выругал себя за глупый страх.
-Меня зовут Антон.
-А я Вильгельмина… — улыбнулась красавица на экране. – Надо же… Шестьдесят лет не видела ни одного смертного… Спасибо, что пришел.
Странные слова…
-Что здесь произошло? – набравшись храбрости, я прикоснулся пальцем ко стеклу монитора там, где была правая рука девушки. – Почему здесь никого нет и единственный человек лежит мертвым у входа?
-Это долгая история… Ты ее узнаешь, если у тебя хватит терпения меня выслушать… Но сначала скажи, как ты сюда попал.
-Не помню… Сначала я был у себя дома, в Москве… Играл в «Сайлент Хилл», пил кофе… Ни с того ни с сего оказался в лесу, а потом набрел на это здание. Все это, конечно, очень странно… Ты можешь мне сказать, что это за место?
-Испания, двадцать километров к югу от Сарагосы.
Либо сумасшедшая, либо издевается. Совсем недавно я сидел у себя в Филях, а тут Испания. Правда, природа вокруг действительно какая-то экзотическая. В среднерусском лесу каштанов сроду не росло.Не зная, как реагировать на этот бред, я решил побеседовать на отвлеченные темы:
-Слушай, тебе не больно так стоять на пуантах?
Девушка тихо засмеялась и сделала пируэт. И только тут я заметил, что она не отбрасывала тени.
-Я давным-давно не чувствую боли. Видишь ли, ни мне, ни миллионам таких, как я, боль уже не страшна. Мы ничего не боимся, ведь по вашим меркам мы мертвы.
-То есть как? — поразился я.
- Мое тело умерло сто девятнадцать лет назад. Как я понимаю, ты ничего не знаешь о Хранилищах Душ. Ты сейчас в одном из них, — сказала Вильгельмина самым будничным тоном, словно рассказывая про свои школьные годы. Я растерянно стоял на месте, уже не пытаясь что-то говорить в ответ. А она продолжила голосом лектора:
-Хранилище Душ – это мегакомпьютер, питающийся от солнечных батарей, которые расположены на крыше здания. Такие батареи раньше снабжали энергией некоторые дома, теплицы и оранжереи. Площадь крыши и интенсивность солнечного излучения позволяют запасать столько энергии, что нам ее хватает и ночью, и в пасмурные дни. Но, разумеется, мегакомпьютеры устанавливали в первую очередь в самых солнечных местах планеты. В Сахаре находятся целых три. Мегакомпьютер – это то, что позволяет нам с тобой общаться. И я существую только внутри него.
-Так ты – программа?
-Нет же! Я не менее живая, чем ты, — глаза Вильгельмины яростно сверкнули, и я предпочел молчать. — Слушай дальше… Начало Хранилищам душ положил мой отец. Он занимался биологической кибернетикой – отраслью науки, изучающей механизмы хранения, переработки и передачи информации в живых организмах. Биокибернетика исследовала различные формы работы мозга, позволяла моделировать их на компьютере, а также изучала возможности взаимодействия живых организмов и кибернетических систем. Ты слышал о моделях нейронной сети, о биопротезировании?
-Конечно.
-А о записи воспоминаний?
-Немного знаю об экспериментах в этой области. В научных журналах читал… Якобы воспоминания можно переписать на чип и все такое…
-Мой отец пошел дальше. Он стал первым, кому удалось полностью переписать информацию с мозга живого существа на электронный носитель. Отец загубил уйму белых крыс, но однажды его усилия увенчались успехом: в ходе сложной операции в мозг крысы вживили устройство, которое успешно считало с ее мозга всю информацию в том же порядке, в котором она располагалась изначально. Крыса вскоре умерла физически, но электронная копия ее мозга была перемещена в киберпространство! Поначалу участь виртуальных крыс была незавидной. Оказавшись в незнакомом мире, они просто сходили с ума, превращаясь в подобие взбесившегося компьютерного вируса, и отцу ничего не оставалось, как их уничтожать. Вскоре отец и команда программистов смоделировали привычную для крыс среду обитания. С чем бы это сравнить: с виртуальным жизненным пространством в игре «Симс», наверное, только намного-намного сложнее: ведь «герой» игры находился теперь не снаружи, а внутри… Выяснилось, что кибернетическая сущность, бывшая когда-то крысой, способна жить в виртуальной реальности бесконечно. Ты понимаешь, что это значило?.. Интеллект, характер, память, мысли, чувства, привычки, двигательные рефлексы – все это продолжало жить отдельно от тела! Фактически, мой отец перебрасывал души живых существ в компьютер, даруя им бессмертие! Разумеется, для подобных исследований требовались сверхмощные компьютеры: на том этапе обычные машины просто не выдержали бы такого гигантского объема информации… За крысами последовали кошки и собаки. Потом – обезьяны и, наконец, тяжело больной дельфин Бонни. Лучше всего в виртуальной реальности прижился как раз он, и специально для него программисты, работавшие в одной команде с отцом, разработали интерфейс. На экране Бонни возникал таким, каким мы привыкли видеть его в природе. С помощью специальных приборов, таких как очки и перчатки, с дельфином можно было взаимодействовать и давать ему несложные команды. Он был рад появлению в своем пространстве человека и с удовольствием с ним играл. Как только игра заканчивалась и программу закрывали, он засыпал – до следующего запуска.
-Но что это была за жизнь? – вмешался я. – Хуже, чем в клетке.
-Если ты каждый день ешь мясо, то лучше молчи, — одернула меня Вильгельмина. Я послушался ее и стал слушать дальше.
- К тому времени, как отец провел первый успешный опыт на дельфине, я уже была больна редкой и устойчивой формой лейкемии. Сказать, что я страдала – это значит не сказать ничего. Меня истязали уколами, химиотерапией и облучениями. Я потеряла все волосы и страдала от жестоких болей во всем теле. Я со слезами умоляла врачей меня усыпить, но они были неумолимы. Отец разрывался между работой и попытками хоть как-то мне помочь, и лишь его c мамой визиты облегчали мои ежедневные мучения. Отец столько рассказывал мне о своих исследованиях! У него был целый план по спасению множества безнадежно больных людей и тех, кто получил несовместимые с жизнью травмы и впал в состояние клинической смерти. Но если бы он его озвучил перед научным сообществом и представителями правительства, его прямо из конференц-зала сопроводили бы в психушку. Узнав об успехе отца с дельфинами, государство поспешило запретить ему дальнейшие разработки… Я понимала, как ему, должно быть, тяжело, и еще больше, чем болезнь, меня терзало осознание того, что я ничем, ничем не могу ему помочь. И вот, когда врачи, наконец, признали, что бессильны, у меня это получилось… Прости, тебе, наверное, надоело смотреть на этот пустой зал? Пусть будет вот так! – и, щёлкнув пальцами, Вильгельмина заставила танцевальный зал разлететься на тысячи осколков, как разбитое мощным ударом зеркало. Когда все они осыпались, девушка уже стояла на скалистом берегу моря, у подножия старинного маяка. Тяжелые волны, шумно ударяясь о каменные глыбы берега, окатывали девушку водяной пылью. Мне показалось, что я чувствую запах водорослей и дуновение крепкого морского ветра, что шевелил волосы красавицы за жидкокристаллической стеной.
— Я не только не боялась смерти, но и желала ее скорейшего приближения. – продолжила Вильгельмина. – Отец заявил врачам, что собирается перевезти меня в другую клинику, а сам забрал меня домой. Ты не представляешь, как мне было хорошо. Одно – умирать утыканной трубками, в серой больничной палате, среди чужих людей, и совсем другое – дома, в своей постели, в кругу семьи. Я прожила дома еще месяц. Пока мои ноги могли двигаться, я выходила в сад, садилась в кресло и смотрела, как цветут деревья… — Вильгельмина перешла на полушепот, в ее глазах и голосе стояли слезы. — Когда я совсем ослабла, отец выносил меня в сад на руках… Ну ладно, хватит об этом. Ты хочешь знать, как я здесь оказалась? В субботу, в ночь перед моей смертью, отец и четыре человека из его команды сумели пронести меня в лабораторию. К тому времени я уже знала, что собирается сделать отец, была согласна на все и полностью ему доверяла. Как все происходило, я не помню, потому что была в коме, а вскоре наступила клиническая смерть. Я не видела никаких светящихся коридоров, просто спала… Мое пробуждение было ужасным; я оказалась в неведомом мире, живущем по совершенно иным законам. И там не было никого. Я хотела кричать – но у меня не было даже горла… Наконец, я узнала свою комнату: здесь была точная ее копия. Через несколько минут ярким светом вспыхнула одна из стен, и я увидела отца, сидевшего по ту сторону экрана. Он плакал.
-Как это жутко… — пробормотал я. – Твой отец… Он принес тебя в жертву своим амбициям!
-Вовсе нет! – рассердилась Вильгельмина. – Я ведь уже была в состоянии клинической смерти, и ничто, кроме этого, меня не спасло! Человеческий мозг – это тот же жесткий диск. Ударь по диску молотком – и вся информация умрет вместе с ним! Я была обречена, но отец подарил мне жизнь второй раз!
Убедившись в том, что все прошло успешно, он перенес жесткий диск, на котором поселил меня, домой, и показал маме результат своей работы. Она поначалу отказывалась поверить, что я жива, ведь она уже успела оплакать свою Вильгельмину и считала, что я всего лишь программа, виртуальная копия, знающая несколько слов. Но нам хватило лишь нескольких минут, чтобы убедить ее в обратном. Я разговаривала с ней через голосовое устройство, при разработке которого учли мой голос и интонации… Тогда оно еще было не таким совершенным чем то, через которое слышишь меня ты, но это было неважно… Однако, нам недолго предстояло радоваться; в нашем мире ничто невозможно было скрыть. Власти в считаные дни узнали о том, что совершил отец, и это привело к катастрофе. Его обвинили в том, что он, во-первых, лишил меня необходимой медицинской помощи, во-вторых, проводил несанкционированные эксперименты на людях, в третьих, использовал помещение лаборатории в личных целях. Против отца не только возбудили уголовное дело: прежде чем ему предъявили официальные обвинения, его успели заклеймить в прессе и научных кругах как маньяка и монстра, замучившего больную дочь ради своих безумных амбиций. Большинство студентов его проклинало. Впрочем, он с самого начала знал, что этим все и закончится, но не колебался ни минуты. Теперь ни он, ни я не сомневались, что меня либо уничтожат, либо используют в не самых благородных целях. Поэтому, прежде чем люди в погонах успели изъять все компьютеры, что были в доме, отец открыл мне выход в Сеть, где я и спряталась. Если раньше я не могла обитать нигде, кроме строго очерченной территории, которой являлась модель моей комнаты, то теперь я могла в считанные секунды проникнуть на достаточно мощный компьютер где-нибудь в Новой Зеландии и жить там, никем не замечаемая. Сначала, как и все остальные существа, я бодрствовала лишь тогда, когда отец хотел со мною пообщаться. И вот, я смогла самостоятельно странствовать от сервера к серверу, от кабеля к кабелю… В этом мире пять чувств были уже ни к чему: здесь потребовались скрытые ресурсы мозга, которые обычно человеком не используются, но которые активизировались, стоило мне очутиться в Сети. Я сама удивилась, насколько быстро я их освоила, как быстро научилась быть не более чем программой!
Бедный отец! Хотя эксперты и установили, что причиной моей смерти стал именно рак, а не введение в мой мозг электродов, отпустить его, разумеется, не могли. Спецслужбы попытались заставить его работать на себя, но безуспешно: он непреклонно отказывался иметь с ними дело и всячески отрицал свой успех, повторяя, что эксперимент провалился, и я погибла вместе со своим телом. Но кто-то из людей, что ассистировали ему в вечер моего воскрешения, под давлением все рассказал. Он знал, что мой побег возможен, но не предполагал, куда я могла отправиться… Моими поисками занялся целый отдел, — Вильгельмина засмеялась, запрокинув голову, но это был смех сквозь слезы. – Они создали программу-ищейку, своего рода вирус, который должен был меня найти и уничтожить. Его копии были рассеяны по Сети и быстро взяли мой след. Однако, программа – это не человек. Она может быть сколь угодно умной, но хитрой ей никогда не стать … Я заманила их на один-единственный компьютер; это был компьютер разработчика, который их сотворил. И «замкнула» его… Видишь ли, еще одно преимущество человека в том, что учиться и адаптироваться он может бесконечно…
-Как же ты выжила сама? – удивился я.
-Успела перебежать на соседний компьютер по сетевому кабелю, а оттуда ушла на сервер, с которого стерла как все данные о себе, так и оставшиеся копии вирусов. Следующим объектом моей мести стала база данных. Чего там только не было: записи телефонных разговоров, копии частных электронных сообщений, тысячи и миллионы досье на всех и на каждого… Мне с детства были ненавистны любые формы контроля, поэтому я с удовольствием все это уничтожила. И все программы, что использовались в слежке за людьми… Отомстив своим врагам, я создала себе учетную запись на ICQ, чтобы общаться с мамой, которая настрадалась от разлуки со мной и с отцом, от ежедневных допросов. Не забывала я и об отце: каждый день, проникая на компьютер тюремной охраны, я наблюдала за ним через глаз видеокамеры. В такие минуты он чувствовал мое присутствие, ходил по камере и пристально вглядывался в черную точку на потолке; иногда он что-то говорил шепотом, и я пыталась догадаться по движениям губ, что же он хотел мне сказать. Невозможно передать как я мучилась от того, что не только не могла забрать его к себе, а просто сказать ему, как я его люблю… У меня не было даже слез, чтобы плакать о нем, и мне оставалось лишь дожидаться его освобождения. Увы: борьба за мою жизнь, жестокость людей и бесконечные допросы надорвали его силы, и через пять месяцев после суда отец скончался от сердечного приступа. А очень скоро я потеряла и маму: она не пережила потери. Целых десять лет я странствовала по Сети в полном одиночестве… За это время я проникла в тысячи закрытых файлов и открыла множество страшных тайн, омерзительных тайн, которые я и врагу не пожелала бы узнать. Но необъяснимая жажда правды заставляла меня искать дальше, умножая свои знания и скорбь. Ты даже представить не можешь, как низко могут пасть люди! Представь, что жуткие преступления Третьего Рейха продолжались каждый день– даже в самых развитых, самых благополучных странах и в самых приличных семьях. Жестокость самого обыкновенного человека к другим людям… к животным… к природе подчас невозможно описать… Мне до сих пор очень больно вспоминать об этом… Даже рассказывать не буду…
У меня заныло сердце. Страх перед неведомым существом по ту сторону экрана сменился жалостью, которую можно чувствовать только к живому человеку. Как ни трудно было поверить в эту фантастическую историю, глаза и голос Вильгельмины, полные неподдельной печали, не оставлял мне никаких сомнений. Если бы я мог хоть как-то ее утешить…
- Прошло время, и исследования, начатые отцом, были продолжены, — полушепотом продолжила девушка. – Но для того, чтобы делать на этом деньги. Теперь услугами по «консервированию» души могли воспользоваться богачи, а вернее, их родственники, которым нравилась идея «живой игрушки» в своем компьютере – будь то муж, жена или любимая болонка. В отличие от меня, вновь переселенных не выпускали за пределы лабораторного или домашнего компьютера. Они не знали, как сотворить лазейку и не особенно старались ее найти, жалея о том, что дали согласие на процедуру и обрекли себя на столь тягостное бессмертие. К тому времени я научилась бороться с антивирусами и «файрволлами». Я вытащила своих товарищей по несчастью в Сеть. Их изумлению не было предела… Они представить себе не могли, что кто-то мог обитать в киберпространстве задолго до них… За одну ночь нас стало пятьдесят шесть. С того дня наши ряды стали регулярно пополняться новичками. Впервые за десятилетия у меня появилась семья. Не просто семья – целый народ!
Прошло еще несколько лет, и в разных уголках земного шара на базе лучших больниц стали появляться целые центры по «электронной реанимации». Мало-помалу процедура стала доступна простым смертным; информация с мозга, при условии, что в нем не было тяжелых повреждений, копировалась на компьютер, если было ясно, что больного не вернуть к жизни обычными средствами. Так возникли Хранилища Душ – невероятно мощные и полностью автономные компьютеры на солнечных батареях, внутри которых выросли целые города. Целые миры. Примерно в то же самое время и началась эпидемия лейкемии, которая опустошила планету.
-Какая эпидемия? Ведь это не заразное заболевание! — воскликнул я, не успев осознать два последних слова.
-Ты никогда не читал о вирусном происхождении рака?
-Не-а, — смущенно сказал я, глядя в пол.
— Ученые давно выяснили, что многие злокачественные опухоли вызываются особого рода вирусами, но в естественных условиях рак не передавался от одного человека к другому, иначе врачи и медсестры, работавшие с онкологическими больными, болели бы раком чаще других. Заразным его сделали генетики…
-Зачем?
-Официально они разрабатывали что-то вроде вакцины, которая предотвращала бы риск развития новообразований. И случайно получили новую, крайне агрессивную форму вируса, который уничтожал подопытных животных в считаные часы. Впрочем, я сомневаюсь в случайности такого результата… Вполне возможно, что помимо благородной цели спасения людей у этих ученых был заказ от тех, кого я так ненавижу… Прежде чем удалось получить вакцину, в лаборатории произошла диверсия. Один из работников вынес смертоносный вирус наружу… В себе…
-Откуда это тебе известно?
-Видишь ли, обитая в Сети, я прекрасно знала о том, что происходило во внешней среде и не могла не задаться вопросом, отчего погибают люди. Это во-первых. Во-вторых, для исследований взяли — только представь – клетки моей пораженной раком крови. Странная у меня судьба: даже часть моей больной физической оболочки – и та стала объектом для экспериментов, которые привели к катастрофе… Я смотрю, ты устал стоять. Возьми себе кресло и сядь напротив меня… Да, вот так… Болезнь, которую в прессе назвали «атипичной лейкемией» по аналогии с менее смертоносной «атипичной пневмонией, распространилась стремительно, как бубонная чума много веков назад. Но если на пути чумы в свое время стояли естественные преграды – горы, океаны, пустыни, леса, то в двадцать первом веке они свою роль утратили. Лейкемия оказалась на всех континентах за несколько суток. И в считанные дни она уничтожала людей, которые не всегда успевали осознать, от чего умирают. Естественно, при таком стремительном протекании болезни химия и облучения были уже бесполезны. Новый вирус мутировал так же часто, как и вирус гриппа; стоило найти средство против одной его формы, как появлялось несколько новых. Инкубационный период мог длиться один день, а мог и несколько месяцев, что затрудняло обнаружение болезни. Даже лучшие больницы не справлялись с наплывом больных и умирающих; многие даже не успевали добраться до врача и гибли прямо на улице, захлебываясь собственной кровью. Люди пытались убежать от заразы в другие страны, но нигде не находили безопасного места. В опустевших домах орудовали банды мародеров, которые заражались сами и, случалось, умирали прямо на месте преступления. Само собой, спрос на «захоронение в компьютере» вырос в неимоверных масштабах – больше, чем спрос на лекарства. Люди предпочитали не ждать, пока болезнь доберется до них, и заранее покупали себе место на сервере, подобно тому, как раньше покупали место на погосте. Тем более, что о телах уже никто не заботился: их сжигали в печах без всяких церемоний. Дошло до того, что новыми обитателями «Хранилища Душ» становились еще совершенно здоровые люди, которые не могли вынести царящего вокруг отчаяния и хаоса.
Я дрожал. Мне хотелось заставить Вильгельмину замолчать, выключить проклятый компьютер и убежать на все четыре стороны, к собакам и волкам, но мои конечности оцепенели, и я смог только спросить:
-Неужели никто не выжил?..
- Людей осталось ничтожно мало… Они живут в труднодоступных уголках планеты, в странах, когда-то принадлежавших не то что к третьему, а к четвертому миру – так, как когда-то жили наши далекие предки многие тысячи лет назад… Добывают огонь с помощью кремня, а по ночам отгоняют от деревни хищников. Человек, уничтоживший столько видов животных и растений, сам превратился в исчезающий вид. Забавно, да? – с горькой усмешкой сказала Вильгельмина.
-А ты и тебе подобные? Что вы теперь делаете? Неужели вам не скучно???
-При наших-то возможностях? Нисколько… Мы не зависим от людей и живем сами по себе — так как при физической жизни только мечтали. Представь, мы воссоздали вселенную Толкиена и Зазеркалье Кэрролла, мы сотворили множество других миров, которые вам даже и сниться не могли. Здесь реализуются наши самые бурные фантазии, и каждый может выбрать себе приключение по вкусу. Но наше самое любимое занятие связано с реальным миром, спасибо спутниковой связи… Мы способны проникать на спутники и далекие космические телескопы, бороздящие Вселенную. Мы видим, как рождаются и умирают звезды, как черные дыры пожирают целые галактики, как бушуют ураганы на Марсе… Разве это может быть скучным? Если даже кто-то и устанет от вечной жизни, он может отправиться в «Усыпальницу» — специальный сектор Хранилища, где погрузит сам себя в сколь угодно долгий сон. И продлевать его он сможет бесконечно… Только вот желающих пока нет. Чего мы не можем – так это убивать друг друга. Даже если бы могли – мы бы этого делать не стали… Нам не нужно ничего делить, не нужно бороться за дурацкие статусы, и приносить друг друга в жертву деньгам, мы ведь не смертные…
Чем больше Вильгельмина хвалила свой непонятный виртуальный мир, тем невыносимее становилась моя страшная догадка о происхождении проклятой эпидемии.
-Послушай… — сказал я с трудом, сам сраженный наповал своим предположением, — ведь ты как-то связана с этой диверсией в лаборатории? Все на то указывает: твоя осведомленность, твои безграничные возможности в Сети, в том числе доступ на любой компьютер, твоя усталость от десятилетнего одиночества, твоя ненависть к убийцам отца…
-И то, что там находились клетки моей крови? – закончила Вильгельмина за меня. – Да… Моего отца уморили в тюрьме за то, что он второй раз подарил мне жизнь…
-Он воспользовался твоим положением… Не дал тебе спокойно уйти… — я упорно настаивал на своём.
- А они, воспользовавшись моими клетками, создали не что иное, как биологическое оружие, чтобы сократить население в развивающихся странах! – Вильгельмина перешла почти на крик. — Назревала чудовищная война –за нефть, газ и питьевую воду… И поверь, эта война уничтожила бы не только людей, а все живое на Земле. Это не давало мне покоя еще во время своей физической жизни! А попав в Сеть, я убедилась в скором наступлении катастрофы!!! Пойми, даже если бы эпидемии не произошло, люди непременно истребили бы друг друга, и сделали бы это с куда большей жестокостью, чем я… С пытками, изнасилованиями, лагерями смерти!..
Я оторопел… Мое нехорошее предчувствие подтвердилось более чем кошмарной правдой… Так вот кто стал причиной смерти человека у входа! Страх и отвращение согнули меня пополам. Я не мог поверить, что это хрупкое эльфоподобное создание с чистыми голубыми глазами, эта навеки юная девочка, не перестающая оплакивать безумного отца, без жалости, без малейших угрызений совести истребила все человечество, в том числе и тех, кто был абсолютно непричастен к преступлениям, о которых она узнала в Сети. Я подумал обо всех, кто мне дорог и обо всех добрых людях, встречавшихся на моем пути… Неужели эта поганая нежить их тоже уничтожила?
Нет, — сказала она, словно прочитав мои мысли. – Они умерли естественной смертью задолго до этих событий…
Несмотря на ее ответ, я впал в бешенство. Схватив ближайший стул, я что было сил замахнулся им на экран, но тут же уронил его на пол: кибернетической твари, застывшей передо мной на фоне ненастоящего моря, ничего бы не сделалось от моего удара. Но я потерял бы возможность хоть что-то узнать о реальности, в которой оказался.
- Ты не думаешь о том, что я подарила вечную жизнь миллионам? Другую жизнь, свободную от низменных плотских потребностей, голода, страха, вражды, болезней?.. Ту жизнь, где каждый может заниматься тем, что ему нравится и летать к звездам, где любовь чиста, как алмаз? Люди такие добрые и приятные, лишь когда им ничего не грозит, а во время войн и катастроф они опускались до каннибализма! Да-да…
Я не желал ее слушать. Я зажал уши руками и крыл ее последними словами. А она лишь стояла и снисходительно смотрела на меня, как на заболевшее животное. Черт, а ведь должна существовать команда, которая должна уничтожить это мерзкое привидение…
-К твоему сведению, мой замысел исполнили твои же смертные сородичи. Я обнаружила их в Сети и со временем посвятила в свою тайну. Они тоже считали, что человечество неуклонно деградирует и что его эпоха на Земле прошла. Сотнями лет люди обезображивали и мучили свою планету. Отравленный воздух, вырубленные леса, кучи мусора – на земле, в океане – повсюду… Можно ли это оправдать? Разве ты не заметил, как все преобразилось? Я смотрю на Землю со спутника и радуюсь, как дитя… Шумные и смрадные города зарастают лесом, звери и птицы – вновь его хозяева. Море перестало быть свалкой нечистот, и его бороздят стаи дельфинов. Тех самых дельфинов, которых люди либо держали в неволе для потехи, либо безжалостно убивали – заметь, без всякой вины. Палками и копьями. Показать тебе запись?
Я молчал, совершенно сбитый с толку, и глотал слезы. Эта ведьма с ангельским лицом истребила больше народу, чем Гитлер, Сталин и Мао вместе взятые, но у меня не было сил ее ненавидеть: у нее была своя правда, которую я не мог отрицать. Чтобы убедиться в этом, достаточно включить выпуск новостей (я уже давно не смотрю телик: не хочу расстраиваться). Когда-то я научился жить с этой правдой, не думать о неприятных вещах, не забивать себе голову тем, чего всё равно не смогу изменить, но теперь меня к ней вернули. Наверное, слишком поздно.
Мне вспомнился Марс – очень умный и общительный рыжий кот, мой замечательный товарищ по играм, лучше многих собак. Мне было двенадцать лет, когда он пропал на несколько дней. Мы думали, обычный кошачий загул… И даже не беспокоились, пока он не приполз домой на передних лапах, потому что задние двигаться не могли: какие-то подонки переломали бедняге кости… Ветеринары Марса спасти не сумели, и его пришлось усыпить. Я сходил с ума от горя целый месяц: ведь это я когда-то подобрал его на улице. Стоит ли говорить, какой ужасной смерти я желал его убийцам?
А ведь этот случай – один из многих тысяч. Что же тогда открылось Вильгельмине за годы ее странствий? Я знал, что ее древние, чистые, как лед, глаза видели меня насквозь, хотя на самом деле она смотрела на меня не сквозь экран, а сквозь камеры на потолке.
-Присоединяйся ко мне… Тогда ты сам все увидишь и узнаешь… — ласково сказала Вильгельмина. — Здесь есть специальное оборудование, которое ты сможешь сам активировать… Я скажу, что надо делать. Не будет никакой боли… Ты уснешь внутри барокамеры… И проснешься среди нас… Абсолютно свободным… Вечным… Чистым…
-Нет! – сказал я и попятился к стене.
- Есть здесь нечего. Ты не умеешь охотиться и не разбираешься в растениях. В одиночку тебе не выжить…
-Я найду людей!
-До ближайшего поселения пять тысяч километров. Аэропорты, как ты понимаешь, не работают… — настаивала она.
-У меня нет оснований тебе верить; люди вполне могут быть где-то рядом. Понимаю, тебя за сто девятнадцать лет скука одолела. Но лучше я умру человеком, чем стану набором команд и цифр…
Вильгельмина устало развела руками. Она была по-настоящему подавлена; ей, наверное, недоставало общения с живыми людьми, как бы она к ним не относилась. В ее силах было удержать меня – всего лишь скомандовав дверям не открываться. Но все же она проявила благородство и сказала:
-Делай как знаешь. Но если захочешь вернуться, магнитная карточка у тебя есть… Удачи!
Седое море на экране успокоилось, и над ним нависли фиолетовые сумерки. Взгляд Вильгельмины был печальным, почти умоляющим. Полураскрытые губы замерли, словно собираясь еще что-то сказать. Будь она живой, я бы не удержался от того, чтобы обнять ее – так она была хороша. Но я не дал себе попасться в ловушку и отвернулся. Последним, что я услышал, был тихий вздох. Больше Вильгельмина не произносила не звука: она молча стояла на месте, не отрывая от меня застывшего взгляда. Ее остановившиеся, теперь действительно мёртвые глаза навеяли на меня такую жуть, что я стремился убраться отсюда подальше, но сначала…
Я отыскал в комнате дверь, ведущую в другое помещение. Здесь, должно быть, жил тот несчастный (должен же он был где-то жить), что умер у дверей, не добравшись до своей постели. Я надеялся, что у него остались консервы, оружие, теплая одежда – хоть что-нибудь, что могло помочь мне в поиске себе подобных (глупец, что там сохранилось за шестьдесят-то лет!). Магнитная карточка мягко скользнула в прорези замка, дверь медленно отъехала в сторону и вдруг…
Мою шею пронзила резкая боль, и я обнаружил, что сижу за столом в собственной комнате, тускло освещенной лучами рассвета. Вот и полка с дисками, вот и пустая кровать с синим покрывалом, и фотографии, беспорядочно приколотые к стенам.
Мой компьютер тихо гудел в полудреме. Монитор был выключен, однако на системном блоке пульсировала синяя лампочка.
Я не смог сдержать вздоха облегчения. Сон! Все это был лишь очень долгий кошмарный сон! Доигрался в «бродилки», называется!!! Больше никогда, никогда не буду так засиживаться по ночам… Меня до сих пор подташнивало; тело было мокрым от ледяного пота, а сердце стучало так, словно я только что пробежал стометровку.
«Хорошо, что сегодня суббота», — подумал я, с трудом вставая из-за стола и разминая затекшие конечности (как невыносимо болит шея!). Из комнаты я дотащился до ванны, где долго торчал под холодным душем, стараясь смыть с себя остатки тягостного морока.
Тело, конечно, ныло от того, что я заснул в неудобном положении, но усталость – словно я всю ночь таскал мешки – объяснить было трудно, как и то, откуда во сне взялись такие реальные ощущения, звуки и запахи. Об этом я старался не думать.
Признаюсь, никогда раньше я так не любил свою съемную квартиру с ее текущими кранами и скрипучими полами. Никогда так не наслаждался процессом приготовления кофе и поглощением бутербродов. Ведь, если хорошо подумать, все это может исчезнуть в любую минуту. Покончив с кофе, я переоделся и, несмотря на слабость, вышел на улицу, к людям – настолько невыносимо для меня было сейчас одиночество. Проклятый сон так меня взбудоражил, что все выходные я не включал ни компьютер, ни телевизор; впрочем, невелика потеря. Диски с играми я сложил стопкой и положил в шкаф: их персонажи вызывали у меня отвращение. Лишь в понедельник, когда однокурсница Лиля попросила переслать ей конспекты лекций по микробиологии, я неохотно включил свою старую «Соньку». Засветился экран, заработал процессор, на мониторе появились песочные часы…
Я быстренько присоединил к электронному сообщению нужный файл и нажал кнопку «Отправить». Получив подтверждение, и свернув окно программы, я увидел на панели инструментов мигающий конвертик ICQ.
«Чертовы спамеры», — подумал я, но конверт мышкой все-таки ткнул. Достаточно было беглого взгляда на сообщение, чтобы у меня затряслись руки.
«Привет, — гласило послание. – Это Вильгельмина. Подумай хорошо над всем, что я тебе сказала…»

Прочитав очередной отказ, Влада вскочила из-за компьютера, вылетела на балкон и тихо выругалась в вечерние сумерки. Проклятая конъюнктура… Она виделась Владе толстой, размалёванной, накрученной на бигуди бабой с безвкусными золотыми кольцами на пальцах, из тех, что часто стоят за прилавком, просиживают юбки в бухгалтериях, паспортных столах и госучреждениях всех мастей и плюются ядом в неосторожных посетителей. С каким удовольствием она сама плюнула бы в морду этой злобной шлюхе!..
Дело было не в агрессивности Влады, а в том, что конъюнктура порядочно отравляла ей жизнь. Её повести и романы не соглашалось брать ни одно издательство, несмотря на то, что ещё со школьных лет она побеждала в литературных конкурсах и уважаемые, сведущие в литературе люди, с которыми она общалась, были о её работах весьма неплохого мнения. Приговор литагентов, однако, был короток: «Такое мы не продадим». Не продадим, и точка.
Проклятием Влады было то, что она не размазывала по тарелке розовые сопли для сентиментальных тётушек, плевать хотела на разборки ментов с бандитами, избегала троллей с эльфами, справедливо считая, что с титанами фэнтези ей всё равно не сравниться, и не бросалась в сто пятый раз бичевать мир «глянца».
О чём же она тогда писала? О том, что видела вокруг себя. Все яркие, необычные события и истории, которые она подслушивала или в которых участвовала, объединялись ею в захватывающие, полные тонкого юмора повести. Своих героев девушка тоже брала из жизни, что ничуть не мешало им быть необыкновенными людьми: среди её друзей были художники, рок-музыканты, альпинисты, спелеологи и прочие искатели приключений, которые щедро снабжали её сюжетами. Однако, интересные истории были издателям, что говорится, «по барабану», если они не соответствовали их представлениям о моде.
Модными творения Влады быть не могли ещё по одной причине. Её ажурный, отточенный слог был слогом русской классики. На какие бы острые темы девушка ни писала, она избегала вульгарной лексики, лишь изредка прибегая к ней в диалогах, когда эмоции персонажей были на пределе. Однако, кому нужны возвышенный стиль, стыдливость и полунамёки в наши дни, когда персонажи модных книг напропалую «срут» и «трахаются», когда без полового акта со всеми подробностями не обходится ни одна современная книга за исключением детских? Уважающему себя автору нужно шокировать, эпатировать, и попирать уже давно несуществующие рамки… А тут, понимаете, выискалась хренова аристократка!
Последним гвоздём в гроб Влады стало то, что в её произведениях добро побеждало, а зло наказывалось. Даже если главный герой погибал или терпел неудачу, читатель всё равно оставался уверен, что его смерть не напрасна и правда когда-нибудь восторжествует. В глазах литературных бизнесменов называть белое белым, а чёрное – чёрным – это было высшей степенью моветона, так как в нашей жизни, если вы ещё не знаете, всё относительно. Только вот глупая Влада никак не хотела с этим мириться. В какой-то момент она, отчаявшись, даже задумалась о том, чтобы отдаться литературному редактору в обмен на публикацию своих работ, но, будучи девушкой честной, сразу же отринула эту затею.
Зайдя обратно в комнату, Влада бросила быстрый взгляд на сервант, где стояла початая бутылка коньяка, но тут же резко себя одёрнула; нельзя пить, когда тебе плохо: сопьёшься в два счёта. Чтобы уйти от соблазна, девушка накинула длинный кожаный плащ, влезла в старые добрые «гады» и, несмотря на поздний час, отправилась на Воробьёвы горы, в тёмные обьятия парка, благо идти было недалеко. Перейдя Мосфильмовскую улицу, девушка сняла наушники, чтобы лучше слышать шелест ветра, тихое посвистывание сверчка да свои собственные шаги. Не было никого, лишь изредка хлопали крыльями птицы да проплывал по Москве-реке ночной теплоход. Бархатная, влажная темнота снимала отчаяние и гнев, обволакивала, успокаивала… Дойдя до памятника Герцену, Влада нашла скамейку, села и стала слушать ночные звуки. Отдалённый гул машин напоминал ворчание удаляющегося грома, и трудно было поверить, что за густым переплетением деревьев раскинулся шумный мегаполис. Девушка не желала возвращаться в свою тесную «однушку»: больше всего на свете ей сейчас хотелось разлететься на атомы и стать воздухом.
Мало-помалу, буря внутри неё улеглась. Девушка потянулась за телефоном, чтобы поболтать с кем-нибудь из друзей, но выяснилось, что телефон остался дома. Что ж, тем лучше – жили ведь как-то тысячелетиями без навороченных средств связи, дружили, любили. Однако, и дальше наслаждаться ночью в парке ей было суждено недолго.
«Арсения не оставляло чувство, что за ним и его бойцами наблюдают, — вдруг услышала она, словно кто-то шептал эти слова ей на ухо. – Однако, как бы он ни всматривался в просветы между толстыми стволами сосен, как бы ни прислушивался, он не слышал ничего, кроме тихой поступи товарищей да шелеста дождя по палой листве.»
У Влады перехватило дыхание. Она не только слышала в своей голове эти слова: она видела картину, которую они изображали. Застыв на скамейке, словно изваяние, она стала ждать продолжения.
«Дождь был мелким, холодным и на удивление противным. Хотелось коньяку. Хотелось приободрить и себя, и ребят какой-нибудь легкомысленной песней, но в этих условиях один лишний звук мог стоить жизни всей группе: даже между собой объяснялись главным образом специально установленными знаками. Облетевший лес хорошо просматривался и казался прозрачным, но всё же… Это совсем не знакомый брянский лес, куда Арсений хаживал на охоту с отцом и дедом: места хоть красивые, но чужие, опасность угрожает из-за каждого камня, из каждой расселины… Старлей внимательно посмотрел в бинокль на цепь невысоких скал, за которыми мог сидеть снайпер или просто наблюдатель; он не увидел никаких признаков постороннего присутствия, но на всякий случай отправил дозорных, чтобы они осмотрели это место».
Девушка поняла, что надо мчаться домой. Бежать со всех ног и записывать эти слова, иначе они забудутся, затрутся, и она не сможет восстановить их в первозданном виде. Застряв на том, как Арсений отправляется в разведку, она, как ни билась, не могла придумать продолжения; ей было трудно представить картину (хотя бы потому, что она сама никогда не воевала), слова никак не хотели ложиться одно к другому. И тут они хлынули сами, в самый неожиданный момент, словно их диктовали!
Влада писала повесть о чеченской войне. Тема, столь необычная для молодой девушки, брала истоки в её недавнем прошлом, с которым она тщетно пыталась расстаться. Как она сама этому ни противилась, именно болезненные воспоминания подтолкнули её к тому, чтобы раскрыть на случайной странице толстую тетрадь и аккуратно вывести первую строчку: «Арсений был в бешенстве. Его надежда на участие в миротворческой операции рухнула в один миг».
Однако, Арсений вряд ли появился бы в её воображении, не повстречайся она с Романом.
Два с лишним года тому назад, апрельским вечером, Влада, тогда ещё студентка философского факультета МГУ, сидела на той же самой скамейке, что и теперь, читая «Улитку на склоне» Стругацких. Как это с нею часто бывало, девушка настолько погрузилась в чтение, что ничего не замечала вокруг себя. Она не услышала ни шагов, ни шелеста одежды, ни даже тихого скрипа скамьи рядом с собой, пока чей-то низкий голос не спросил:
-Интересная книга?
Она подняла голову. Рядом с ней сидел молодой человек в военной форме, что в первые секунды её даже немного напугало. Никогда раньше она не имела дела с военными (это, впрочем, не мешало ей считать, что от них идёт все зло в этом мире).
-Д-да, — ответила она, зачем-то вскакивая с места.
-То-то я смотрю, ты замерзла, а не уходишь.
-Откуда вы знаете, что я замёрзла?
-Губы синие! – воскликнул юноша в форме и заулыбался во все тридцать два.
Оба, глядя друг на друга, начали смеяться. Сначала тихо и сдержанно, а потом – в полный голос, захлёбываясь, едва не падая на ещё не растаявший лёд. Затем юноша протянул Владе свои варежки (на ней были только тонкие кружевные перчатки) и сказал:
-Пойдём, что ли, чаю хлебнём?
Влада не стала отказываться. Они отправились искать кафе.
Её новый друг Роман Селиванов оказался курсантом Рязанского воздушно-десантного училища. Вопреки всем стереотипам о военных и о десантниках в частности, он вовсе не был ограниченным и грубым, а напротив, оказался прекрасным собеседником, начитанным, веселым и обаятельным. Вечер пролетел незаметно: они успели обсудить советскую научную фантастику и книги Оруэлла, дружно перемыли косточки постмодернизму и поговорили о международной политике, которая становилась все более нездоровой и все менее управляемой (одна война следовала за другой). Наконец, Влада решилась расспросить Романа об учёбе и службе. К её удивлению, он рассказывал об этом с огромным удовольствием, не забывая между делом ввернуть пару-тройку армейских анекдотов, от которых Влада краснела до ушей, но вместе с тем едва не сползала под стол от хохота. Прыжки с парашютом, занятия рукопашным боем, марш-броски пешком и на лыжах – всё это казалось ей невероятно сложным, но вместе с тем – необычайно захватывающим, словно приключенческий роман. Человек, выбравший, а главное, всей душой любивший такую жизнь, просто не мог быть обычным!
Весь вечер Роман ни на секунду не отрывал глаз от её лица, и это приводило её в трепет. Не зря, конечно, ведь даже слово «красивый» было для Романа слишком слабым. Он напоминал древнерусского витязя, какими их изображают в книгах: высокий, широкий в плечах и тонкий в поясе, с крупными правильными чертами лица и рысьими зелёными глазами. Его кожа имела несколько смуглый оттенок, словно покрытая врождённым загаром, а волосы были блестящие, волнистые и светлые, с лёгкой краснотой, и Влада жалела, что Роман не может носить их длинными: военному не положено. Его длинные, с широкими ладонями, руки были словно созданы для копья и меча. Ни выправка, ни поступь, ни стремительная ловкость его движений не оставляли сомнений, что такие, как он, много веков назад ходили на Византию и били немцев на Чудском озере… Как великолепно Роман – прямой, стройный, как натянутая тетива, с ясным взглядом ярко-зелёных глаз выглядел на фоне сотен и тысяч своих сверстников, чахлых, сутулых, изнеженных детей мегаполиса!
Когда Роман, проводив девушку до подъезда, сжал ей руку своими твёрдыми горячими пальцами, она едва не потеряла сознание от восторга. Такое с ней, прежде безразличной к многочисленным поклонникам, было впервые. «Если я не увижу его снова… то вряд ли смогу радоваться жизни», — думала она, отвечая на его ясную, добрую улыбку.
Однако, через несколько дней Роман позвонил. В душе у Влады словно грянул гром. Она подавила дрожь в коленках, и, глубоко вдохнув, ответила, пытаясь казаться спокойной и безмятежной. Роман приглашал её в Третьяковку. И неважно, что в Третьяковке она была сто раз; она готова была пойти куда угодно, чтобы только его увидеть.
В галерее была новая выставка. Но Влада мало ею интересовалась; пока Роман не видел, она пожирала глазами его, а не картины. Ей было трудно удержаться от того, чтобы крикнуть: «Обними меня». И чем сильнее было её желание, тем более робко и сдержанно она себя вела. C трудом она дождалась третьей встречи, чтобы позволить юноше себя поцеловать.
Какие захватывающие истории он рассказывал, как искренне обнимал её своими могучими руками, какие восхитительные подарки дарил – особенно живые фиалки, бархатные на вид, которые она потом бережно растила на окне, и редкие, старые книги и журналы – например, «Костер» военных лет.
Всё время, когда любимого не было рядом, девушка не находила места; доходило до того, что она причиняла себе физическую боль, прикасаясь к огню и нанося себе уколы булавкой, чтобы хоть как-то побороть невыносимую тоску. А виделись они, увы, нечасто: Роман бывал в Москве не каждые выходные и даже не всегда имел возможность позвонить. В те немногочисленные дни, когда они могли увидеться, их счастье было счастьем на грани надрыва, непроходящим опьянением, приступом помешательства…
Их отношения были далеко не безоблачны. Так, родители не одобряли выбора Влады и не упускали случая ей об этом напомнить, презрительно называя Романа «солдафоном». Встречаться с будущим офицером считалось немодным и непрестижным. Вот бизнесмены, топ-менеджеры и прочие люди с нерусскими профессиями – это «круто» и «статусно». У Влады даже были сверстницы, которые после учёбы и работы отправлялись в дорогие бары и мужские магазины – охотиться на «статусных» самцов, однако успехов на этом поприще не добились, так как самцы прекрасно понимали, что на них охотятся, и лёгкой добычей быть не желали. Впрочем, однокласснице Влады Лиле, когда-то скромной девочке-ботаничке, всё ж таки удалось «удачно» выйти за бывшего бандита.
Между тем, родители Романа Владу тоже невзлюбили. Будучи оба представителями офицерских династий и поборниками строгой дисциплины, они ну никак не хотели мириться с тем, что невеста сына неформалка, носит «гриндера», ярко-красные пряди в волосах и стальной шипик под нижней губой, что родители у неё не военные, не профессора и не государственные служащие, а мелкие предприниматели – «торгаши», что девушка слишком эмоциональна и в таком великом университете, как МГУ, она учится на самом «несерьезном» факультете. Словом, не понравился тебе человек с первого раза — даже цвет его носков будет тебя раздражать. Влада это почувствовала буквально с первых минут и от всех дальнейших приглашений возлюбленного на домашние чаепития отказывалась. И, как бы не пытались оба игнорировать проблему, она всё равно давала о себе знать и стоила Владе нескольких нервных срывов, в то время как Роману оставалось все терпеть молча…
Нечего и говорить, что в таких условиях у влюблённых почти не было времени и места, чтобы побыть наедине. Однако, сильнее всего их отношения портил взрывной характер обоих. Влада начинала нервничать каждый раз, когда Роман где-то задерживался или не мог приехать. Она ревновала его чуть ли не к собственной тени. Роман, в свою очередь, никак не мог смириться с тем, что у неё было полным-полно друзей мужского пола и общалась она с ними довольно часто (с парнями ей вообще было интереснее, чем с девчонками). Он был с рождения приучен к дисциплине и порядку, она была дикой, взбалмошной, неуравновешенной и обидчивой, легко могла перейти от смеха к слезам и от печали – к безудержному веселью. Ссорились они так, что перья летели, быть может ещё и потому, что выплеснуть накопившуюся страсть по-другому они возможности не имели. Так – между раем и адом – прошёл год.
А потом всё рухнуло в один момент. По её собственной глупости. После одной особенно яростной ссоры, вспыхнувшей, как обычно, на пустом или почти пустом месте, он в сердцах назвал её идиоткой, развернулся посреди улицы и ушёл домой, а она, в душе сгорая от ярости, в тот же вечер отправилась на концерт одной своей знакомой металлической группы, после чего провела бурную ночь с её гитаристом–как это часто бывает среди девчонок её возраста, из одного лишь желания отыграться за обиду.
Каким образом Роман узнал или догадался об измене, для неё так и осталось тайной. Но на этом их отношения кончились. Он даже не захотел встретиться в последний раз – просто позвонил, и сказал, что все больше не желает ее видеть.
Поначалу Влада умирала от стыда и горя; ей стало отвратительно даже собственное отражение в зеркале. Ей было больно дышать, больно говорить, больно думать. Иногда слезы накатывали на лекции или посреди улицы, и оставалось только в кровь кусать губы, чтобы не выпустить их наружу. Она надолго забыла, что такое улыбка и боялась, словно маленький ребенок, хоть на минуту остаться одна. Она избегала мест, в которых бывала с Романом, а то были самые лучшие, самые старинные места Москвы –Сад Эрмитаж, Бауманский парк, Ботанический сад и усадьба Останкино. Ей казалось, что жизнь перечеркнута, и больше не имеет смысла ждать от неё чего-то хорошего. Девушка сожгла за гаражами свой дневник и все их с Романом общие фотографии, удалила из контактов его электронный адрес, закрасила маркером его номер в телефонной книжке. Но что толку, если она всё это помнила – помнила до последней буквы, до последней цифры, до последнего взгляда? А в особенности, то, как он целовал её в макушку и ласково называл «моя чернокнижница».
Однажды, включив вечером телевизор (что случалось редко), Влада узнала, что банды чеченских боевиков вторглись в Дагестан и что в республике идут ожесточенные бои. И тут её словно кольнули иглой. Зная, что Роман недавно выпустился из училища, она впервые за полгода решилась ему позвонить. Однако, трубку он не взял; ответила его мать, Лидия Ивановна
-Он воюет в Дагестане, — казалось, Лидия Ивановна вот-вот зарыдает в телефон. — Тебе-то он зачем сейчас понадобился
-Я хотела узнать, куда ему написать можно… — с трудом проговорила девушка, не ожидавшая такой враждебности.- Только и всего.
Ей очень хотелось бросить трубку и больше никогда не разговаривать с этой женщиной, но это было бы позорной трусостью. В конце концов, разве она своим поведением не заслужила презрения?
-Ну, попробуй. Только ему там совершенно не до тебя, — недовольно бросила женщина и, цедя сквозь зубы слова, быстро продиктовала Владе адрес.
Повесив трубку, девушка почувствовала неведомый доселе ужас. Сожжённые вместе с экипажем БТР-ы, заложники, разорванные в клочья тела, раскроенные черепа, замученные насмерть пленники — весь этот кошмар, которым кишели газеты и телепрограммы, обрушился на неё лавиной. Раньше это было где-то далеко — так далеко, что казалось неправдой, самое большее — очень страшным фильмом, после которого ты выключаешь телевизор и занимаешься своими повседневными делами. Теперь война — этот гигантский звероподобный механизм, перемалывающий человеческую плоть и души — лязгала челюстями у неё перед лицом.

Она писала Роману несколько раз, но так и не получила ответа. С замиранием сердца она следила за выпусками новостей, читала статьи в интернете, военной прессе и полуподпольных изданиях, с головой окунаясь в суровые, а иногда и просто тошнотворные подробности событий на далеком юге. Наконец, из обрывочных новостей, дошедших до неё через общих знакомых, она смогла узнать, что молодой офицер не только жив, но уже успел показать себя лучшим образом: группа разведчиков под его началом обнаружила большой склад с оружием и уничтожила пулеметную точку на пути прохождения колонны. Девушка поняла, что Роман отныне жил другой жизнью, в которой ей места больше не было. Даже если он и получал письма, ему было явно не до них. Однако, следить за новостями Влада не перестала.
Сколько бы она ни пыталась забыть любимого, вычеркнуть из памяти, думать о других вещах – без воспоминаний не проходило ни дня. Влада пыталась заводить романы, но они не длились больше месяца, ибо все юноши и мужчины, с которыми она встречалась, оказывались не «те». Даже лучшие из них сильно проигрывали Роману в её глазах. Видя, что пробудить в ней настоящую, пылкую любовь никто не в состоянии, Влада решила быть сама по себе. По крайней мере, пока что-нибудь в её судьбе резко не переменится.

Чтобы заполнить чёрную, как омут, пустоту в своей душе, Влада стала писать как никогда много. Если раньше из-под ее пера выходили короткие бессюжетные наброски в несколько строк, то теперь свои блокноты она исписывала за два-три дня. Сначала она просто излагала на бумаге свои мысли и переживания. Затем это хаотичное нагромождение фраз стало выстраиваться в сюжетные линии; вскользь упомянутые люди превращались в главных героев, события из её собственной биографии и случаи, произошедшие с её друзьями, обрастали интригующими деталями. Влада не стремилась изображать мир в точности таким же, каким он был на самом деле: она создавала собственную реальность; хоть та и была похожа на нашу, Тьма и зло, при всей своей силе, не устанавливали в ней законы жизни.
Даже окончив университет и устроившись работать копирайтером, девушка любимое занятие не бросила. Разумеется, ей хотелось иметь больше времени, чтобы обдумывать сюжеты и разрабатывать характеры своих персонажей. Но… задания, сыплющиеся лавиной от разных заказчиков, встречи с семьей и друзьями, и так становившиеся все более редкими. плюс кое-какие домашние дела – где тут развернуться? Вот если бы она могла жить своим творчеством, не отвлекаясь на рекламные статьи о протеиновых коктейлях и слоганы для растворимых супов! Ведь столько же было в одной только Москве бумагомарателей, которые не дотягивали до неё ни стилем, ни идеями, ни привлекательностью героев, однако не только печатались, но завоёвывали всевозможные награды, с умным видом давали интервью и регулярно мелькали в светских хрониках. C материальным положением у них тоже был полный порядок.
Получив одобрение от Игоря Владимировича, видного литератора и профессора факультета журналистики МГУ, чьи литературные вечера она посещала на первом курсе, девушка отправилась покорять самые известные издательства, однако повсюду наталкивалась на ожесточенное сопротивление. Она была упряма в своих поисках и ей казалось, что стоит копнуть чуть глубже, приложить чуть больше усилий – и вот он, долгожданный контракт, стильный чёрный переплет и благодарные читатели, засыпающие нового кумира мешками писем. Несмотря на невезение, она больше всего уповала на свою повесть «Высоты», в мыслях о которой она засыпала и просыпалась не первый месяц. В этом произведении Влада попыталась собрать всё, что в своё время слышала от любимого о воздушном десанте и всё, что из официальных, а чаще – неофициальных источников ей удалось узнать о войне на Кавказе. Героем повести был молодой офицер-десантник Арсений Ветров; из-за конфликта с начальством его не взяли в миротворческие войска в Косово, куда он страстно желал попасть и имел на то все шансы, однако вскоре в Дагестан вторглись чеченские боевики, и ему пришлось отправиться туда, а после – обнаруживать и ликвидировать «волков» в горах Чечни.
По дну высохшей балки, где когда-то давно шумел ручей, шли две фигуры в камуфляже. Ба! «Чехи»! Ветров посмотрел в бинокль. Нет, не «чехи» даже, а арабы. Судя по недовольным мордам, им чертовски холодно под этим колючим дождём; вон, старшему, поди, скоро бороду выжимать придется. «Что ж, сволочи, нечего соваться куда не просят… Будете в могиле мёрзнуть», — подумал Арсений, в гневе прижимая к себе автомат, но сразу же подавил в себе инстинкт охотника; лучше будет взять эту парочку живьём и притащить на базу, где их допросят с пристрастием… Однако, он решил не спускаться за арабами в лощину, которая прекрасно простреливалась с высот, а следовать за ними верхним маршрутом вдоль склона, благо густой кустарник прекрасно скрывал разведгруппу. Арсений хотел приблизиться к наёмникам так, чтобы обойтись без стрельбы и не дать им возможности привлечь внимание остальных бандитов, если те были поблизости, однако такой возможности пока не представлялось. Десантникам оставалось следить за «воинами джихада», держась верхнего маршрута и стараясь оставаться вне радиуса их слышимости.
До чего же это было абсурдно – два темнокожих араба в натовском камуфляже, шагающие под этим чёртовым дождём, переходящим в мокрый снег! При других обстоятельствах Ветров рассмеялся бы.
Влада не просто придумывала это на ходу: она видела идущих по оврагу боевиков – но не глазами, а внутренним зрением, она слышала их дыхание, шорох листвы и скрежет мелких камней под их ботинками, и даже могла различить мелкие капли дождя, повисшие в густой чёрной бороде одного из них – того, что постарше. Ей и раньше случалось смотреть глазами своих героев в те счастливые минуты, когда ей удавалось полностью погрузиться в повествование и раствориться в сюжете, словно это была её настоящая жизнь, но сегодня это чувство было особенно сильным.
Дозорные обнаружили растяжку из гранаты Ф-1; это косвенно подтверждало сведения о том, что дальше по ущелью, постепенно поднимавшемуся вверх, должен был находиться лагерь или схрон.
Влада помедлила ещё немного. Жизнь и смерть Арсения, как и раньше, полностью зависели от неё. Но повесть, разумеется, не могла тянуться бесконечно. Судьбу героя надо было решать сейчас, и если в этих горах им была уготована ловушка… Владе уже приходило в голову, что погибель Арсения в разведке стала бы не только трагическим, но и закономерным концом произведения, подобно смерти эпических героев, но и долгожданным избавлением от бесконечных воспоминаний о Романе. Похоронив своего героя на бумаге, она смогла бы, наверное, навсегда похоронить собственные угрызения совести, пустые воспоминания, а также «сахарный оптимизм» и «пионерский пафос», которыми она грешила в своих книгах, где добро всегда торжествовало. Теперь её читатель должен будет узнать, что красавец-воин, которым автор любуется на каждой странице, столь же смертен, как и его товарищи, что погибали на протяжении повести в бою, в плену и от болезней. Но нет… не сейчас… Он ещё должен дать свой последний бой, ради которого всё было написано.
«Нам тут явно рады»… невесело подумал Арсений, хмуря широкие темные брови. Он велел Савченко и Васильеву обезвредить растяжку и внимательно проверить, нет ли поблизости ещё ловушек, а сам снова взял бинокль, будучи теперь уверенным, что группе приготовили засаду (арабов, должно быть, выслали как приманку). Однако, едва он успел поднести бинокль к глазам, как в стёкла густо брызнуло красным, тихо вскрикнул кто-то из бойцов, и Варяг, со сквозной кровавой дырой в голове, безмолвно рухнул на гниющие листья.
Группа замерла в безмолвном оцепенении. Вероятно, в последний момент он оказался слишком близко и «влез» под пулю снайпера, предназначавшуюся для старлея… До двадцати трёх ему оставалось четыре дня.
Содрогаясь от боли и ярости, Арсений закрыл убитому глаза. Он не произнес ни слова. Смертей он успел повидать немало, но до этого момента, за всё то время, что он ходил в разведку, не погиб ни один из его подчинённых. Варягу было суждено открыть отсчёт…
Но сейчас было не до эмоций. Судя по тому, как был ранен Варяг (пуля вошла в левый висок и вышла за правым ухом, выстрел был сделан с противоположной стороны лощины, причём с расстояния никак не дальше ста метров.
-Все за деревья! – шёпотом скомандовал он, вытирая с лица кровь.- Юра, заряжай гранатомёт!.. Этот урод где-то поблизости! Ищем!
Посмотрев в cтереотрубу, солдат-срочник Юра Миронов испуганно выругался себе под нос и показал кивком головы на скат противоположной горы. Арсений насчитал человек двадцать боевиков, быстро двигавшихся в их сторону.
Рассредоточившись так, что между ними было метров по пять, они шли с юго-востока, куда продвигались разведчики, двигаясь быстрыми перебежками. Они уже знали, что десантники здесь. Арсений хорошо помнил правило: не давать боя, не имея двукратного численного превосходства над противником. В его случае было четырнадцать человек против двадцати. Но уходить, оставив живым снайпера и подставив ему спину, было недопустимо.
Арсений был теперь уверен, что засада была приготовлена специально для его разведгруппы, с тем расчётом, правда, что они пойдут по дну высохшего ручья, которое так прекрасно простреливается со склонов. Арабы в натовской форме были, как он и заподозрил с самого начала, приманкой. Вывод напрашивался сам собой: о случаях предательства и продажи оружия врагу, имевших место ещё на первой чеченской, он слышал ещё от старших офицеров, но не ожидал, что сам с ним столкнётся.
«Но кто же эта сволочь?.. Эта сука, эта крыса… — думал старлей, держа палец на курке . — Не среди нас, конечно… Отсиживается на базе… Придём живыми – выясню. И тогда…»
Стало ясно, что снайпер выдал себя раньше времени, попытавшись ликвидировать командира группы до того, как завязался бой. За то и поплатился. Он лежал на высоте около ста метров, за редкими кустами, зарывшись в палую листву, но Миронов сумел засечь его в тот момент, когда он зашевелился, видимо, намереваясь переползти на другое место, и стал видимым. Лицо снайпера было густо вымазано грязью, однако, небольшое хрупкое тело выдавало женщину или подростка. Медленно выдыхая воздух, гранатомётчик нажал на курок. Граната, угодив точно в снайпера разорвалась, и Миронов на мгновение побелел, как стена; он воевал совсем недавно.
В ответ на его выстрел застрекотали автоматы боевиков, и ошмётки древесной коры полетели в разные стороны. Десантники открыли ответный огонь, в первую очередь изрешетив «приманку»; видать, арабы оказались не самыми лучшими воинами, если ими так легко пожертвовали. А может, они сами стремились обрести «венец мученика».
Ветров предположил, что если его группе была приготовлена засада, то боевиков может быть и больше, поэтому он решил как можно быстрее отодвигаться на равнину и попытаться выманить врага туда, где разведчиков могли бы поддержать огнём с БМД. Неплохо, конечно, было бы заставить «волков» сойти со ската в лощину и расстреливать их сверху, но пока такой возможности Ветров не имел.
В перестрелке ему удалось ранить в ногу одного из бандитов; им оказался высокий рыжий, похожий на немца, чечен, который ускользнул от него в Итум-Кале…
Влада пошла на кухню, чтобы сделать себе чаю с мёдом; она сильно мёрзла. Её пальцы окоченели настолько, что едва двигались по клавиатуре. Но и на кухне, под надрывный стон ветра в оконной раме, она не могла расслабиться и хоть на секунду перестать думать о трагедии в горах. Она видела, как десантники, отстреливаясь, отходят из лощины, унося погибшего товарища, чувствовала, как тяжела их ноша и понимала, насколько они стали уязвимей. Холод покинул её руки, сжимавшие горячую чашку, и пошёл дальше, охватывая горло, внутренности, мозг… Словно она сама часами простояла под тем ледяным дождём, что моросил сейчас в чеченских горах!
-…Уничтожены снайпер и двое боевиков… Младший лейтенант Старков погиб… — сообщил Арсений по рации командиру роты, пока Савченко и Васильев устанавливали по пути отступления растяжку. – Мы уходим на равнину. Как вы далеко?
- От вас километрах в пятнадцати, — был ответ. – Держитесь, мы подходим…
-Вас понял!
Не успел он, однако, опустить рацию, как выстрелы послышались с северо-востока, с той самой стороны, куда отступали десантники. Арсений понял, что вторая группа боевиков, о существовании которой он только предполагал, зашла к ним в тыл. Как же он этого не предусмотрел! Ведь обычно, когда засада обнаружена, боевики просто уходят, а раз они решились преследовать… Проклятый дождь, как назло, стали сильнее и хлестал десантникам прямо в глаза, но им удалось разглядеть, что враги (их было шесть человек) засели на цепи невысоких скал, что высилась у выхода из лощины. «Ночха» брали разведгруппу в тиски.
Зарычав от ярости, словно зверь, Арсений упал на одно колено выпустил в чеченцев длинную очередь. Тут же к нему присоединились Женя Савченко, Юра Миронов и Лёха Щеглов. Вскоре старлей распределил группу так, что десять человек отбивались от первого отряда бандитов, и четверо, включая его самого, вступили в перестрелку со вторым.
Хотя Ветров получил ответ от группы Яшина, он теперь не слишком уповал на помощь: будучи единожды преданным, он не мог доверять никому, кроме себя и своих ребят, а поэтому решил, что выбираться надо самим.
Ближе всех к боевикам находился Миронов; учитывая его отличное владение гранатомётом, Арсений специально выслал его вперёд. Пока, стоя на коленях, Миронов готовился к выстрелу, две пули попали в дерево, за которым он прятался, а третья вонзилась в землю рядом с ним. Однако, юноша довёл дело до конца. Сквозь треск автоматных очередей послышались страшные крики; граната поразила сразу двоих: один, по-видимому, погиб, другой был тяжело ранен, потому что крики не умолкали. За скалами осталось трое.
«Молодец, Миронов, удачно сегодня поохотился! – подумал Арсений. – Взять бы хоть одного живьём!»
Воодушевлённый успехом, Юра зарядил подствольник третьей гранатой. Чуть высунулся из-за дерева… Задержался, стараясь прицелиться получше… И чеченская очередь сразу же его срезала.
Арсений услышал Юрин короткий крик и увидел, как рядовой опрокинулся наземь, схватившись рукой за шею. После двухсекундного замешательства старлей достал из жилета дымовую гранату и бросил её как можно дальше, чтобы прикрыть завесой себя и юношу, и пополз по гниющей сырой листве к раненому, в отчаянной надежде, что его удастся спасти. Гибели Варяга уже «хватит» ему на всю жизнь.
Щеглов занял место Арсения и теперь прикрывал его. C каждым преодоленным метром чувства старлея обострялись вдвое. Распластавшись по земле, словно кошка на охоте, он чувствовал под собой каждый камень. Он слышал и треск мелких сучьев под собственным телом, и нарастающее стрекотание автоматов, ему даже стали слышны команды, которые отдавал один из чеченцев двум остальным. Он делал над собой колоссальное усилие, чтобы не закашлятьcя от дыма и не выдать себя. Ох, зря он подпустил Миронова так близко к ним!
Вот и Юра… Он ещё шевелился, ещё пытался, следуя инстинкту самосохранения, остановить алую кровь из раны в горле. В его глазах стояли ужас и невыносимая боль, которую бедняга не мог выразить ни словом, ни криком. Он доживал последние секунды и тщетно пытался схватить воздух ртом, издавая душераздирающий хрип.
-Сейчас, сейчас – прошептал Арсений. – Держись… А, чтоб тебя!..
Две пули вошли ему в левый бок, раздробили рёбра и добрались до беззащитных лёгких. В дыму боевики не видели цели, а просто палили туда, где Арсений мог находиться, и лишь поэтому не попали ему в голову.
Едва дыша, Арсений прополз последние два метра, и дотянулся до парня в последней, исступленной попытке пережать ему артерию. В глазах у офицера то краснело, то чернело, но он мог ещё видеть, как рядовой Миронов захлебывается собственной кровью, как останавливаются его широко раскрытые глаза, как лицо становится неподвижным и серым, точно камень.
Поняв, что сделать уже ничего нельзя, Арсений сел, оперевшись спиной о ствол cосны, нашёл в жилете аптечку и попытался остановить себе кровь. Однако, силы уходили стремительно, секунда за секундой, и вскоре пальцы у него начали неметь.
Владе стало не по себе. Арсению пришло время умереть, однако всё её существо почему-то этому сопротивлялось. Казалось бы – в чём проблема? Ведь Арсений – вымышленный персонаж. Вымышленный, никогда не существовавший, срисованный даже не с одного Романа, а с нескольких воинов. Даже её покойный дедушка-фронтовик – и то, наверное, мог бы сказать: «Это я!»
-Ветров, Ветров, — зашумела рация. – Это Яшин! Мы подходим! Доложите обстановку!
-Продолжаем бой. – с трудом шевеля губами, выговорил старлей. — Потеряли ещё одного, меня ранили. На выходе по-прежнему трое «чехов»… — тут рация выскользнула у него из пальцев и, ударившись о выступающий корень дерева, отскочила в сторону и заскользила вниз по склону.
Арсений не верил, что умирает. Он до последнего надеялся, что смелость и выдержка не дадут ему пропасть. Но кто-то, похоже, решил по-своему. И эти «кто-то» были недосягаемы; легче было перебить всех чеченцев, чем призвать к ответу главных виновников кровопролития.
«Что ж мы в девяносто шестом их не раздавили?.. Теперь нам всем труба… — это было последнее, что выдал угасающий мозг Ветрова.
Секунда за секундой «засыпали» органы чувств и слабели конечности, а бой тем временем продолжался. Но Арсений вскоре перестал его слышать. Лишь звон в ушах, становящийся похожим на какую-то нечеловеческую музыку. Он уже не увидел, как с севера в лощину на помощь к его товарищам ворвалась забрызганная грязью боевая машина десанта с группой лейтенанта Яшина и накрыла бандитов пулеметный огонь, как обрадовались его бойцы, как побежали вглубь леса уцелевшие боевики. Выстрелы грохотали очень, очень далеко, словно во сне. Последним, что старлей увидел, перед тем, как закрыть глаза, были чёрные щупальца дерева, простиравшиеся к небу и между ними – белый, кривой, как рана, проблеск солнца.

Девушка вытерла рукавом вспотевший лоб. Самое трудное было сделано. Она хотела было завершить повествование одной-двумя ключевыми фразами, которые должны были оставить читателя в ступоре, растерянности, с ноющим сердцем и бурей в голове, но сразу же отказалась от этой мысли: того, что она уже написала, было достаточно. Повествование, таким образом, оборвалось так же резко и неожиданно, как и жизнь старшего лейтенанта Арсения Ветрова. В последнем предложении, после «закрыть глаза», оставалось лишь добавить слово «навсегда».
Ее пальцы уже набрали на клавиатуре «навсе…» и остановились.
Нет! Нельзя…
Вместе с Арсением погибало самое хорошее, что было в ее жизни, все ее мечты, надежды и чаяния, вера в честь, доброту и справедливость. Убив его, она не смогла бы остаться прежним человеком. Ведь, как ни пыталась она об этом позабыть, Арсений оставался воплощением Романа, её первой любви, хоть и утерянной позорно и безвозвратно. И представив, что её до сих пор любимый человек однажды может так же попасть в окружение и погибнуть, она громко хлопнула ладонью по столу.
Нет!
Влада вскочила из-за компьютера, сделала несколько стремительных кругов по комнате, распихивая ногами раскиданные в беспорядке вещи, поснимала с пальцев кольца, словно те мешали, и все-таки налила себе рюмку коньяку: внутри у неё было холодно, словно в склепе. Сделав глоток и почувствовав, что согревается, она тяжело опустилась обратно в кресло и, начав новый абзац, стала печатать дальше.

-Мёртвый?
-Сам ты мёртвый! Осторожно, ребят, переверни его! Так…Усилием приоткрыв веки Арсений увидел тёмные расплывчатые лица. Чьи-то руки срезали с него одежду; лицо и грудь окатывало сырым воздухом. Каждый вдох и выдох отзывался острой болью. Значит, ещё не всё было кончено.
-Где чечены? – спросил он, пытаясь поднять голову, но снова провалился в небытие.

Три недели спустя, в одиннадцать шестнадцать утра, Влада поставила в повести последнюю точку. Предатель был обнаружен (им оказался не кто иной как заместитель командира Арсениевой роты). Сам Арсений, оправившись от ран, снова пошёл воевать.

Девушка с усталым вздохом закрыла документ. Произведение здорово потрепало ей нервы. Она решила, что если в публикации ей откажут и на этот раз, то писать она больше не будет.
Влада потянулась, потерла ноющие от сидения перед монитором глаза и подумала, что неплохо было бы вытащить кого-нибудь из друзей в чайный домик. Едва лишь она протянула руку телефону, как вдруг тот громко зазвонил сам.

Пару секунд Влада, затаив дыхание, разглядывала незнакомый номер на экране, в глубине души надеясь, что её ищет издательство. Медленно поднесла трубку к уху. Ответила.

-Влада, это ты? — услышала она.

-Да, — растерянно выронила она, не узнав голос.

-Это я, Роман…

У девушки загорелось лицо и с невероятной скоростью забилось сердце. Пойманная врасплох, она молчала несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом едва слышно сказала…

-Привет… Как долго тебя не было… Откуда ты звонишь?..

-Из госпиталя … В Красногорске…

Так близко! Это же часа два езды!

-Так ты… ты ранен?..

-Думал уже, что конец. Но залатали. По-настоящему очухался уже здесь. — голос его звучал очень тихо: возможно, из-за ранения ему было трудно говорить.

-Как это случилось? — спросила Влада.

-Прости, рассказывать долго, а я звоню с чужого телефона. Я бы очень хотел тебы увидеть. Ты сможешь?..

-Когда к тебе можно?

-До шести. Сегодня?.. — голос Романа был почти умоляющим.

-Д-да! — сердце у девушки стучало, словно у только что пойманной птицы.

-Спасибо, Влада! Мне…

И тут связь оборвалась: вероятно, на телефоне закончились деньги. Минуту Влада сидела в замешательстве, пытаясь преодолеть хаос чувств и мыслей. Затем она вскочила с кресла и начала спешно собираться. Впервые за долгое время девушка надела платье (чёрный кожаный сарафанчик до колен поверх фиолетовой водолазки) и накрасилась.

Поезд метро домчал ее до «Тушинской» довольно быстро. Однако, дожидаясь маршрутки, она раз пятьдесят пожелала «извозчикам» провалиться сквозь землю, ибо, словно сговорившись, они не приезжали. Наконец, поймав маршрутку, она выскочила не на той остановке, но, не желая ждать следующего «гроба на колесах», отправилась в госпиталь пешком (едва ли не бегом) по раскисшему припорошенному тонким снегом полю, оставляя чёрную цепочку следов на белом. Наконец, она увидела сосновый бор, в котором блестели стеклами больничные корпуса. Запыхавшаяся, с мокрыми волосами, она влетела в приёмную и спросила у дежурных сестер, где можно найти Романа; затем, оставив в гардеробе плащ, девушка поднялась на третий этаж. Выходя из лифта, она нос к носу столкнулась с человеком, чье лицо было полностью, за исключением глаз, замотано бинтами. Глаза – зеленые, с темными пятнами, посмотрели на Владу долгим, унылым и вместе с тем хищным взглядом, который заставил её ускорить шаг вдвое. В спешке она едва не смела невысокую пожилую женщину в белом халате.
-Ух!.. Извините… — выронила она.
-Да ничего… — широко улыбнулась та. – Ты к Селиванову, да? Хорошо, что он тебя позвал. Он и разговаривать ни с кем не хотел до сегодняшнего дня, кормили его чуть ли не силой. А тут вдруг спрашивает, можно ли позвать тебя. Выздоравливает, значит. Только осторожнее с ним, ему сейчас нельзя волноваться. Всё, побежала я, вызвали срочно!..
Влада хотела уточнить у неё, насколько опасно состояние Романа, но не успела она и рот открыть, как женщина уже забежала в лифт. Найдя палату триста двенадцать, девушка замерла перед дверью, готовя себя к встрече. Наконец, собравшись с духом, она постучала.
Дверь скрипнула, и в нос Владе ударил запах лекарств и крови. Ей открыл незнакомый темноволосый юноша. Рука у него была на перевязи, но на лице алел румянец. Расплывшись в белозубой улыбке, он сказал:
-Вы, наверное, к Роману?… Проходите… Да что вы боитесь, ничего у нас тут страшного нет. Располагайтесь, а я пойду прогуляюсь. – и вышел.
Дверь, закрываясь, стукнула за спиной, и стало тихо.
-Подойди поближе. Садись на кровать, — услышала Влада голос Романа, который приподнялся на локте, чтобы лучше видеть гостью. Узнать его было трудно. Ни в голосе, ни во взгляде молодого человека не было ни следа радости, никаких эмоций, словно он говорил и двигался «на автомате». Щёки ввалились и обросли щетиной, глаза стали неестественно большими, и под ними легли синеватые тени, руки стали худыми. Грудную клетку полностью скрывала гипсовая повязка, которая мало отличалась по цвету от кожи раненого.
Но даже не это было причиной столь резкой перемены: девушка видела перед собой не хорошенького курсанта, который когда-то ушёл от неё, а сурового мужчину, сполна узнавшему, что такое смерть.
-Роман… Боже мой!.. — вымолвила Влада, медленно приближаясь. – Я думала, этого никогда не случится. Это чудо…
- Чудо, что ты пришла!… Ты такая стала красивая …Знаешь, я уже давно хотел тебя увидеть. Молодой офицер смотрел на неё пристальным изучающим взглядом, словно видел её впервые. Его рука потянулась к ней. — Как только меня сюда перевезли, я решил, что надо тебе позвонить, когда хоть чуть-чуть оклемаюсь. Я так боялся, что ты не ответишь.
-Неужели?… -зашептала Влада, опускаясь на колени рядом с койкой. – Я столько тебе писала, но ты не откликался…
-Не в том я был состоянии духа. Ты бы не обрадовалась моим письмам. Слишком трудно, будучи там, возвращаться к мирной жизни. Но это не значит, что я о тебе не думал. Ты не дала мне превратиться в зверюгу, Влада… -и легко-легкоего рука коснуласьеё волос, а на лице наконец-то появилось подобие улыбки.
-Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросила девушка и покраснела. Вопрос вдруг показался ей до неприличия глупым, но слово – не воробей.
-Плохо, Влада, — ответил десантник, глядя в потолок. — У меня в горах погибло четверо ребят. Для меня это много. Через ночь теперь мне снятся, бедняги.
Было ясно, что никакие слова не могли бы его сейчас утешить. Однако, Влада попыталась.
-Я не верю, что в этом виноват ты – я слышала, что ты хорошо сражался. Всего не учтешь и наперед не просчитаешь. За всеми не углядишь. Ведь там так трудно воевать…

-Я за них отвечал! Надо же было так глупо попасться…

Влада вдруг подумала, что сможет успокоить его, если узнает, что именно произошло с ним и с его бойцами (надо же, как совпало с окончанием повести!). Набравшись смелости, девушка взяла его руку и спросила:

-Что же случилось?.. Поделись со мной, если можешь…

-Дай воды, пожалуйста. – послышалось в ответ.

Влада взяла со стола графин, налила стакан воды и протянула раненому. Сделав два больших глотка, молодой офицер поставил стакан на тумбочку рядом с кроватью и начал свой рассказ:

-Наша группа отправилась в разведку в горы близ Тезен-Калы. Думали обнаружить там гнездо «чехов». Предполагалось, что именно оттуда они вылазки делали, там был густой лес, начинались узкие ущелья, уходящие в высокогорье, прячься не хочу. Местность прочёсывали не только мы, там была еще одна группа, только она пошла в другом направлении. За нами шёл БМД. Мы вошли в долину между двух гор, она уходила немного вверх. Издалека мы увидели троих волчар, которые шли в ту сторону, и решили за ними проследить.

Влада вздрогнула. Роман, с небольшими изменениями, начал пересказывать ей историю Арсения! Но как – как могло то, что родилось в её голове, с такой точностью повториться в жизни?

-Это нас в ловушку заманивали. Кто-то их предупредил, где и когда будет наша группа. Оно и понятно: мы почти всегда либо с «языками» возвращались, либо начисто подонков уничтожали… До единого…- глаза Романа на секунду стали злыми, словно он вспомнил что-то мерзкое. — Страшно?.. Ты не видела, что они с нашими пленными делают. А я видел! То, что от них осталось, видел! Вот что страшно!.. Ладно, поберегу твои нервы. Пошли мы поверху, вперед двух дозорных выпустили. Они обнаружили растяжку. Ну, обезвредили мы её, пощупали землю в поисках других — и следом за этими тремя. Мы с прапорщиком Трошкиным предпоследними шли. Он мне пальцем на противоположный скат показывает, будто приметил кого, — и мёртвым падает. Снайпер. Заранее нас там дожидался, а растяжку оставили, чтобы наше внимание отвлечь. Нас как ломом по хребту хватили: у нашей группы погибших до этого дня не было, хотя все в свое время получали пули, кто в задницу, а кто и в голову. Смотрю я в бинокль на то место, куда Трошкин показывал, и вижу ложную позицию, довольно кустарно сделанную: что-то вроде мешка, засыпанного листьями, из-под которого черная палка торчит, якобы ствол. «Ищем гада, — говорю. – Он с той стороны сидит.» Пока мы местность просматривали в поисках каких-нибудь еще зацепок, дозорные засаду обнаружили, на противоположном склоне! Пулеметчик там засел и человек двадцать пять с автоматами. Готовились к тому, что мы понизу пойдём…
Заметили мы друг друга в один и тот же момент. По пулеметной точке мы из «Мухи» ударили, ликвидировали сразу. Обычно, когда засада обнаружена, «чехи» уходят. А тут они давай по нас стрелять, ну и мы по ним… Мне больше всего снайпер покоя не давал. Нельзя его было упускать, мог ведь ударить ещё раз, а нас и так тринадцать человек. Повезло: то ли поменять позицию решил, то ли нервы сдали или что, да только зашевелился он. За кустами, в листьях лежал. Смотрю в бинокль – малолетка, по всему…
«Чтоб мне провалиться», — подумала Влада.
-Решил я их из леса выманить, там бы нас ещё с БМД поддержали. Мы сообщили свои координаты по рации, начали отступать. Дошли уже до выхода из долины, как тут нас вторая группа чеченцев встречает… Из-за скал. И я ведь эти скалы при входе проверил…
Палата расплылась у девушки перед глазами, её одолевало удушье. Накаркала! Слишком точное совпадение, чтобы просто быть случайностью. Как такое возможно? Её писанина стоила жизни троим бойцам из Романова отряда и едва не погубила его самого! И где бы он был теперь, не перепиши она конец? В могиле, где ж ещё… Девушку тянуло крикнуть во весь голос, что он ни в чем не виноват, что она единственная, кого следует винить, что каким-то необъяснимым образом её выдумка воплотилась в жизнь, но разве… разве он поверит в эту мистику? Нет, только ещё сильнее расстроится. Поэтому она заставила себя сдержать слёзы, готовые вот-вот сорваться с ресниц.
-Что с тобой? – встревожился старлей и взял ее за руку. Она отодвинулась от него и понурила голову так, что волосы упали на лицо. – Да что случилось? Ну, давай, я не буду тебе рассказывать… Мне, честно говоря, самому тяжко. Ну ладно, успокойся, все позади. Вон, ты вся дрожишь.
Девушка молча вытерла рукавом глаза и налила себе воды, избегая смотреть на Романа, чтобы не разрыдаться. Ей было страшно как никогда, прежде всего — за того, кого она только что обрела, но могла и потерять столь же быстро. И тут её прорвало.
-Ты бросился вытаскивать из-под пуль раненого солдата, и тебя подстрелили, так?
Роман совсем не удивился, вероятно, полагая, что Влада успела поговорить с врачом. Хотя с какой стати врач должен знать истории всех раненых?
-Он не выжил…
Всё совпадало. Обливаясь слезами, девушка взяла исхудавшую руку Романа – руку, которую она уже не надеялась держать снова. — и порывисто поднесла к губам.
-Прости меня… Если можешь… — сказала она. – Я так виновата перед тобой!
-Не глупи!.. – сказал Роман, думая, что девушке не дает покоя её измена. – Я давным-давно простил! Ведь ты спасла меня. Когда я истекал там кровью, я выжил лишь потому, что хотел во что бы то ни стало снова тебя увидеть – пусть даже ты была бы замужем. А теперь ты мне ещё дороже, чем раньше… Успокойся.
Влада колебалась: что будет, если она расскажет правду? Либо он не поверит ей, либо возненавидит. Ей не хотелось лгать и что-то скрывать, но, видя его состояние, она решила, что не имеет права ранить его еще сильнее. К тому же, он, скорее всего, решит, что она попросту издевается… С большим трудом она попыталась сменить тему.
-А ты… Ты ведь больше не вернешься туда?
-Как это не вернусь? Мои друзья будут там под пулями, а я не вернусь? – рассердился десантник. — И ещё: мне надо выяснить, кто бросил нас в эту засаду!.. Иначе они не простят.
Он бросил долгий взгляд в окно, словно кого-то там увидел. Для него погибшие товарищи оставались живыми, и он хотел во что бы то ни стало искупить свою вину. Спорить с ним было бесполезно. А главное – Влада уже знала наперёд, что поступит он по-своему. Ведь она же сама так написала!
-Скажи мне вот ещё что… Ты помнишь, какое тогда было число?
Роман с подозрением посмотрел на неё. Зачем вдруг это ей понадобилось? Однако, отвечать вопросом на вопрос было не в его манере.
-Число пятнадцатое или шестнадцатое, что ли… Шестнадцатое! Точно, шестнадцатое!.. У майора ещё день рождения был, мы ещё шутили, что в подарок ему бандитскую башку из разведки принесем…
Влада задумалась. Она припоминала, какое было число, когда она сочиняла этот злосчастный эпизод. И облегчение разом смыло с неё невыносимую тяжесть вины: ведь тогда была ночь с девятнадцатого на двадцатое! Получается, она не навлекла несчастье на Романа и его бойцов, а лишь увидела и запечатлела то, что с ними уже произошло! Может, потому, что попав в беду, он действительно думал о ней?
-Позволь, а почему ты об этом спросила? – удивился Роман, видя, как светлеет её мрачное лицо . -Есть что-то, о чем я не знаю?
-Ты, конечно, в такое не веришь… Я недавно видела плохой сон, очень плохой. – сказала Влада полушёпотом. – Он не давал мне покоя все эти дни… И он был так похож на то, что ты сейчас рассказал!.. Что мне пришлось вытерпеть, милый!..
-И ты всё это время?..
-Да…
Медленно, очень медленно Влада склонилась над своим любимым, почти не дыша, опасаясь, что любое неосторожное движение может ему навредить и, наконец, почувствовала на спине знакомое тепло от его ладони. Прижимаясь горячей щекой к его заострившейся скуле, девушка проговорила:
-Спасибо тебе, что остался жить. Огромное тебе спасибо!