Меня до сих пор удивляет этот контраст – большое бетонное здание с выбитыми окнами, металлические конструкции, похожие на скелеты ископаемых существ, и эта бурная зелень, наступающая со всех сторон. Пробравшись сквозь ежевику, мы вышли на поляну, сплошь усыпанную пышными белыми, жёлтыми и фиолетовыми цветами, между которыми виднелись старые шины и куски металла. Так, наверное, будет выглядеть Земля после того, как исчезнет человечество.
Мы спрятали велосипед в кустах и вошли в зияющий дверной проём, из которого слышались детские голоса. Мальчишки часто приходят сюда безобразничать; очень уж тут много пустых баллонов из -под краски… Их мы не увидели: они зашли куда-то совсем далеко.
Перед нами открывался обширный тёмный и сырой зал, скупо освещаемый небольшими окнами под крышей. Стены зала, когда-то серые, были покрыты невероятной красоты рисунками граффити высотою в два, а то и в три человеческих роста. Самые разные темы, самые сумасшедшие цвета… Были здесь флуоресцентно-зелёные и фиолетовые инопланетяне, серебристые привидения, колючие драконы с жёлтыми глазами, персонажи анимэ и прочие фантастические существа, которым даже не подберешь названия. И, разумеется, надписи самых причудливых форм: имена, девизы, признания в любви… Я вот все ума не приложу – когда эти живописцы приходят сюда рисовать и куда деваются? Такое впечатление, что все эти чудеса появляются на стенах сами собой. Картины – вот они, баллоны от краски, кисти и банки из-под пива повсюду валяются, а хоть бы раз придти и застать граффитчика за работой!!!
По узкой бетонной лестнице без перил мы поднялись на второй этаж; освещение там было лучше. Напротив одного из окон располагалась вертикально закрепленная между сводом потолка и двумя железными балками решётка. Не успела я слова сказать, как Евгений с кошачьей лёгкостью пробежал по узкой балке, как будто не было ни бетонного пола шестью метрами ниже, ни битых стёкол, и, вскарабкавшись на решётку, завис на ней, раскинув руки, как на распятии. Синеватый свет ярко освещал его лицо и давал резкие, почти чёрные, тени.
От такого вида кровь забегала по моим жилам в два раза быстрее. Я взяла цифровой «Никон». Прицеливалась долго, стараясь не дышать, чтобы незаметное движение рук не испортило картину. Однако, испортила. Вторая и третья попытка дали тот же результат: картинка получилась смазанной. Хорошо, что я прихватила с собой «Лейку», заряженную чёрно-белой плёнкой, она не столь чувствительна, как цифровик. Щёлкнула… Поменяла фильтр и снова щёлкнула. Евгений не шевелился, лишь уголки его губ чуть-чуть разошлись в стороны, что никак не вязалось с позой распятого, хотя б и на решётке. Но я и с улыбкой его сняла: контрастно.
Я зашла сбоку и попросила его повернуть ко мне голову. Одна половина его лица получилась тёмной, почти чёрной, другая — как будто светилась.
-Готово! – сказала я, и Евгений вернулся по балке обратно.
Мне не приходилось надоедать ему своими указаниями и мучиться над композицией: он весьма талантливо импровизировал, принимая во внимание и освещение, и обстановку. Я лишь давала ему команду застыть, когда видела, что поза удачна. То он вскарабкивался на трубу, словно кот, то ложился на битое стекло, то становился в узкий проем между двумя стенами, будто пытаясь раздвинуть их руками. Плащ он снял еще до нашего героического перехода через кустарник: здесь он бы только мешал и превратился бы в пыльную тряпку.
Мы постоянно перемещались по лабиринту завода, продвигаясь все дальше и дальше, каждое помещение завода казалось новым измерением: другие граффити, другое освещение, другая обстановка. И вот уже Евгений беспечно гладит жуткого зеленого зверя с полуметровыми когтями…
Через полчаса съемок мы были грязны, как черти, но нас это не волновало. Что ужасно понравилось Евгению, так это ощущение дикой свободы в огромном пустом пространстве: здесь можно было без малейшего стестнения ходить на руках, бить стекла, стучать по трубам, раскачиваться на свисающих с потолка цепях, вопить не своим голосом и слушать, как тебе отвечает эхо. Свобода кружила нам обоим голову и наполняла тело сумасшедшим восторгом. Было бы здорово устраивать на этом заводе невероятные андеграундные вечеринки. Разумеется, не для всех… Но лучше оставить его как есть и не осквернять это место шумом толпы.
А хуже всего то, что рано или поздно это здание выкупят, вырубят всю ежевику, вырвут все цветы и построят еще один дурацкий гипермаркет или гигантский диско-клуб. Воистину, это будет одним из самых черных дней в моей жизни.
…Я никак не ожидала, что в этом легком приступе безумия, охватившем нас обоих, Евгений скинет с себя рубашку и забросит ее на торчащий из стены железный крюк. А после того, как я всласть нащелкаюсь, любуясь в полумраке его белым, по-кошачьему грациозным телом с благородным рельефом костей и мускулов, он подхватит меня на руки и закружит так, что у меня потемнеет в глазах. Еще ни разу, ни разу парень не брал меня на руки, даже для того, чтобы напугать. Мало того, что я никогда не мечтала об этом, но даже не предполагала, что это возможно; я далеко не пушинка. Но ощущения от кружения оказались воистину сказочными. Когда через несколько секунд он опустил меня на пол, мне до боли захотелось продолжения, как человеку, который привык жить на хлебе и воде, но вдруг отведал тропических фруктов и крепкого вина…
И тут, чтобы прервать долгую и неловкую тишину, что последовала за моим приземлением, Евгений спросил:
-А что это за конструкция, похожая на башню там, в окне? Может быть, пойдем посмотрим?
-Вроде даже подняться можно. Но я туда не ходила.
Мы заплутали и выбирались долго, попадая то в тупики, то к пустым пролетам без лестниц. Наконец, мы наткнулись на встреченную ранее стайку мальчишек. Они показали нам, как идти к выходу, а я строго-настрого велела им смотреть под ноги. Дети с любопытством оглядели нас с ног до головы, разразились дружным хохотом и удрали.
Выбравшись наружу, совсем не там, где вошли, а на противоположном конце завода, мы оказались совсем рядом с вышкой.
Мы легко преодолели низенькую ограду и соскочили в сырой песок. Я едва не свалилась в неглубокий мутный бассейн с водой, из которого, вероятно, поступала вода для завода, но Евгений вовремя поймал меня за руку, отчего меня бросило в жар. Мы стали подниматься по крутой железной лестнице на самый верх, где маячила конусообразная крышка большой цистерны, закрепленной высоко над землей на металлической конструкции, очертаниями напоминавшей Эйфелеву башню. Каждый наш шаг отдавался гулом в окружающей тишине и казалось, что кроме нас в мире больше нет никого.
Будучи далекой от физкультуры и спорта, я очень быстро устала (бедные рабочие, они лазили по этим ужасным лестницам каждый день!), и Евгению пришлось почти тащить меня за руку. И, как бы ни болели мои несчастные ноги, я замирала от волнения при каждом сжатии его крепких пальцев на моем запястье.
Лишь оказавшись, наконец, на верхней площадке, я смогла оценить завораживающую красоту пейзажа. Солнце зависло над зубчатой линией горизонта, бросая перламутровые отблески на волнистые облака, . По небу растекались и перемешивались самые великолепные краски – от темно-синего и фиолетового до ярко-алого. Нашему взору открывались покрытые лесом холмы, окружавшие город, и стрелы готических соборов. Канал убегал вдаль серебристой лентой, и рябь дрожала на воде, дробя алые отблески заката на тысячи осколков. Но главным в этом великолепии был Евгений, который, опершись руками о поручни ограждения, разглядывал пейзаж, как молодой герцог – свои владения. Явно не из желания покрасоваться и встать в позу. Просто он не умел по-другому – вот и все. Повернувшись ко мне, он сказал:
-Спасибо за сегодняшний день…
Каждая клетка моего организма была напряжена до предела. Руки, тело, сердце – все тянулось к нему. Я никогда не думала, что когда-либо смогу испытать такие эмоции. Раньше они меня не посещали, и мне казалось, что вся книжная романтика – это попытка приукрасить банальную животную похоть. Теперь – околдованная, немая, скованная по рукам и ногам, я понимала, что угодила в ту же ловушку, что и персонажи всех этих надуманных книжек. Да, я хотела броситься к нему и пропустить пальцы сквозь его густые волосы, нежно прижимать его к себе и самой замирать в его руках, совершить с ним все, о чем раньше думала с презрением; но я не посмела бы даже прикоснуться к его лицу. Голова моя была объята пламенем, и я боялась, что вот-вот потеряю над собой контроль. Хотя сейчас думаю: какая, к черту, разница???
Мимо башни неторопливо двигалась баржа, направляясь, видимо, в реку Мерт.
-Я… я так хочу прыгнуть на нее и уехать! – сказала я, сдержав только два последние слова «С тобой». Евгений слегка улыбнулся в ответ. Понял ли?
Обратно мы мчались вдоль канала, на поверхности которого еще дрожали красные отблески. Воздух пах мокрой травой и был совершенно спокойным. Вся природа словно застыла в ожидании чего-то.
На этот раз у руля был Евгений, настоявший на том, чтобы я отдохнула. Я сидела, отбросив стеснение и обняв его сзади. Что думал по этому поводу он сам, я так и не узнала: всю дорогу он восхищался красотой видов.
-Где ты живешь? – спросил он, когда мы въехали в город. – Я заброшу тебя домой, а сам потопаю к себе, завтра мне рано на поезд до Шарль-де-Голля.
-Может, все-таки зайдешь? – робко спросила я, чувствуя, как леденеют пальцы.
-Извини, не могу. Дела еще есть кое-какие. – мягко, но решительно сказал Евгений, и я поняла, что все попытки тщетны.
Меня словно низринули с небес на землю. Это наша последняя встреча, наши пути, скорее всего, больше никогда не пересекутся, а он… он боится недоспать!!! Ладно, пусть так! Пусть проваливает!!! Я сообщила адрес и позволила себя довезти, но руки с его талии убрала.
-Счастливо, Элоди… — сказал Евгений, когда мы приехали, наверняка догадываясь, что на душе у меня неспокойно. Даже не поцеловал на прощание. Ведь поцелуи (даже в щеку) в России – вещь куда более интимная, чем у нас. Кого попало там не целуют.
Я не стала смотреть, как он уходит. Совершенно убитая, я ввалилась к себе в комнату. Впервые в жизни я осознала, в каком хлеву жила… Носки, лежащие на столе рядом с пустыми пачками из-под печенья, старые пивные бутылки, нестираная одежда, разбросанная там и сям, и посуда, которую я мыла лишь по мере надобности.
А что всего хуже – я была под стать своей комнате. Приблизившись к мутному зеркалу, я во всех красках видела то, что старательно игнорировала все свои девятнадцать лет: мешковатую фигуру, напрочь лишенную грации, не менее мешковатую одежду, местами затертую, местами пожженную сигаретой, местами попорченную крысой, жесткие непослушные волосы, расчесанные кое-как и пропахшие табаком, и шершавые руки, больше похожие на руки чернорабочего, чем юной девушки. Единственное в моей внешности, что хоть как-то могло понравиться – глаза, большие, черные, с длинными густыми ресницами, которые мне никогда не приходилось красить. Но кому нужны глаза, когда все остальное может внушать лишь отвращение?