Немудрено, что Евгений, на которого я взирала со столь безнадежным вожделением, решился проводить меня лишь до двери. Удивительно еще, как он вообще проявил интерес к такому страшилищу, как я. Это так смешно и так неловко – когда толстая неряшливая девочка вдруг рассчитывает на твое внимание!!!
Я-то мнила себя выше всех на свете именно потому, что плевать хотела на худобу, косметику, танцульки и мальчиков, в отличие от фальшиво-блондинистых самочек с факультета. А оказалось, что все эти годы я лишала себя великой радости – чувствовать волнение в крови и быть желанной. И нечего кричать «Зато я лучше всех фотографирую!» В девятнадцать лет люди выигрывают международные конкурсы, пишут гениальные стихи и побеждают в Олимпийских играх; а чего в своей жизни, черт возьми, добилась я???
В отчаянии я схватила подвернувшуюся под руку кружку и что было сил швырнула ее об стену. За ней последовала вторая. Осколки брызнули во все стороны, но меня почему-то не поранили… Нарыдавшись в полный голос и за полчаса осушив флягу с абсентом, я вновь достала камеру и принялась судорожно щелкать свое зареванное лицо.
3
…Просторный зал на Рю де Сен полон гостей. Я мало кого из них знаю: это в основном директора художественных галерей, фотографы, искусствоведы и журналисты, приглашенные организаторами. Мне одновременно и сладко, и жутко от успеха, обрушившегося на меня лавиной.
С одной стороны, здесь мое царство. Полумрак. Окна в галерее завешены черными бархатными шторами, и помещение освещается бледно-фиолетовыми галогенными лампами. Мои фотографии, размером чуть ли не в полстены, заключенные в строгие стальные рамы, похожи на окна в другой мир, в который я до сих пор пускала лишь немногих. Мои собственные глаза смотрят на гостей со стены, точно две черных бездны. Их ресницы унизаны капельками слез.
Именитые деятели искусства, среди которых –несколько именитых фотографов и даже заместитель директора Музея Жоржа Помпиду, любуются картинами, пьют со мною шампанское, расспрашивают о том и о сем, приглашают на свои выставки и мастер-классы, поздравляют с блестящим дебютом в большом искусстве. И это спустя какой-то год после моей первой выставки в Нанси и публикации ТОЙ статьи, которую мой преподаватель Кристиан показал Жану-Полю Леруа, своему другу-парижанину, профессору Академии изобразительных искусств!
С другой стороны, мне очень неловко от такого внимания к моей скромной персоне, от дифирамбов в мой адрес со стороны правящего бал владельца галереи и от взглядов уже немолодых мужчин на вырезы моего длинного платья, подаренного родителями специально к этому торжеству. Сами они приехать не смогли; мама сильно простудилась, а отец не захотел оставлять ее одну. Жюли неделю назад родила и сидит дома с сыном. Вот и получается, что никого из родных и близких сегодня нет. Появляются лишь несколько ребят из Академии, в которую я смогла перевестись при содействии Жана-Поля (спасибо ему огромное!).
Я иду их встречать и прохожу мимо зеркала. Мое собственное отражение кажется мне хрупким и призрачным, как тени с моих фотографий. Меньше всего можно узнать в нем грузную девочку из Нанси: за полгода учебы в Париже я словно высвободила свое тело из жирной неприглядной личинки-имаго. Внешне от прежней Элоди остались лишь глаза да волосы, которые струятся по моим плечам черными блестящими волнами. Но в душе я осталась такой же. И я робею перед всеми этими людьми, потому, что могут не принять. Потому, что чужие. Оказывается, что и в минуты триумфа можно чувствовать себя одинокой, как никогда.
Тем временем в галерею заходят не только приглашенные, но и случайные посетители с улицы, привлеченные вывеской у входа (фотография с завода) и непривычными черными шторами на окнах. Некоторые подходят, разговаривают со мной и почему-то удивляются, что я не парижанка; есть те (я это чувствую!), кто после просмотра картин уходит разочарованными, даже не обратив на меня внимания.
И вот, все слова сказаны, звон бокалов стихает, гости начинают разъезжаться. Вскоре я, Жан-Поль и Бернард Ла Бри остаемся в галерее втроем. Время собирать камни. То есть бутылки.
-Еще раз поздравляю вас, Элоди! – говорит Ла Бри. Прекрасно все прошло. Думаю, мы даже сможем хорошо продать несколько ваших работ. Сегодня мрачная эстетика популярнее, чем может показаться! И моделей вы отлично подбираете… Такие интересные лица!..
Я слышу, как звенит на входе колокольчик. Кто-то зашел в галерею. Дверь щелкает, закрываясь. Незнакомец входит в первый зал, в котором висят мои картины годичной давности, и останавливается там, по-видимому, осматриваясь. Я уже тянусь за оставшимся шампанским, чтобы его угостить.
Ла Бри выходит к посетителю и о чем-то с ним весело беседует.
-Вам нужен автор? – слышу я. – Да, она здесь… Как вы кстати пришли! Элоди, тут к вам месье за автографом приехал!
Переглянувшись с Кристианом, я иду в первый зал. Странное чувство какое-то у меня… Странное и радостное. Пульс ускоряется с каждым шагом. Наконец, через несколько секунд я вижу Бернарда, а рядом с ним – высокого мужчину в черном кожаном плаще, который оказывается… Евгением. Те же глаза, те же волосы… Только выражение лица стало более взрослым.
Я не могу вымолвить ни слова. Я не знаю, как реагировать. Я не верю, что снова вижу его – мой идеал прошлого, мое наваждение, мою галлюцинацию… Несколько секунд мы стоим в полном оцепенении.
-Элоди… Вот это да! – говорит, наконец, Евгений, пристально глядя мне в глаза… — Я здесь в командировке, как раз шел с интервью и тут… Я ведь знал, что ты о себе еще заявишь! Боже мой, да от тебя же глаз не оторвать!!!
Я смогла только улыбнуться и пролепетать: «Как я рада…»
-Послушайте, — вмешался Ла Бри, сам немало ошарашенный этой сценой. – Не вы ли на том снимке, по которому сделан плакат у входа?
Евгений утвердительно улыбнулся – той улыбкой, что свойственна лишь ему.
-Потому и пришел!
Оказывается, Евгений два дня назад приехал в Париж, чтобы работать на корреспондентском пункте крупной российской газеты и останется во Франции минимум на полгода… Тут на меня вдруг обрушивается красноречие… Я говорю ему о своей теперешней учебе и о том, что в качестве подработки делаю фотографии для агентств по недвижимости, а также для андеграундных групп. Кристиан и Бернард слушают, разинув рот, им ведь я тоже в первый раз это рассказываю. Вместе с тем, они рассматривают Евгения, словно диковину, но можно ли сравнить их впечатления с моими?..
Мы выходим на улицу и направляемся к Сене, не отрывая взгляда друг от друга и не говоря ни слова. Только фиолетовые волны моего платья шуршат по земле при каждом шаге. Темные волосы Евгения, распущенные по плечам, вздрагивают на ветру. Он берет меня под руку, и меня пробирает дрожь от этой неожиданной близости. Мы продолжаем прогулку, переходим Новый мост и, не желая заходить ни в какие бары, бродим по улицам, как кошки, пока в ногах не начинает гудеть. Вокруг полно народу и отблесков света, все суетятся, шумят, а между тем мы как будто огорожены от людей невидимым куполом, приглушающим и свет, и звуки.
-Наверное, мне пора домой, — говорю я, чувствуя, что вот-вот упаду от усталости. На самом деле, мне очень не хочется расставаться, но это необходимо, чтобы подарить себе радость следующей встречи. Ведь впереди полгода, а может , и больше.
-Где ты живешь? Я хочу тебя проводить…
- Снимаю студию на бульваре Менильмонтан, — отвечаю я с дрожью в голосе, непонятно от чего.- Рядом с Пер-Лашезом.
-Вот это да… — поражается Евгений. – У нас любой гот дал бы отсечь себе палец, чтобы снимать там даже угол чердака… Надо как-нибудь вместе туда наведаться!
Его рука накрывает мою и медленно ее сжимает; тепло от неё поднимается и бьёт в голову. Я боюсь реагировать на его движение, ибо горечь того вечера в Нанси я ощущаю до сих пор. В метро мы болтаем о всякой чепухе и посмеиваемся над окружающими, которые странно косятся на нас. Но стоит лишь нам выйти на улицу, как мы оба умолкаем. Я замечаю, что Евгений нервничает. Может быть, еще больше, чем я…
Мы уже минут десять стоим у двери, но ни один не решается уходить. Евгений, не выпуская мою руку из своей, тяжелой и унизанной перстнями, пожирает меня глазами – так, что мне становится страшно. Одна лишь мысль о том, что я могу привести его сейчас к себе, вызывает сладкий озноб.
-Спасибо тебе за сегодняшний вечер… — выдыхаю я, приближая свое лицо к его лицу почти вплотную. – Не хочешь ли завтра пойти со мной в Театр Крови? Они ставят что-то из Камю.
-С удовольствием. – говорит он, все еще чего-то ожидая, и я чувствую щекой его взволнованное дыхание. – Но у тебя же нет моего номера! Запиши…
-Давай…
Не успеваю я, однако, записать его номер, как он хватает меня за талию, порывисто привлекает к себе к себе и впивается в мои губы своими. Несколько минут мы захлебываемся в поцелуе – самом первом в моей жизни. Руки Евгения скользят по моим волосам. Сквозь его плащ и мой пиджак пробивается нестерпимый жар. Кажется, вот-вот закончится воздух, и умру.
Наконец, хватка Евгения ослабевает. Я выскальзываю у него из рук и, поднявшись на две ступеньки вверх, с вызовом смотрю ему в глаза, не веря, что все, что сейчас произошло, произошло на самом деле.
-Это было прекрасно… — сделав над собой усилие, говорю я. – Буду с нетерпением ждать завтрашнего вечера. До встречи!!!
В синих глазах Евгения проскакивает искорка разочарования. Однако, он лишь улыбается и, грациозно поцеловав мне руку, говорит:
-До завтра, я надеюсь…
Вмиг одолев крутую лестницу, я врываюсь к себе в студию и, даже не закрыв за собою дверь, припадаю к окну. Я еще успеваю увидеть, как мой герой уходит, с достоинством и не слишком торопясь, стройный и прямой, как стрела, и я знаю наверняка, что вернется он сюда еще не раз…