В тот день всё, за что я ни брался, шло наперекосяк. Утром, заснув в метро по пути в универ, всего-то на десять минут, я обнаружил, что у меня увели сумку; прямо с колен сдёрнули, сволочи. Деньги и паспорт у меня, слава богу, всегда в кармане, а вот плеер, из-за которого неделю сох по ночам над переводами, безвозвратно пропал вместе с недочитанным томиком Артюра Рембо. Когда же я приехал, англичанка Ворона Карковна (меткое прозвище!) наорала на меня за опоздание (когда тебя в девятнадцать отчитывают, как малолетку, это согласитесь, неприятно, да и опоздал я всего-то минуты на три).
Впрочем, паршивым моё настроение было уже давно — с тех пор, как наступила эта чахоточная зима, и кто-то злой стёр все краски мира, добросовестно залив его грязью. С тех пор, как разочаровался в Яне — моём некогда нерушимом и недоступном идеале. Она нашла себе богатенького Гумберта и поселилась… Впрочем, неважно где, но теперь девчонки в универе зеленеют от зависти, когда она идёт по коридору (смешно, что как раз от неё я узнал, что такое ‘Дольче Габбана’ и почему это круто). Неудивительно, что она лишь играла со мной и не захотела встречаться по-человечески. А ведь ещё вчера она совсем другая была — скромная, простая, но от этого не менее красивая!.. Сколько ни убеждал себя, что ни о чём жалеть нельзя, не помогало. Сколько ни твердил себе, что Яна недостойна моих переживаний, но влюблялся в неё ещё сильнее. И жизнь медленно поползла по наклонной плоскости:
Впрочем, вот и она: Я вижу её из окна пустой аудитории. Выходит из универа в золотой миниюбочке, нарочито модельной походкой на шпильках, и так это ей, честно говоря, не идёт! Её нога вдруг подкашивается, попав в щель между бетонными плитками, и, отчаянно размахивая руками, она совсем не модельно падает ничком на дорожку. Гумберт — ещё худой, но уже лысоватый, подходит и помогает ей встать, впрочем, не слишком торопясь.
Нет, не могу я смотреть на это! Извините…
Мир и дальше не уставал доказывать мне свою враждебность. По дороге от метро я хотел погладить красивую белую собаку, мирно шествовавшую по своим делам, но коварная тварь, хлопнув челюстями, чуть не отхватила мне пальцы (едва успел руку отдёрнуть!) и с невозмутимым видом направилась восвояси. Самое же отвратительное ожидало меня на подходе к дому.
По вечерам здесь сплошной поток машин. Народ рвётся с работы домой как оголтелый: пока не образовались пробки, мчит на дикой скорости, как словно не замечая полосок на переходе. Одну девушку сбили при мне, и, кажется, насмерть. Не перестаю удивляться — неужели администрация Москвы настолько бедна, что не может раскошелиться на два светофора по разным сторонам улицы?
На переходе собралась солидная толпа, ожидая хотя бы небольшого просвета, хотя бы короткого интервала между машинами, чтобы ринуться на другую сторону, и ругаясь, когда грязь из-под колёс попадала кому-то на пальто.
Голодный, замёрзший на промозглом воздухе, минут десять я стоял вместе с остальными, тщетно ожидая, что кто-нибудь да пропустит. Наивный! Набравшись наглости, я сошёл с тротуара и поднял руку, показывая, что несмотря ни на что, собираюсь перейти улицу. Любой нормальный человек притормозил бы, но только не тот урод на красной ‘тойоте’: завидев меня, он ударил по газам и не только едва не уехал вместе с моей рукой, но и окатил меня с головы до ног чёрной жижей. Не во Франции, мол, живёшь, товарищ!!!
Я узнал, что это такое — когда в глазах темнеет от гнева и перестаёшь владеть собой. Ярость, накопившаяся за день, разорвалась во мне, словно ядерная бомба, и я выпалил:
-Чтоб ты всмятку разбился, ублюдок!
Десятитысячная доля секунды — и неведомая мне чудовищная сила, которую я принял за взрыв, теперь уже совсем не метафорический, смела меня на тротуар и опрокинула на спину, но я успел увидеть, как ‘тойоту’ развернуло, словно деревянную, и швырнуло на ехавший впереди громадный джип. ‘Девятку’, следовавшую за тойотой, ударная волна отбросила назад, на тротуар, и грянула о фонарный столб. Осколки стекла брызнули во все стороны. В следующий миг завизжали тормоза и надрывно закричали женщины. Не понимая до конца, жив я или мёртв, я приподнялся на локте и увидел, что две дамы упали в обморок, а кого-то ранило стеклом. Что произошло с несчастным водителем ‘тойоты’, было страшно даже представить: машину смяло в гармонь и выбросило на обочину, а одно из её колёс выкатилось на встречную полосу.
Поднявшись на ноги, ватные, но, как ни странно, целые, я собрался оказать женщинам помощь, как вдруг одна из них, уже немолодая, вперила меня безумный взгляд и завопила, словно её резали: ‘Террорист!!! Машины всмятку, а сам цел-целёхонек!!!’ Не успел я открыть рот, чтобы опровергнуть это абсурдное обвинение, как здоровый усатый мужик, минуту назад мирно стоявший рядом, схватил меня за волосы и заломил мне руку за спину, но тотчас отдёрнулся, как от ожога. Этого мне хватило, чтобы, отпихнуть его и опрометью кинуться через парализованную улицу под непрекращающиеся крики. Только бы добраться домой до приезда милиции! Ну какой из меня террорист?! Я и сам в шоке от этого взрыва, а тут ещё хватают, как преступника. И убегать приходится, как преступнику…
Как я домчался до дома, не помню. Ворвавшись в подъезд и белкой взлетев по крутой лестнице, я столкнулся нос к носу со своей хозяйкой тётей Лерой… Увидев меня, та побелела, как смерть.
-Серёженька, что с вами случилось? Столько крови…- ошарашенно пробормотала она, прикладывая руку к пухлой груди.
Я ляпнул первое, что пришло в голову:
-Скинхеды…
Та понимающе покачала головой (узбек, когда-то живший в моей комнате, был два раза бит скинами) и удалилась на кухню. Попав, наконец, к себе, я заперся на ключ. Разделся до трусов, скидывая одежду прямо на пол. Включил ноутбук, поставил ‘Children of Bodom‘, сделал себе чаю с бальзамом, в котором бальзама оказалось больше, чем, чая, и стал думать.
Что-то не так было с этим ‘терактом’. Во-первых, ни огня, ни дыма, никаких странных запахов. Во-вторых, я, стоял в самом эпицентре взрыва: меня должно было разорвать на сотни тысяч кусков, но лишь порезало стеклом, и то несильно. В-третьих, почему тот усатый верзила вдруг так резко меня выпустил? Можно, конечно, объяснить это шоком, но… Одни сплошные ‘но”! Глоток за глотком опустошая кружку, я приближался к жуткой догадке.
Нет, невозможно…
Я никогда не слышал, чтобы проклятия исполнялись буквально, тем более, столь стремительно. Такое можно представить в ‘Секретных материалах’ и тому подобных сказках, но никак не в спальном районе Москвы… Я постарался вспомнить свои впечатления и ощущения в тот момент. Весь день во мне росла волна тихой ярости, а до этого полтора месяца в душе накапливались боль и унижение. Когда меня чуть не сбили, эта злость выплеснулась наружу (я это почувствовал) и ударила во все стороны; самый сильный удар, разумеется, обрушился на ‘тойоту’.
Я почувствовал, как в желудке разрастается холодный липкий ком.
Через час об автокатастрофе станет известно всему району. Истеричная дамочка расскажет всё ментам, а те начнут меня искать. Ведь так легко на меня всё свалить! Иногородний, всегда сам по себе, увлекается тяжёлой музыкой, ходит в чёрном плаще, и кольца у него с черепушками. Чем не потенциальный террорист!
Впрочем, чёрт с ними, пусть приходят. Доказательств у них нет и быть не может: Но об изувеченном, изломанном теле моего обидчика в той машине я не мог перестать думать; я представлял взгляд его мёртвых глаз и пытался угадать, какова была его последняя мысль. Не обо мне ли?
Я постарался успокоить себя самым простым средством — здравым смыслом: как самый обыкновенный хомо сапиенс, я никак не мог послужить причиной катастрофы даже вчетверо меньшего масштаба. Люди, бывает, куда сильнее гневаются — так, что хватаются за ствол и косят всех подряд. Но при этом — никакого проклятого телекинеза!!! Иначе мировая история пошла бы совсем по-другому…
Надо проверить! Не успокоюсь, пока не узнаю правды! Но как это сделать?
…Созерцая стоящий на подоконнике стакан с водой, я стал думать о том негодяе, что увёл у меня сумку с плеером, покуда я мирно спал в метро; я попробовал вспомнить и собрать всю свою злость, что я испытал в тот момент, когда обнаружил пропажу. Концентрировался долго и усиленно до зубовного скрежета и пота на лбу. Впрочем, никаких изменений ни стакан, ни вода в нём не претерпели. Почувствовав некоторое облегчение, я сумел-таки засадить себя за уроки.
Было далеко за полночь, когда я услышал под окном пьяные крики и оголтелый мат. Это вышли на тусовку наши местные гопники, которые не знают иных развлечений, как пить во дворе какую-то дрянь, ходить по субботам в дешёвые бары да приставать к прохожим. Пару раз они и меня пытались задирать, обзывая ‘готёнышем’ и ‘вороной’, но перебраниваться с этими недочеловеками я не стал.
Я надеялся, что они пошумят и разойдутся: не май ведь месяц! Но гопники, уже подвыпившие, оказались на удивление холодостойкими. Они расселись на скамейке аккурат под моим окном, хлебая пиво и гогоча над тупыми анекдотами и над тем, как Саша имеет Машу. Что ещё хуже, один из засранцев включил магнитофон на всю катушку, и в мои несчастные уши вонючим потоком полились русский шансон и прочая попсятина (а у меня — ни стеклопакета, ни плеера, ни наушников!!!). А на душе и так нерадостно…
В бешенстве я вскочил с кровати, уже готовый одеться, побежать вниз и отметелить их (либо схватить люлей самому). В этот самый момент на подоконнике с громким треском лопнул мой подопытный стакан. Осколки и вода разлетелись по всей комнате.
Я мигом забыл про гопников. Затаив дыхание, я смотрел, как вода расползается по полу при тусклом свете лампы и слушал своё дико бьющееся сердце.
Получается, что в автокатастрофе всё-таки виновен я… А вдруг за рулём был новичок, такой, же, как я, мальчишка, только что получивший права… И я его всмятку!
Что ещё меня терзало, так это происхождение этой страшной силы. Я ведь вообще вспыльчив, как порох… В шестнадцать лет даже свою комнату в щепки разгромил. Но ничего потустороннего… Что же это тогда такое? И что произойдёт, если не дай Бог я рассержусь на кого-нибудь из близких?
Помнится, ездили мы с другом в деревню к его родственникам. И повёл он меня развлечения ради к местному полусумасшедшему знахарю, жившему где-то у чёрта на рогах, про которого ходило множество историй и которого все в округе считали колдуном. Целый день на этот поход потратили. Внешне дядька мало меня впечатлил, но, что интересно, посмотрев на меня внимательно, он не на шутку встревожился. Я бы сказал — испугался. Он стал говорить, что я сильнее десяти таких, как он, вместе взятых. Что сидит во мне ярость неуёмная, сила, подобная стихиям. Что придёт день — и я смогу весь мир переделать, но неизвестно ещё, к добру или ко злу…
Я вежливости ради притворился, что верю, а про себя посмеялся над стариком (самодовольное дитя высоких технологий!).
Как было бы хорошо, если б он ошибся!
Я подошёл к окну, не включая света, и посмотрел на копошащуюся внизу шайку. Вскоре смолк магнитофон (кто-то заковыристо выругался, жалуясь на поломку), а спустя несколько минут гопники, опасливо озираясь, словно собаки, предчувствующие беду, затихли и разошлись.
Стоит ли говорить, что ночью я не сомкнул глаз? Когда пришло время отправляться в университет, я обрадовался, надеясь, что занятия отвлекут меня от мрачных мыслей. Но там-то меня и ожидало самое страшное!
Я приехал на занятия раньше всех и пытался повторить пересказ текста по испанскому, когда в аудиторию вошли жутко взволнованные одногруппницы, поначалу даже меня не заметив.
-Что? Яна? При смерти? — дрожащим голосом спросила Настя.
-Да! — чуть не рыдая, ответила Оксана. — На машине вчера разбилась!!!! Такой ужас: Вчера звоню ей задание по философии спросить, а домработница мне отвечает:
Я сорвался с места так, что мой стул опрокинулся назад и рухнул на пол. От неожиданности девочки шарахнулись к выходу.
-Что ты сказала? — прохрипел я.
-Серёжа… Яна…Они с этим… как его.. Олегом… попали в аварию… В твоём районе, кстати… — едва выдавила из себя Оксана. — Там несколько машин разбилось: По телевизору сообщили даже!
-Когда это случилось? — едва не заорал я.
-Точно не знаю… кажется, после занятий… Олег на месте погиб, а Яна в реанимации, умирает… Если уже не умерла.
Мои ноги подкосились, и я осел на пол. Несколько секунд я не мог сделать ни глотка воздуха. Дрожащими руками я полез за мобильником, в котором ещё оставался домашний номер Яны. Но напрасно мы пытались заставить работать свои телефоны — они не работали ни у меня, ни у Насти, ни у Оксаны — и я знаю наверняка, почему…
Проклятье… Проклятье… Проклятье…
-Ну-ка, прекращаем болтовню! — громко сказала вошедшая Наталья Борисовна, закрывая за собой дверь. — Холодно-то как! Окна, что ли, побили?
Я посмотрел в окно. Все стёкла оказались изрезаны глубокими трещинами, хотя минуту назад были целёхоньки.
К полудню выяснилось, что Яна лежит в ‘Склифе’ и ещё держится за жизнь. Разумеется, оставаться в универе я не мог и со всех ног рванулся в больницу. Там я нашёл её родителей. Никогда ещё не видел людей в столь ужасающем состоянии. К дочери их не пускали; она была в коме — с черепной травмой и раздробленной грудной клеткой. Врачи удивлялись, как она дотянула до сих пор.
Отчаяние обрушилось на меня лавиной. Моих проклятых ‘способностей’ хватило на то, чтобы произошла эта катастрофа, но я не могу сделать ничего, чтобы Яна выжила. Я оказался способен только разрушать, ибо не любовь так сильна во мне, а ярость… Изо всех сил я старался сдерживать себя, чтобы сложная медицинская техника, не дай бог, не отказала от моей боли.
‘Живи… Неважно, что будет дальше, только живи… Пожалуйста…’ — повторял я про себя. — Знаю, я тебе не нравлюсь. Но это не имеет никакого значения… Если ты выживешь, я стану счастливее всех на свете и никогда ни на что не буду жаловаться!’.
Если бы сейчас бледный, как стена, отец и мать, чьё лицо расплылось от многочасового плача, знали, кто виноват в их несчастье! Я сидел с ними три часа, пытаясь надеяться на лучшее, пробовал их утешить, приободрить, и, разумеется, тщетно. Они меня и раньше не особенно жаловали, а теперь я был для них как бельмо на глазу. Я чувствовал это, хоть они и старались быть вежливыми.
Наконец, жизнь моей любимой девушки (да-да, не побоюсь этих слов!) повисла на аппарате искусственного дыхания. Дышать самостоятельно её лёгкие уже не могли. Её мать куда-то увели в истерическом припадке, а бедняга отец едва слышно попросил меня уйти. Вид у него был такой, что я не посмел противиться.
Я ещё долго стоял под окнами больницы, умоляя того, кто ‘наградил’ меня таким опасным оружием, спасти ей жизнь. Может быть, я теперь и способен переделать мир, может, я могу стереть врагов с лица земли одним взглядом, но мне не надо этого!
…Так ещё и скинхедов себе накаркал.
Надломленный горем или ослабленный человек — просто подарок для этих шавок, ведь упавший духом уже наполовину побеждён. Они возникли словно из-под земли, вернее, это я не заметил, как они появились и в мгновение ока обступили меня. Как положено позору белой расы — в ‘бомберах’, солдатских штанах, головы лысые, как шары для боулинга и лица интеллектом не обезображены (да это даже и не лица!). Видать, не попалось им ни темнокожих студентов, ни гастарбайтеров, а мне с цветом волос ‘повезло’!..
Одного из них я даже видел несколько раз в нашем дворе — с той компанией, которую ночью выгнал из-под окна. Кажется, он тоже меня узнал и осклабился.
-А вот и наш чёрненький… Патлы развесил… Черепушками увешался.. Загнать тебя обратно в склеп, что ли? Давно хотел!
-Ну это вряд ли, — улыбнулся я в ответ и плюнул ему в глаз. В то же мгновение моя рука рванулась вверх и хлестнула второго скина по носу, сломав его (семь лет каратэ не прошли даром). Воспользовавшись секундным замешательством третьего, я бросился прочь — мерзавцы ринулись следом. Нельзя сказать, что на улице совсем никого не было, но никто не обращал внимания ни на меня, ни на рассвирепевших отморозков, что мчались за мной по пятам.
Я не из дохленьких, но за эти два убийственных дня сил у меня почти не осталось. По топоту тяжёлых ботинок за спиной я понял, что меня нагоняют, и свернул в подворотню, что потемнее. Для любого другого это было бы самоубийством, ведь, когда такие дела, нужно рвать туда, где больше людей и света. Но мой случай был исключительным.
Они вбежали за мною во двор-колодец - вдвоём, видимо, оставив того, что со сломанным носом, зализывать раны. Я не чувствовал никакого страха — остался лишь странный, сумасшедший, пьянящий восторг, с которым, наверное, шли в бой воины-берсерки.
Первого — своего знакомого — я ‘накрыл’ невидимым ударом в полуметре от себя, когда над моей головой взвилась уже толстая цепь. Он опрокинулся, как от хорошей подсечки, и грянулся затылком об асфальт. Его товарищ, ещё не успевший осознать, произошедшего, отвесил мне размашистый хук, который я успел блокировать. Мой ответный удар последовал в ту же секунду — пальцами в глаза. С диким воем бритоголовый схватился за лицо и, пошатавшись, стал оседать наземь. Я похолодел — столь пронзительны были его крики. Достал брелок-фонарик из кармана, посветил…
Лицо скинхеда представляло из себя огромный ожог, словно опаленное горящим факелом — красное, всё в волдырях. Глаз на нём я не увидел вообще. От этого зрелища меня начало мутить, но я строго себя одёрнул. Вот ещё, нашёл кого жалеть!!! Им ведь даже маленьких детей не жалко! ‘Хайль, Гитлер’, чтоб его!..
Ладно, пойду отсюда, попытаюсь вызвать ‘скорую’ из телефона-автомата. Раньше я бы этого делать не стал, но одной смерти мне более чем достаточно.
Не успел я и шагу ступить, как мою спину пронзила острая колющая боль, от которой из глаз потоком хлынули слёзы, а мозг едва не разорвался на куски. Я ещё успел обернуться, увидеть третьего бритоголового с расквашенным носом и обозвать его тварью. Успел заметить нож в его руке и почувствовать, как узкое лезвие входит в моё тело ещё раз. И осознать, что больше я ничего не могу сделать…
Вокруг меня стояла непроглядная тьма без конца и начала, такая чёрная, какой я не то что не видел, но даже вообразить не мог. Она казалась живой, ибо была наполнена вздохами, шорохами и шелестами, исходившими отовсюду. Какое-то время я прислушивался к ним, пытаясь обнаружить источник звука, но тщетно. Решив, что меня заперли в тёмном помещении, скорее всего, в подвале, я развёл руки в стороны, пытаясь нащупать стены или какой-нибудь предмет, но тщетно. Не помню, сколько я шёл, но в стену так и не упёрся. Что там стена! Наступи я сейчас на грабли, то был бы непомерно счастлив!!!
В этой чернильной темноте без единого фотона света не было ни жарко, ни холодно, ни сыро, ни сухо — пугающе никак. Мои шаги были беззвучны, словно я ступал по воздуху. Но шёпот, в котором ничего нельзя было разобрать, звучал отовсюду. И ниоткуда. Постепенно меня начал охватывать ужас: может быть, я просто рехнулся или ослеп???
-Эй, здесь есть кто живой? — закричал я изо всех сил, ёжась от собственного крика, уходящего в бездну. — Прошу, откликнитесь!!!!
Пусть ответом мне будет камнепад, но только не молчание! И не эти шорохи, будь они трижды неладны!!!
-Ты сказал ‘живой’? — донеслось вдруг из темноты.
Кто-то громко чиркнул спичкой и зажёг свечу. Золотистый огонёк осветил фарфоровое личико Яны. Большие серые глаза, золотистые волосы, постриженные ‘лесенкой’, тонкая шея. Никаких ран, ни даже синяков. Чудеса, да и только!
-Яна! — заорал я и очумело бросился её обнимать. — Ты… Я думал, ты погибла… А ты даже… Не ранена…
Несколько секунд она отвечала тяжким, гнетущим молчанием. Потом едва слышно спросила:
-Не понял до сих пор?
Я заозирался по сторонам. Ни отблесков, ни теней, ни предметов — ничего. Свет как будто растворялся в безбрежном море чёрноты. Где она только спички со свечой отыскала?
-Здесь ничего нет. Я умерла. Ты умер. Поэтому мы оба здесь: Мне так страшно… - выдохнула Яна, и я заметил, что её глаза полны слёз.
Только тогда я вспомнил, что меня два раза ткнули ножом и бросили подыхать во дворе. Дурья моя башка! Как жалко мать с отцом! Они ведь так переживают за меня! Младший брат у меня есть, но всё же… Бедные, бедные… Что с ними будет, когда они узнают!.. И потом, остаться навсегда в этом чёрном беззвучии, где вообще ничего нет??? Медленно и верно терять рассудок??? Спасибо! Лучше бы я в своём мире помучился!!!
Я сел, будучи не в силах даже думать. Яна опустилась рядом, слегка коснувшись своим плечом моего, и обхватила руками колени. Какое-то время мы молчали.
-Где ты достала свечу и спички? - спросил я. Ничего более умного просто не пришло мне в голову.
-Просто очень захотела, чтобы они появились, — вздохнула она. — Но здесь исполняются не все желания.
Уже не будучи способным чему-либо удивляться, я подумал о том, что ужасно хочу чаю и напряг всю свою волю, как в ту ночь, когда хотел раздавить стакан. Передо мною, словно его ко мне подвинули, возник здоровенный крутобокий самовар, а секунду спустя появились чашки. Чай был с шалфеем.
-Знаешь, а я это заслужил… -сказал я, допив чай. — Ты не поверишь, но когда я злюсь…
-Я знаю. — вздохнула Яна. — Но Олег… Он не нарочно. Он вчера сильно нервничал, его не узнать было. Что-то серьёзное на работе. Проверка, что ли… Я тебя на дороге увидела, крикнула, чтобы он притормозил, а он, видимо, газ с тормозом перепутал… Как назло, машина новая была…
Я начал оправдываться, но получалось на удивление глупо, и вскоре я замолчал. Сознаюсь, я ненавидел этого Олега; меня трясло, когда он приезжал за Яной в университет, и я всегда считал, что он ею пользуется. Будь на дворе век девятнадцатый, я давно бросил бы ему перчатку. И как же я хотел теперь, чтобы он остался жив и здоров! Но ничего, ничего уже не исправить.
Где же он сейчас? Если бы только я мог попросить у него прощения!!!
Только я подумал об этом, как ослепительная синяя вспышка прорвалась сквозь густой мрак, заставив нас одновременно вскрикнуть в один голос и прикрыть глаза руками. Сквозь раздвинутые пальцы я видел, как синее сияние заполняло пустоту вокруг нас, вливаясь в неё сквозь высокий стрельчатый дверной проём, разраставшийся с каждой секундой.
Свет… «Тот» свет… Совсем не страшный, а живой, переливающийся, ласковый, как будто пахнущий свежестью гор. Охваченный приливом невероятного восторга, я поднялся и шагнул ему навстречу. Я даже позабыл о том, что на самом-то деле нас нет — ни меня, ни Яны. А она молча держала меня за руку, положив мне голову на плечо, чего никогда не делала раньше. Мы замерли на пороге, всматриваясь в нежную синеву, то вспыхивающую, то темнеющую, но так и не решались войти. Вдруг в светящемся проёме мы разглядели тёмное пятно, которое стало быстро приближаться к нам, приобретая размеры и контуры человеческой фигуры. Хотя тёмно-фиолетовый силуэт стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, его лица не было видно: его скрывала полупрозрачная дымка. Низким, с холодной хрипотцой голосом, человек возвестил:
- Тебя простили… А я сам во многом виноват!
Я открыл рот, чтобы ответить, но человек жестом приказал мне молчать, развернулся и стал уходить. Я кинулся за ним, не выпуская Яниной руки… так жутко было оставаться в нашей гиблой темнице, и так хотелось вместе с нею ворваться в синий переливающийся мир, начавший медленно гаснуть у нас на глазах!!!
И тут глаза мои открылись.
Склонившаяся надо мной фигура была вся в белом, с размытыми контурами. Её освещал противный бледно-жёлтый свет. Она что-то говорила, но я ни слова не мог разобрать, будто уши мне набили ватой. Говорила то мне, то кому-то ещё, а потом исчезла. Зрение стало постепенно проясняться, и я обнаружил, что из моей груди куда-то тянутся длинные полупрозрачные трубки. Кое-где в них застыла красновато-бурая жидкость. Повернув голову (казалось, она весила тонну), я увидел, что она стекает в странной формы склянку со множеством клапанов.
Что за дрянь! Вот почему так тяжело и больно дышать!
Такая же трубка тянулась из моей руки. Похоже на аппарат переливания крови. Всё же лучше, чем полное ничто!
А Яна?
-Кто-нибудь… — выговорил я каким-то чужим голосом. — Кто-нибудь, скажите…
Стук каблуков. Шаги. Женщина. Подходит и начинает что-то говорить повелительным голосом. Я выхватываю из её речи лишь самое главное.
Сергей, вам нельзя разговаривать… Привезли три дня назад… Задето лёгкое… Клиническая смерть: если бы ‘скорая’ опоздала минут на десять, вас бы не спасли… Родители прилетели из Краснодара… Мы сказали отцу: Но не можем его к вам сейчас…
Отца родного не пускают!!!! Я закусил губу, чтобы не выругаться (в том числе и от боли), а потом спросил:
-Телефон… Мой телефон… Мне звонили? Это важно…
-Мы отдали его вашему отцу. Вам он всё равно сейчас ни к чему.
Я застонал от бессильного отчаяния, и врач едва поймала слетевшие очки. Если я не узнаю сию минуту, что с Яной, то умру окончательно!
-Да… Вчера приезжала женщина; она вам звонила в тот вечер, когда вас нашли, и попала на нас… Кажется, её зовут Полина Георгиевна.
Я изо всех сил сжал пальцами простынь на кровати.
-…Очень за вас переживала. У неё дочь вашего возраста на машине разбилась… Но она жива и с ней всё будет в порядке… Это вам Полина Георгиевна передать просила. Вы, ребята, как сговорились…
Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слышал. Моя истерзанная плоть была наполнена тем самым, никому недоступным синим светом. В том странном чёрном мире я не выпускал руку Яны из своей до самого последнего момента. Поэтому она сейчас жива. Я уверен в этом, как ни в чём другом.
А ещё я знаю, что теперь и вправду смогу изменить этот мир. И надеюсь, что к лучшему.