Людмила Брус

В тот день всё, за что я ни брался, шло наперекосяк. Утром, заснув в метро по пути в универ, всего-то на десять минут, я обнаружил, что у меня увели сумку; прямо с колен сдёрнули, сволочи. Деньги и паспорт у меня, слава богу, всегда в кармане, а вот плеер, из-за которого неделю сох по ночам над переводами, безвозвратно пропал вместе с недочитанным томиком Артюра Рембо. Когда же я приехал, англичанка Ворона Карковна (меткое прозвище!) наорала на меня за опоздание (когда тебя в девятнадцать отчитывают, как малолетку, это согласитесь, неприятно, да и опоздал я всего-то минуты на три).

Впрочем, паршивым моё настроение было уже давно — с тех пор, как наступила эта чахоточная зима, и кто-то злой стёр все краски мира, добросовестно залив его грязью. С тех пор, как разочаровался в Яне — моём некогда нерушимом и недоступном идеале. Она нашла себе богатенького Гумберта и поселилась… Впрочем, неважно где, но теперь девчонки в универе зеленеют от зависти, когда она идёт по коридору (смешно, что как раз от неё я узнал, что такое ‘Дольче Габбана’ и почему это круто). Неудивительно, что она лишь играла со мной и не захотела встречаться по-человечески. А ведь ещё вчера она совсем другая была — скромная, простая, но от этого не менее красивая!.. Сколько ни убеждал себя, что ни о чём жалеть нельзя, не помогало. Сколько ни твердил себе, что Яна недостойна моих переживаний, но влюблялся в неё ещё сильнее. И жизнь медленно поползла по наклонной плоскости:

Впрочем, вот и она: Я вижу её из окна пустой аудитории. Выходит из универа в золотой миниюбочке, нарочито модельной походкой на шпильках, и так это ей, честно говоря, не идёт! Её нога вдруг подкашивается, попав в щель между бетонными плитками, и, отчаянно размахивая руками, она совсем не модельно падает ничком на дорожку. Гумберт — ещё худой, но уже лысоватый, подходит и помогает ей встать, впрочем, не слишком торопясь.

Нет, не могу я смотреть на это! Извините…

Мир и дальше не уставал доказывать мне свою враждебность. По дороге от метро я хотел погладить красивую белую собаку, мирно шествовавшую по своим делам, но коварная тварь, хлопнув челюстями, чуть не отхватила мне пальцы (едва успел руку отдёрнуть!) и с невозмутимым видом направилась восвояси. Самое же отвратительное ожидало меня на подходе к дому.

По вечерам здесь сплошной поток машин. Народ рвётся с работы домой как оголтелый: пока не образовались пробки, мчит на дикой скорости, как словно не замечая полосок на переходе. Одну девушку сбили при мне, и, кажется, насмерть. Не перестаю удивляться — неужели администрация Москвы настолько бедна, что не может раскошелиться на два светофора по разным сторонам улицы?

На переходе собралась солидная толпа, ожидая хотя бы небольшого просвета, хотя бы короткого интервала между машинами, чтобы ринуться на другую сторону, и ругаясь, когда грязь из-под колёс попадала кому-то на пальто.

Голодный, замёрзший на промозглом воздухе, минут десять я стоял вместе с остальными, тщетно ожидая, что кто-нибудь да пропустит. Наивный! Набравшись наглости, я сошёл с тротуара и поднял руку, показывая, что несмотря ни на что, собираюсь перейти улицу. Любой нормальный человек притормозил бы, но только не тот урод на красной ‘тойоте’: завидев меня, он ударил по газам и не только едва не уехал вместе с моей рукой, но и окатил меня с головы до ног чёрной жижей. Не во Франции, мол, живёшь, товарищ!!!

Я узнал, что это такое — когда в глазах темнеет от гнева и перестаёшь владеть собой. Ярость, накопившаяся за день, разорвалась во мне, словно ядерная бомба, и я выпалил:

-Чтоб ты всмятку разбился, ублюдок!

Десятитысячная доля секунды — и неведомая мне чудовищная сила, которую я принял за взрыв, теперь уже совсем не метафорический, смела меня на тротуар и опрокинула на спину, но я успел увидеть, как ‘тойоту’ развернуло, словно деревянную, и швырнуло на ехавший впереди громадный джип. ‘Девятку’, следовавшую за тойотой, ударная волна отбросила назад, на тротуар, и грянула о фонарный столб. Осколки стекла брызнули во все стороны. В следующий миг завизжали тормоза и надрывно закричали женщины. Не понимая до конца, жив я или мёртв, я приподнялся на локте и увидел, что две дамы упали в обморок, а кого-то ранило стеклом. Что произошло с несчастным водителем ‘тойоты’, было страшно даже представить: машину смяло в гармонь и выбросило на обочину, а одно из её колёс выкатилось на встречную полосу.

Поднявшись на ноги, ватные, но, как ни странно, целые, я собрался оказать женщинам помощь, как вдруг одна из них, уже немолодая, вперила меня безумный взгляд и завопила, словно её резали: ‘Террорист!!! Машины всмятку, а сам цел-целёхонек!!!’ Не успел я открыть рот, чтобы опровергнуть это абсурдное обвинение, как здоровый усатый мужик, минуту назад мирно стоявший рядом, схватил меня за волосы и заломил мне руку за спину, но тотчас отдёрнулся, как от ожога. Этого мне хватило, чтобы, отпихнуть его и опрометью кинуться через парализованную улицу под непрекращающиеся крики. Только бы добраться домой до приезда милиции! Ну какой из меня террорист?! Я и сам в шоке от этого взрыва, а тут ещё хватают, как преступника. И убегать приходится, как преступнику…

Как я домчался до дома, не помню. Ворвавшись в подъезд и белкой взлетев по крутой лестнице, я столкнулся нос к носу со своей хозяйкой тётей Лерой… Увидев меня, та побелела, как смерть.

-Серёженька, что с вами случилось? Столько крови…- ошарашенно пробормотала она, прикладывая руку к пухлой груди.

Я ляпнул первое, что пришло в голову:

-Скинхеды…

Та понимающе покачала головой (узбек, когда-то живший в моей комнате, был два раза бит скинами) и удалилась на кухню. Попав, наконец, к себе, я заперся на ключ. Разделся до трусов, скидывая одежду прямо на пол. Включил ноутбук, поставил ‘Children of Bodom‘, сделал себе чаю с бальзамом, в котором бальзама оказалось больше, чем, чая, и стал думать.

Что-то не так было с этим ‘терактом’. Во-первых, ни огня, ни дыма, никаких странных запахов. Во-вторых, я, стоял в самом эпицентре взрыва: меня должно было разорвать на сотни тысяч кусков, но лишь порезало стеклом, и то несильно. В-третьих, почему тот усатый верзила вдруг так резко меня выпустил? Можно, конечно, объяснить это шоком, но… Одни сплошные ‘но”! Глоток за глотком опустошая кружку, я приближался к жуткой догадке.

Нет, невозможно…

Я никогда не слышал, чтобы проклятия исполнялись буквально, тем более, столь стремительно. Такое можно представить в ‘Секретных материалах’ и тому подобных сказках, но никак не в спальном районе Москвы… Я постарался вспомнить свои впечатления и ощущения в тот момент. Весь день во мне росла волна тихой ярости, а до этого полтора месяца в душе накапливались боль и унижение. Когда меня чуть не сбили, эта злость выплеснулась наружу (я это почувствовал) и ударила во все стороны; самый сильный удар, разумеется, обрушился на ‘тойоту’.

Я почувствовал, как в желудке разрастается холодный липкий ком.

Через час об автокатастрофе станет известно всему району. Истеричная дамочка расскажет всё ментам, а те начнут меня искать. Ведь так легко на меня всё свалить! Иногородний, всегда сам по себе, увлекается тяжёлой музыкой, ходит в чёрном плаще, и кольца у него с черепушками. Чем не потенциальный террорист!

Впрочем, чёрт с ними, пусть приходят. Доказательств у них нет и быть не может: Но об изувеченном, изломанном теле моего обидчика в той машине я не мог перестать думать; я представлял взгляд его мёртвых глаз и пытался угадать, какова была его последняя мысль. Не обо мне ли?

Я постарался успокоить себя самым простым средством — здравым смыслом: как самый обыкновенный хомо сапиенс, я никак не мог послужить причиной катастрофы даже вчетверо меньшего масштаба. Люди, бывает, куда сильнее гневаются — так, что хватаются за ствол и косят всех подряд. Но при этом — никакого проклятого телекинеза!!! Иначе мировая история пошла бы совсем по-другому…

Надо проверить! Не успокоюсь, пока не узнаю правды! Но как это сделать?

…Созерцая стоящий на подоконнике стакан с водой, я стал думать о том негодяе, что увёл у меня сумку с плеером, покуда я мирно спал в метро; я попробовал вспомнить и собрать всю свою злость, что я испытал в тот момент, когда обнаружил пропажу. Концентрировался долго и усиленно до зубовного скрежета и пота на лбу. Впрочем, никаких изменений ни стакан, ни вода в нём не претерпели. Почувствовав некоторое облегчение, я сумел-таки засадить себя за уроки.

Было далеко за полночь, когда я услышал под окном пьяные крики и оголтелый мат. Это вышли на тусовку наши местные гопники, которые не знают иных развлечений, как пить во дворе какую-то дрянь, ходить по субботам в дешёвые бары да приставать к прохожим. Пару раз они и меня пытались задирать, обзывая ‘готёнышем’ и ‘вороной’, но перебраниваться с этими недочеловеками я не стал.

Я надеялся, что они пошумят и разойдутся: не май ведь месяц! Но гопники, уже подвыпившие, оказались на удивление холодостойкими. Они расселись на скамейке аккурат под моим окном, хлебая пиво и гогоча над тупыми анекдотами и над тем, как Саша имеет Машу. Что ещё хуже, один из засранцев включил магнитофон на всю катушку, и в мои несчастные уши вонючим потоком полились русский шансон и прочая попсятина (а у меня — ни стеклопакета, ни плеера, ни наушников!!!). А на душе и так нерадостно…

В бешенстве я вскочил с кровати, уже готовый одеться, побежать вниз и отметелить их (либо схватить люлей самому). В этот самый момент на подоконнике с громким треском лопнул мой подопытный стакан. Осколки и вода разлетелись по всей комнате.

Я мигом забыл про гопников. Затаив дыхание, я смотрел, как вода расползается по полу при тусклом свете лампы и слушал своё дико бьющееся сердце.

Получается, что в автокатастрофе всё-таки виновен я… А вдруг за рулём был новичок, такой, же, как я, мальчишка, только что получивший права… И я его всмятку!

Что ещё меня терзало, так это происхождение этой страшной силы. Я ведь вообще вспыльчив, как порох… В шестнадцать лет даже свою комнату в щепки разгромил. Но ничего потустороннего… Что же это тогда такое? И что произойдёт, если не дай Бог я рассержусь на кого-нибудь из близких?

Помнится, ездили мы с другом в деревню к его родственникам. И повёл он меня развлечения ради к местному полусумасшедшему знахарю, жившему где-то у чёрта на рогах, про которого ходило множество историй и которого все в округе считали колдуном. Целый день на этот поход потратили. Внешне дядька мало меня впечатлил, но, что интересно, посмотрев на меня внимательно, он не на шутку встревожился. Я бы сказал — испугался. Он стал говорить, что я сильнее десяти таких, как он, вместе взятых. Что сидит во мне ярость неуёмная, сила, подобная стихиям. Что придёт день — и я смогу весь мир переделать, но неизвестно ещё, к добру или ко злу…

Я вежливости ради притворился, что верю, а про себя посмеялся над стариком (самодовольное дитя высоких технологий!).

Как было бы хорошо, если б он ошибся!

Я подошёл к окну, не включая света, и посмотрел на копошащуюся внизу шайку. Вскоре смолк магнитофон (кто-то заковыристо выругался, жалуясь на поломку), а спустя несколько минут гопники, опасливо озираясь, словно собаки, предчувствующие беду, затихли и разошлись.

Стоит ли говорить, что ночью я не сомкнул глаз? Когда пришло время отправляться в университет, я обрадовался, надеясь, что занятия отвлекут меня от мрачных мыслей. Но там-то меня и ожидало самое страшное!

Я приехал на занятия раньше всех и пытался повторить пересказ текста по испанскому, когда в аудиторию вошли жутко взволнованные одногруппницы, поначалу даже меня не заметив.

-Что? Яна? При смерти? — дрожащим голосом спросила Настя.

-Да! — чуть не рыдая, ответила Оксана. — На машине вчера разбилась!!!! Такой ужас: Вчера звоню ей задание по философии спросить, а домработница мне отвечает:

Я сорвался с места так, что мой стул опрокинулся назад и рухнул на пол. От неожиданности девочки шарахнулись к выходу.

-Что ты сказала? — прохрипел я.

-Серёжа… Яна…Они с этим… как его.. Олегом… попали в аварию… В твоём районе, кстати… — едва выдавила из себя Оксана. — Там несколько машин разбилось: По телевизору сообщили даже!

-Когда это случилось? — едва не заорал я.

-Точно не знаю… кажется, после занятий… Олег на месте погиб, а Яна в реанимации, умирает… Если уже не умерла.

Мои ноги подкосились, и я осел на пол. Несколько секунд я не мог сделать ни глотка воздуха. Дрожащими руками я полез за мобильником, в котором ещё оставался домашний номер Яны. Но напрасно мы пытались заставить работать свои телефоны — они не работали ни у меня, ни у Насти, ни у Оксаны — и я знаю наверняка, почему…

Проклятье… Проклятье… Проклятье…

-Ну-ка, прекращаем болтовню! — громко сказала вошедшая Наталья Борисовна, закрывая за собой дверь. — Холодно-то как! Окна, что ли, побили?

Я посмотрел в окно. Все стёкла оказались изрезаны глубокими трещинами, хотя минуту назад были целёхоньки.

К полудню выяснилось, что Яна лежит в ‘Склифе’ и ещё держится за жизнь. Разумеется, оставаться в универе я не мог и со всех ног рванулся в больницу. Там я нашёл её родителей. Никогда ещё не видел людей в столь ужасающем состоянии. К дочери их не пускали; она была в коме — с черепной травмой и раздробленной грудной клеткой. Врачи удивлялись, как она дотянула до сих пор.

Отчаяние обрушилось на меня лавиной. Моих проклятых ‘способностей’ хватило на то, чтобы произошла эта катастрофа, но я не могу сделать ничего, чтобы Яна выжила. Я оказался способен только разрушать, ибо не любовь так сильна во мне, а ярость… Изо всех сил я старался сдерживать себя, чтобы сложная медицинская техника, не дай бог, не отказала от моей боли.

‘Живи… Неважно, что будет дальше, только живи… Пожалуйста…’ — повторял я про себя. — Знаю, я тебе не нравлюсь. Но это не имеет никакого значения… Если ты выживешь, я стану счастливее всех на свете и никогда ни на что не буду жаловаться!’.

Если бы сейчас бледный, как стена, отец и мать, чьё лицо расплылось от многочасового плача, знали, кто виноват в их несчастье! Я сидел с ними три часа, пытаясь надеяться на лучшее, пробовал их утешить, приободрить, и, разумеется, тщетно. Они меня и раньше не особенно жаловали, а теперь я был для них как бельмо на глазу. Я чувствовал это, хоть они и старались быть вежливыми.

Наконец, жизнь моей любимой девушки (да-да, не побоюсь этих слов!) повисла на аппарате искусственного дыхания. Дышать самостоятельно её лёгкие уже не могли. Её мать куда-то увели в истерическом припадке, а бедняга отец едва слышно попросил меня уйти. Вид у него был такой, что я не посмел противиться.

Я ещё долго стоял под окнами больницы, умоляя того, кто ‘наградил’ меня таким опасным оружием, спасти ей жизнь. Может быть, я теперь и способен переделать мир, может, я могу стереть врагов с лица земли одним взглядом, но мне не надо этого!

…Так ещё и скинхедов себе накаркал.

Надломленный горем или ослабленный человек — просто подарок для этих шавок, ведь упавший духом уже наполовину побеждён. Они возникли словно из-под земли, вернее, это я не заметил, как они появились и в мгновение ока обступили меня. Как положено позору белой расы — в ‘бомберах’, солдатских штанах, головы лысые, как шары для боулинга и лица интеллектом не обезображены (да это даже и не лица!). Видать, не попалось им ни темнокожих студентов, ни гастарбайтеров, а мне с цветом волос ‘повезло’!..

Одного из них я даже видел несколько раз в нашем дворе — с той компанией, которую ночью выгнал из-под окна. Кажется, он тоже меня узнал и осклабился.

-А вот и наш чёрненький… Патлы развесил… Черепушками увешался.. Загнать тебя обратно в склеп, что ли? Давно хотел!

-Ну это вряд ли, — улыбнулся я в ответ и плюнул ему в глаз. В то же мгновение моя рука рванулась вверх и хлестнула второго скина по носу, сломав его (семь лет каратэ не прошли даром). Воспользовавшись секундным замешательством третьего, я бросился прочь — мерзавцы ринулись следом. Нельзя сказать, что на улице совсем никого не было, но никто не обращал внимания ни на меня, ни на рассвирепевших отморозков, что мчались за мной по пятам.

Я не из дохленьких, но за эти два убийственных дня сил у меня почти не осталось. По топоту тяжёлых ботинок за спиной я понял, что меня нагоняют, и свернул в подворотню, что потемнее. Для любого другого это было бы самоубийством, ведь, когда такие дела, нужно рвать туда, где больше людей и света. Но мой случай был исключительным.

Они вбежали за мною во двор-колодец - вдвоём, видимо, оставив того, что со сломанным носом, зализывать раны. Я не чувствовал никакого страха — остался лишь странный, сумасшедший, пьянящий восторг, с которым, наверное, шли в бой воины-берсерки.

Первого — своего знакомого — я ‘накрыл’ невидимым ударом в полуметре от себя, когда над моей головой взвилась уже толстая цепь. Он опрокинулся, как от хорошей подсечки, и грянулся затылком об асфальт. Его товарищ, ещё не успевший осознать, произошедшего, отвесил мне размашистый хук, который я успел блокировать. Мой ответный удар последовал в ту же секунду — пальцами в глаза. С диким воем бритоголовый схватился за лицо и, пошатавшись, стал оседать наземь. Я похолодел — столь пронзительны были его крики. Достал брелок-фонарик из кармана, посветил…

Лицо скинхеда представляло из себя огромный ожог, словно опаленное горящим факелом — красное, всё в волдырях. Глаз на нём я не увидел вообще. От этого зрелища меня начало мутить, но я строго себя одёрнул. Вот ещё, нашёл кого жалеть!!! Им ведь даже маленьких детей не жалко! ‘Хайль, Гитлер’, чтоб его!..

Ладно, пойду отсюда, попытаюсь вызвать ‘скорую’ из телефона-автомата. Раньше я бы этого делать не стал, но одной смерти мне более чем достаточно.

Не успел я и шагу ступить, как мою спину пронзила острая колющая боль, от которой из глаз потоком хлынули слёзы, а мозг едва не разорвался на куски. Я ещё успел обернуться, увидеть третьего бритоголового с расквашенным носом и обозвать его тварью. Успел заметить нож в его руке и почувствовать, как узкое лезвие входит в моё тело ещё раз. И осознать, что больше я ничего не могу сделать…

Вокруг меня стояла непроглядная тьма без конца и начала, такая чёрная, какой я не то что не видел, но даже вообразить не мог. Она казалась живой, ибо была наполнена вздохами, шорохами и шелестами, исходившими отовсюду. Какое-то время я прислушивался к ним, пытаясь обнаружить источник звука, но тщетно. Решив, что меня заперли в тёмном помещении, скорее всего, в подвале, я развёл руки в стороны, пытаясь нащупать стены или какой-нибудь предмет, но тщетно. Не помню, сколько я шёл, но в стену так и не упёрся. Что там стена! Наступи я сейчас на грабли, то был бы непомерно счастлив!!!

В этой чернильной темноте без единого фотона света не было ни жарко, ни холодно, ни сыро, ни сухо — пугающе никак. Мои шаги были беззвучны, словно я ступал по воздуху. Но шёпот, в котором ничего нельзя было разобрать, звучал отовсюду. И ниоткуда. Постепенно меня начал охватывать ужас: может быть, я просто рехнулся или ослеп???

-Эй, здесь есть кто живой? — закричал я изо всех сил, ёжась от собственного крика, уходящего в бездну. — Прошу, откликнитесь!!!!

Пусть ответом мне будет камнепад, но только не молчание! И не эти шорохи, будь они трижды неладны!!!

-Ты сказал ‘живой’? — донеслось вдруг из темноты.

Кто-то громко чиркнул спичкой и зажёг свечу. Золотистый огонёк осветил фарфоровое личико Яны. Большие серые глаза, золотистые волосы, постриженные ‘лесенкой’, тонкая шея. Никаких ран, ни даже синяков. Чудеса, да и только!

-Яна! — заорал я и очумело бросился её обнимать. — Ты… Я думал, ты погибла… А ты даже… Не ранена…

Несколько секунд она отвечала тяжким, гнетущим молчанием. Потом едва слышно спросила:

-Не понял до сих пор?

Я заозирался по сторонам. Ни отблесков, ни теней, ни предметов — ничего. Свет как будто растворялся в безбрежном море чёрноты. Где она только спички со свечой отыскала?

-Здесь ничего нет. Я умерла. Ты умер. Поэтому мы оба здесь: Мне так страшно… - выдохнула Яна, и я заметил, что её глаза полны слёз.

Только тогда я вспомнил, что меня два раза ткнули ножом и бросили подыхать во дворе. Дурья моя башка! Как жалко мать с отцом! Они ведь так переживают за меня! Младший брат у меня есть, но всё же… Бедные, бедные… Что с ними будет, когда они узнают!.. И потом, остаться навсегда в этом чёрном беззвучии, где вообще ничего нет??? Медленно и верно терять рассудок??? Спасибо! Лучше бы я в своём мире помучился!!!

Я сел, будучи не в силах даже думать. Яна опустилась рядом, слегка коснувшись своим плечом моего, и обхватила руками колени. Какое-то время мы молчали.

-Где ты достала свечу и спички? - спросил я. Ничего более умного просто не пришло мне в голову.

-Просто очень захотела, чтобы они появились, — вздохнула она. — Но здесь исполняются не все желания.

Уже не будучи способным чему-либо удивляться, я подумал о том, что ужасно хочу чаю и напряг всю свою волю, как в ту ночь, когда хотел раздавить стакан. Передо мною, словно его ко мне подвинули, возник здоровенный крутобокий самовар, а секунду спустя появились чашки. Чай был с шалфеем.

-Знаешь, а я это заслужил… -сказал я, допив чай. — Ты не поверишь, но когда я злюсь…

-Я знаю. — вздохнула Яна. — Но Олег… Он не нарочно. Он вчера сильно нервничал, его не узнать было. Что-то серьёзное на работе. Проверка, что ли… Я тебя на дороге увидела, крикнула, чтобы он притормозил, а он, видимо, газ с тормозом перепутал… Как назло, машина новая была…

Я начал оправдываться, но получалось на удивление глупо, и вскоре я замолчал. Сознаюсь, я ненавидел этого Олега; меня трясло, когда он приезжал за Яной в университет, и я всегда считал, что он ею пользуется. Будь на дворе век девятнадцатый, я давно бросил бы ему перчатку. И как же я хотел теперь, чтобы он остался жив и здоров! Но ничего, ничего уже не исправить.

Где же он сейчас? Если бы только я мог попросить у него прощения!!!

Только я подумал об этом, как ослепительная синяя вспышка прорвалась сквозь густой мрак, заставив нас одновременно вскрикнуть в один голос и прикрыть глаза руками. Сквозь раздвинутые пальцы я видел, как синее сияние заполняло пустоту вокруг нас, вливаясь в неё сквозь высокий стрельчатый дверной проём, разраставшийся с каждой секундой.

Свет… «Тот» свет… Совсем не страшный, а живой, переливающийся, ласковый, как будто пахнущий свежестью гор. Охваченный приливом невероятного восторга, я поднялся и шагнул ему навстречу. Я даже позабыл о том, что на самом-то деле нас нет — ни меня, ни Яны. А она молча держала меня за руку, положив мне голову на плечо, чего никогда не делала раньше. Мы замерли на пороге, всматриваясь в нежную синеву, то вспыхивающую, то темнеющую, но так и не решались войти. Вдруг в светящемся проёме мы разглядели тёмное пятно, которое стало быстро приближаться к нам, приобретая размеры и контуры человеческой фигуры. Хотя тёмно-фиолетовый силуэт стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, его лица не было видно: его скрывала полупрозрачная дымка. Низким, с холодной хрипотцой голосом, человек возвестил:

- Тебя простили… А я сам во многом виноват!

Я открыл рот, чтобы ответить, но человек жестом приказал мне молчать, развернулся и стал уходить. Я кинулся за ним, не выпуская Яниной руки… так жутко было оставаться в нашей гиблой темнице, и так хотелось вместе с нею ворваться в синий переливающийся мир, начавший медленно гаснуть у нас на глазах!!!

И тут глаза мои открылись.

Склонившаяся надо мной фигура была вся в белом, с размытыми контурами. Её освещал противный бледно-жёлтый свет. Она что-то говорила, но я ни слова не мог разобрать, будто уши мне набили ватой. Говорила то мне, то кому-то ещё, а потом исчезла. Зрение стало постепенно проясняться, и я обнаружил, что из моей груди куда-то тянутся длинные полупрозрачные трубки. Кое-где в них застыла красновато-бурая жидкость. Повернув голову (казалось, она весила тонну), я увидел, что она стекает в странной формы склянку со множеством клапанов.

Что за дрянь! Вот почему так тяжело и больно дышать!

Такая же трубка тянулась из моей руки. Похоже на аппарат переливания крови. Всё же лучше, чем полное ничто!

А Яна?

-Кто-нибудь… — выговорил я каким-то чужим голосом. — Кто-нибудь, скажите…

Стук каблуков. Шаги. Женщина. Подходит и начинает что-то говорить повелительным голосом. Я выхватываю из её речи лишь самое главное.

Сергей, вам нельзя разговаривать… Привезли три дня назад… Задето лёгкое… Клиническая смерть: если бы ‘скорая’ опоздала минут на десять, вас бы не спасли… Родители прилетели из Краснодара… Мы сказали отцу: Но не можем его к вам сейчас…

Отца родного не пускают!!!! Я закусил губу, чтобы не выругаться (в том числе и от боли), а потом спросил:

-Телефон… Мой телефон… Мне звонили? Это важно…

-Мы отдали его вашему отцу. Вам он всё равно сейчас ни к чему.

Я застонал от бессильного отчаяния, и врач едва поймала слетевшие очки. Если я не узнаю сию минуту, что с Яной, то умру окончательно!

-Да… Вчера приезжала женщина; она вам звонила в тот вечер, когда вас нашли, и попала на нас… Кажется, её зовут Полина Георгиевна.

Я изо всех сил сжал пальцами простынь на кровати.

-…Очень за вас переживала. У неё дочь вашего возраста на машине разбилась… Но она жива и с ней всё будет в порядке… Это вам Полина Георгиевна передать просила. Вы, ребята, как сговорились…

Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слышал. Моя истерзанная плоть была наполнена тем самым, никому недоступным синим светом. В том странном чёрном мире я не выпускал руку Яны из своей до самого последнего момента. Поэтому она сейчас жива. Я уверен в этом, как ни в чём другом.

А ещё я знаю, что теперь и вправду смогу изменить этот мир. И надеюсь, что к лучшему.

Я не помню, как очутился в том лесу. Просто в какой-то момент я обнаружил, что ступаю по твердым извилистым, словно змеи, корням и упругой бархатной подстилке мха, покрытой круглыми капельками росы. Лес был восхитительный; таких я не видывал сроду, даже во время каникул во Франции. Меня окружали раскидистые дубы, клены и каштаны: их буйная зелень ярко блестела в солнечном свете. Изредка попадались ели, росшие по двое и по трое, а также стройные сосны с гладкими стволами. Здесь и там ниспадали с ветвей синевато-серые лишайники, похожие на бороды сказочных гномов, и множество юных тонких деревьев тянулись к свету через лесную подстилку. Между стволов, блестя в косых солнечных лучах, порхали разноцветные бабочки и большие кобальтово-синие стрекозы. Запахи листьев, смолы, мха и тысяч цветов, пестревших между корней и на опушках, сливались в ароматную симфонию, а богатство звуков меня просто ошеломило: в кронах цокали белки и звонко щебетали птицы, в густой траве стрекотали кузнечики. Жизнь, жизнь, жизнь со всех сторон…

Но не только поэтому лес вызывал у меня удивление и благоговение. Здесь не было ни частички мусора – ни клочка бумаги, ни полиэтиленовых пакетов, ни банок из-под пива. Под ногами у себя я не заметил даже самого маленького стеклянного осколка – вообще никаких следов присутствия человека. “Наверное, заповедник” – решил я и продолжил путь, намереваясь выбраться на шоссе.

Я неотступно шел за ярким солнцем, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и утолить жажду вкусной водой из небольшого ручья, вившегося между деревьями. Иногда оно дразнило меня, прячась за облаками, холмами и деревьями. А когда я выходил на открытую поляну, оно ласково прикасалось ко мне горячими лучами. Атеист и скептик каких поискать, я вдруг впервые испытал странное ощущение, что солнце – это живой организм и что в этот момент оно пристально за мною наблюдало.

Выйдя на возвышенность, я увидел километрах в двух большое здание странной формы. Оно напоминало башню с круглой и непомерно широкой, как тарелка, крышей, из центра которой росла длинная и острая, как игла, антенна. Обрадованный тем, что вижу человеческую постройку, я прибавил шаг и вышел на широкую заброшенную трассу, которая, по-видимому, вела в сторону башни. Ограждения и разделительная полоса были разломаны какой-то диковинной силой, а сквозь многочисленные трещины в асфальте пробивались тонкие деревья. И как только можно было так запустить целый участок дороги? Мне ничего не оставалось, как двигаться по ней, избрав ориентиром башню. На пути мне не встретилось ни одного человека. Раз дорогу мне пересекла огромная дворняга. Увидев меня, она остановилась и угрожающе зарычала, прижав к голове острые уши. Я прикрикнул на нее, и собака, щелкнув в мою сторону челюстями, отправилась восвояси. Секунду спустя я догадался, что передо мной был самый настоящий волк, и, не дожидаясь, пока по мою душу прибежит целая стая, поспешил к башне.

Наконец, я обнаружил, что от заброшенного шоссе шла полузаросшая дорога; Увидев, что ведёт она прямиком к зданию, я двинулся вперед, раздвигая колючие ветви ежевики, усеянной еще незрелыми плодами. Когда кустарник кончился, я оказался на открытой местности, залитой слепящим солнечным светом. Край крыши-тарелки странного здания нависал прямо надо мною. Башня была высотой метров в сто — сто двадцать и не имела видимых окон. Стены ее были сложены, как мне показалось, из гранита и производили впечатление несокрушимой мощи. Сперва я подумал, что угодил на военный объект, и по мне в любой момент могли открыть стрельбу… Но что-то люди упорно не желали показываться. Не может быть, чтобы столь загадочное сооружение никто не охранял. Или оно само себя охраняет? …

Не обнаружив угрозы, я решил осмотреть окрестности башни. Казалось, что она сама средь чиста поля выросла: никаких следов какой бы то ни было инфраструктуры – даже линий электропередач. О людях напоминала разве что парковка со ржавым остовом автомобиля.

-Эй, кто-нибудь здесь есть??? – заорал я во весь голос, трогая руками нагретый солнцем гранит. Ответом мне была тишина, особенно гнетущая по сравнению с многоголосием леса.

Сделав шаг назад, я обо что-то споткнулся и грохнулся наземь. А увидев, что было причиной моего падения, едва не заорал: это «что-то» оказалось человеческим скелетом, выбеленным ветрами, солнцем и ливнями. Мертвец лежал на боку, подтянув одно колено к животу и вытянув руку, словно пытаясь что-то схватить; нижняя челюсть отвисла, и на ней нехватало зубов. Истлевшие лоскутки, прилипшие к костям, когда-то были его одеждой; и я заметил у него на плечах остатки погон. Небольшая синяя карточка из материала, похожего на пластик, висевшая на шее на металлической цепочке – вот и все, что оставалось целого на несчастном. Сколько же лет он здесь пролежал?

Не без отвращения осматривая останки, я не сразу заметил, что лежали они точно перед входом в здание (ничего особенного – металлическая дверь с электронным замком, как у нас в подъездах). Карточка на шее мертвеца, вероятно, была к ней ключом. Поколебавшись с минуту и осознав, что больше идти мне все равно некуда и самое большее, что я могу – это попытаться проникнуть внутрь и отыскать телефон, я, стараясь свести к минимуму прикосновения к покойнику, снял карточку и вставил в глубокую прорезь замка. Секунда, две, три… Я ждал, затаив дыхание. Наконец, могучая металлическая дверь медленно отъехала в сторону, и в пустом помещении автоматически зажегся холодный свет. Никаких ужасов внутри не оказалось. Набрав в легкие побольше воздуха, я шагнул в дверь и очутился в небольшой камере с зеркальными стенами. Стоило двери закрыться, камера, вздрогнув, мягко двинулась вверх. Это был скоростной лифт. Только бы не застрял! Иначе – смерть, ведь вряд ли кто-нибудь придет на помощь.

Однако, все шло на удивление гладко. Через несколько секунд лифт выплюнул меня в небольшой круглой комнате где, как этого и следовало ожидать, не оказалось людей (скелетов, слава богу, тоже). Она была похожа на обычное офисное помещение и даже имела несколько окон, которые я не заметил снаружи. Мое внимание привлекла большая панель управления со множеством плоских кнопок, ручек и светящимся табло. Обнаружить кнопку питания оказалось легко. Меня немного озадачило требование пароля, выскочившее на табло, но я набрал стандартную комбинацию, которая часто мне помогала – 12345 – и, о чудо! – система приняла ее!!! Теперь я, по крайней мере, мог узнать, где нахожусь…

Послышался низкий звук, похожий на жужжание пчелы. Стена передо мной прерывисто замерцала, оказавшись огромным экраном. Сначала он не показывал ничего, кроме белого света, но постепенно изображение прояснилось, и я увидел перед собой обширный сумрачный танцевальный зал с начищенным до блеска паркетом и зеркалами по всему периметру. В косых лучах солнца, падавших из одного-единственного не зашторенного окна, реяли голубоватые пылинки. Изображение было столь четким и объемным, я так хорошо чувствовал пространство, что мне захотелось шагнуть внутрь, но, протянув руку, я обнаружил только жидкокристаллическую поверхность экрана.

В глубине зала что-то зашевелилось; замелькали черные и белые пятна, послышался негромкий стук. Затаив дыхание, я присмотрелся. Незнакомое существо, плавно приближаясь, попало в лучи света и приобрело очертания танцующей девушки в черном балетном платье и атласных белых пуантах. Не переставая танцевать и мерно постукивая пуантами, она двигалась мне навстречу, и я все явственнее различал ее черты: идеальный овал лица, едва заметно выступающие скулы, тонкие брови-арочки, чуть заостренный нос и небольшие влажные губы. Кожа девушки была белой и сияющей, как китайский фрафор, гладкие черные волосы ложились на плечи, а парящие руки походили на две гибкие лианы. Когда она приблизилась почти вплотную, я увидел, что глаза у нее ярко-голубые с черным ободком вокруг зрачка. Что самое удивительное, это эфемерное существо, замерев, как изваяние, стало пристально меня разглядывать, отчего меня стал охватывать неосознанный страх. Тем не менее, я не мог оторвать глаз от девушки с экрана и мог поклясться, что вижу, как пульсирует артерия на ее тонкой шее.

- Кто ты?… – вдруг спросила девушка, и я отскочил от экрана метра на полтора. – Ее нежный голос, казалось, исходил отовсюду. Мгновение спустя я догадался: наверняка мы с нею видим друг друга сквозь гигантские веб-камеры высокого разрешения! Одна, должно быть, находится здесь, а другая стоит в танцевальном зале за многие километры отсюда, вот и вся загадка. Я мысленно выругал себя за глупый страх.

-Меня зовут Антон.

-А я Вильгельмина… — улыбнулась красавица на экране. – Надо же… Шестьдесят лет не видела ни одного смертного… Спасибо, что пришел.

Странные слова…

-Что здесь произошло? – набравшись храбрости, я прикоснулся пальцем ко стеклу монитора там, где была правая рука девушки. – Почему здесь никого нет и единственный человек лежит мертвым у входа?

-Это долгая история… Ты ее узнаешь, если у тебя хватит терпения меня выслушать… Но сначала скажи, как ты сюда попал.

-Не помню… Сначала я был у себя дома, в Москве… Играл в «Сайлент Хилл», пил кофе… Ни с того ни с сего оказался в лесу, а потом набрел на это здание. Все это, конечно, очень странно… Ты можешь мне сказать, что это за место?

-Испания, двадцать километров к югу от Сарагосы.

Либо сумасшедшая, либо издевается. Совсем недавно я сидел у себя в Филях, а тут Испания. Правда, природа вокруг действительно какая-то экзотическая. В среднерусском лесу каштанов сроду не росло.Не зная, как реагировать на этот бред, я решил побеседовать на отвлеченные темы:

-Слушай, тебе не больно так стоять на пуантах?

Девушка тихо засмеялась и сделала пируэт. И только тут я заметил, что она не отбрасывала тени.

-Я давным-давно не чувствую боли. Видишь ли, ни мне, ни миллионам таких, как я, боль уже не страшна. Мы ничего не боимся, ведь по вашим меркам мы мертвы.

-То есть как? - поразился я.

- Мое тело умерло сто девятнадцать лет назад. Как я понимаю, ты ничего не знаешь о Хранилищах Душ. Ты сейчас в одном из них, — сказала Вильгельмина самым будничным тоном, словно рассказывая про свои школьные годы. Я растерянно стоял на месте, уже не пытаясь что-то говорить в ответ. А она продолжила голосом лектора:

-Хранилище Душ – это мегакомпьютер, питающийся от солнечных батарей, которые расположены на крыше здания. Такие батареи раньше снабжали энергией некоторые дома, теплицы и оранжереи. Площадь крыши и интенсивность солнечного излучения позволяют запасать столько энергии, что нам ее хватает и ночью, и в пасмурные дни. Но, разумеется, мегакомпьютеры устанавливали в первую очередь в самых солнечных местах планеты. В Сахаре находятся целых три. Мегакомпьютер – это то, что позволяет нам с тобой общаться. И я существую только внутри него.

-Так ты – программа?

-Нет же! Я не менее живая, чем ты, — глаза Вильгельмины яростно сверкнули, и я предпочел молчать. — Слушай дальше… Начало Хранилищам душ положил мой отец. Он занимался биологической кибернетикой – отраслью науки, изучающей механизмы хранения, переработки и передачи информации в живых организмах. Биокибернетика исследовала различные формы работы мозга, позволяла моделировать их на компьютере, а также изучала возможности взаимодействия живых организмов и кибернетических систем. Ты слышал о моделях нейронной сети, о биопротезировании?

-Конечно.

-А о записи воспоминаний?

-Немного знаю об экспериментах в этой области. В научных журналах читал… Якобы воспоминания можно переписать на чип и все такое…

-Мой отец пошел дальше. Он стал первым, кому удалось полностью переписать информацию с мозга живого существа на электронный носитель. Отец загубил уйму белых крыс, но однажды его усилия увенчались успехом: в ходе сложной операции в мозг крысы вживили устройство, которое успешно считало с ее мозга всю информацию в том же порядке, в котором она располагалась изначально. Крыса вскоре умерла физически, но электронная копия ее мозга была перемещена в киберпространство! Поначалу участь виртуальных крыс была незавидной. Оказавшись в незнакомом мире, они просто сходили с ума, превращаясь в подобие взбесившегося компьютерного вируса, и отцу ничего не оставалось, как их уничтожать. Вскоре отец и команда программистов смоделировали привычную для крыс среду обитания. С чем бы это сравнить: с виртуальным жизненным пространством в игре «Симс», наверное, только намного-намного сложнее: ведь «герой» игры находился теперь не снаружи, а внутри… Выяснилось, что кибернетическая сущность, бывшая когда-то крысой, способна жить в виртуальной реальности бесконечно. Ты понимаешь, что это значило?.. Интеллект, характер, память, мысли, чувства, привычки, двигательные рефлексы – все это продолжало жить отдельно от тела! Фактически, мой отец перебрасывал души живых существ в компьютер, даруя им бессмертие! Разумеется, для подобных исследований требовались сверхмощные компьютеры: на том этапе обычные машины просто не выдержали бы такого гигантского объема информации… За крысами последовали кошки и собаки. Потом – обезьяны и, наконец, тяжело больной дельфин Бонни. Лучше всего в виртуальной реальности прижился как раз он, и специально для него программисты, работавшие в одной команде с отцом, разработали интерфейс. На экране Бонни возникал таким, каким мы привыкли видеть его в природе. С помощью специальных приборов, таких как очки и перчатки, с дельфином можно было взаимодействовать и давать ему несложные команды. Он был рад появлению в своем пространстве человека и с удовольствием с ним играл. Как только игра заканчивалась и программу закрывали, он засыпал – до следующего запуска.

-Но что это была за жизнь? – вмешался я. – Хуже, чем в клетке.

-Если ты каждый день ешь мясо, то лучше молчи, — одернула меня Вильгельмина. Я послушался ее и стал слушать дальше.

- К тому времени, как отец провел первый успешный опыт на дельфине, я уже была больна редкой и устойчивой формой лейкемии. Сказать, что я страдала – это значит не сказать ничего. Меня истязали уколами, химиотерапией и облучениями. Я потеряла все волосы и страдала от жестоких болей во всем теле. Я со слезами умоляла врачей меня усыпить, но они были неумолимы. Отец разрывался между работой и попытками хоть как-то мне помочь, и лишь его c мамой визиты облегчали мои ежедневные мучения. Отец столько рассказывал мне о своих исследованиях! У него был целый план по спасению множества безнадежно больных людей и тех, кто получил несовместимые с жизнью травмы и впал в состояние клинической смерти. Но если бы он его озвучил перед научным сообществом и представителями правительства, его прямо из конференц-зала сопроводили бы в психушку. Узнав об успехе отца с дельфинами, государство поспешило запретить ему дальнейшие разработки… Я понимала, как ему, должно быть, тяжело, и еще больше, чем болезнь, меня терзало осознание того, что я ничем, ничем не могу ему помочь. И вот, когда врачи, наконец, признали, что бессильны, у меня это получилось… Прости, тебе, наверное, надоело смотреть на этот пустой зал? Пусть будет вот так! – и, щёлкнув пальцами, Вильгельмина заставила танцевальный зал разлететься на тысячи осколков, как разбитое мощным ударом зеркало. Когда все они осыпались, девушка уже стояла на скалистом берегу моря, у подножия старинного маяка. Тяжелые волны, шумно ударяясь о каменные глыбы берега, окатывали девушку водяной пылью. Мне показалось, что я чувствую запах водорослей и дуновение крепкого морского ветра, что шевелил волосы красавицы за жидкокристаллической стеной.

- Я не только не боялась смерти, но и желала ее скорейшего приближения. – продолжила Вильгельмина. – Отец заявил врачам, что собирается перевезти меня в другую клинику, а сам забрал меня домой. Ты не представляешь, как мне было хорошо. Одно – умирать утыканной трубками, в серой больничной палате, среди чужих людей, и совсем другое – дома, в своей постели, в кругу семьи. Я прожила дома еще месяц. Пока мои ноги могли двигаться, я выходила в сад, садилась в кресло и смотрела, как цветут деревья… — Вильгельмина перешла на полушепот, в ее глазах и голосе стояли слезы. — Когда я совсем ослабла, отец выносил меня в сад на руках… Ну ладно, хватит об этом. Ты хочешь знать, как я здесь оказалась? В субботу, в ночь перед моей смертью, отец и четыре человека из его команды сумели пронести меня в лабораторию. К тому времени я уже знала, что собирается сделать отец, была согласна на все и полностью ему доверяла. Как все происходило, я не помню, потому что была в коме, а вскоре наступила клиническая смерть. Я не видела никаких светящихся коридоров, просто спала… Мое пробуждение было ужасным; я оказалась в неведомом мире, живущем по совершенно иным законам. И там не было никого. Я хотела кричать – но у меня не было даже горла… Наконец, я узнала свою комнату: здесь была точная ее копия. Через несколько минут ярким светом вспыхнула одна из стен, и я увидела отца, сидевшего по ту сторону экрана. Он плакал.

-Как это жутко… — пробормотал я. – Твой отец… Он принес тебя в жертву своим амбициям!

-Вовсе нет! – рассердилась Вильгельмина. – Я ведь уже была в состоянии клинической смерти, и ничто, кроме этого, меня не спасло! Человеческий мозг – это тот же жесткий диск. Ударь по диску молотком – и вся информация умрет вместе с ним! Я была обречена, но отец подарил мне жизнь второй раз!

Убедившись в том, что все прошло успешно, он перенес жесткий диск, на котором поселил меня, домой, и показал маме результат своей работы. Она поначалу отказывалась поверить, что я жива, ведь она уже успела оплакать свою Вильгельмину и считала, что я всего лишь программа, виртуальная копия, знающая несколько слов. Но нам хватило лишь нескольких минут, чтобы убедить ее в обратном. Я разговаривала с ней через голосовое устройство, при разработке которого учли мой голос и интонации… Тогда оно еще было не таким совершенным чем то, через которое слышишь меня ты, но это было неважно… Однако, нам недолго предстояло радоваться; в нашем мире ничто невозможно было скрыть. Власти в считаные дни узнали о том, что совершил отец, и это привело к катастрофе. Его обвинили в том, что он, во-первых, лишил меня необходимой медицинской помощи, во-вторых, проводил несанкционированные эксперименты на людях, в третьих, использовал помещение лаборатории в личных целях. Против отца не только возбудили уголовное дело: прежде чем ему предъявили официальные обвинения, его успели заклеймить в прессе и научных кругах как маньяка и монстра, замучившего больную дочь ради своих безумных амбиций. Большинство студентов его проклинало. Впрочем, он с самого начала знал, что этим все и закончится, но не колебался ни минуты. Теперь ни он, ни я не сомневались, что меня либо уничтожат, либо используют в не самых благородных целях. Поэтому, прежде чем люди в погонах успели изъять все компьютеры, что были в доме, отец открыл мне выход в Сеть, где я и спряталась. Если раньше я не могла обитать нигде, кроме строго очерченной территории, которой являлась модель моей комнаты, то теперь я могла в считанные секунды проникнуть на достаточно мощный компьютер где-нибудь в Новой Зеландии и жить там, никем не замечаемая. Сначала, как и все остальные существа, я бодрствовала лишь тогда, когда отец хотел со мною пообщаться. И вот, я смогла самостоятельно странствовать от сервера к серверу, от кабеля к кабелю… В этом мире пять чувств были уже ни к чему: здесь потребовались скрытые ресурсы мозга, которые обычно человеком не используются, но которые активизировались, стоило мне очутиться в Сети. Я сама удивилась, насколько быстро я их освоила, как быстро научилась быть не более чем программой!

Бедный отец! Хотя эксперты и установили, что причиной моей смерти стал именно рак, а не введение в мой мозг электродов, отпустить его, разумеется, не могли. Спецслужбы попытались заставить его работать на себя, но безуспешно: он непреклонно отказывался иметь с ними дело и всячески отрицал свой успех, повторяя, что эксперимент провалился, и я погибла вместе со своим телом. Но кто-то из людей, что ассистировали ему в вечер моего воскрешения, под давлением все рассказал. Он знал, что мой побег возможен, но не предполагал, куда я могла отправиться… Моими поисками занялся целый отдел, — Вильгельмина засмеялась, запрокинув голову, но это был смех сквозь слезы. – Они создали программу-ищейку, своего рода вирус, который должен был меня найти и уничтожить. Его копии были рассеяны по Сети и быстро взяли мой след. Однако, программа – это не человек. Она может быть сколь угодно умной, но хитрой ей никогда не стать … Я заманила их на один-единственный компьютер; это был компьютер разработчика, который их сотворил. И «замкнула» его… Видишь ли, еще одно преимущество человека в том, что учиться и адаптироваться он может бесконечно…

-Как же ты выжила сама? – удивился я.

-Успела перебежать на соседний компьютер по сетевому кабелю, а оттуда ушла на сервер, с которого стерла как все данные о себе, так и оставшиеся копии вирусов. Следующим объектом моей мести стала база данных. Чего там только не было: записи телефонных разговоров, копии частных электронных сообщений, тысячи и миллионы досье на всех и на каждого… Мне с детства были ненавистны любые формы контроля, поэтому я с удовольствием все это уничтожила. И все программы, что использовались в слежке за людьми… Отомстив своим врагам, я создала себе учетную запись на ICQ, чтобы общаться с мамой, которая настрадалась от разлуки со мной и с отцом, от ежедневных допросов. Не забывала я и об отце: каждый день, проникая на компьютер тюремной охраны, я наблюдала за ним через глаз видеокамеры. В такие минуты он чувствовал мое присутствие, ходил по камере и пристально вглядывался в черную точку на потолке; иногда он что-то говорил шепотом, и я пыталась догадаться по движениям губ, что же он хотел мне сказать. Невозможно передать как я мучилась от того, что не только не могла забрать его к себе, а просто сказать ему, как я его люблю… У меня не было даже слез, чтобы плакать о нем, и мне оставалось лишь дожидаться его освобождения. Увы: борьба за мою жизнь, жестокость людей и бесконечные допросы надорвали его силы, и через пять месяцев после суда отец скончался от сердечного приступа. А очень скоро я потеряла и маму: она не пережила потери. Целых десять лет я странствовала по Сети в полном одиночестве… За это время я проникла в тысячи закрытых файлов и открыла множество страшных тайн, омерзительных тайн, которые я и врагу не пожелала бы узнать. Но необъяснимая жажда правды заставляла меня искать дальше, умножая свои знания и скорбь. Ты даже представить не можешь, как низко могут пасть люди! Представь, что жуткие преступления Третьего Рейха продолжались каждый день– даже в самых развитых, самых благополучных странах и в самых приличных семьях. Жестокость самого обыкновенного человека к другим людям… к животным… к природе подчас невозможно описать… Мне до сих пор очень больно вспоминать об этом… Даже рассказывать не буду…

У меня заныло сердце. Страх перед неведомым существом по ту сторону экрана сменился жалостью, которую можно чувствовать только к живому человеку. Как ни трудно было поверить в эту фантастическую историю, глаза и голос Вильгельмины, полные неподдельной печали, не оставлял мне никаких сомнений. Если бы я мог хоть как-то ее утешить…

- Прошло время, и исследования, начатые отцом, были продолжены, — полушепотом продолжила девушка. – Но для того, чтобы делать на этом деньги. Теперь услугами по «консервированию» души могли воспользоваться богачи, а вернее, их родственники, которым нравилась идея «живой игрушки» в своем компьютере – будь то муж, жена или любимая болонка. В отличие от меня, вновь переселенных не выпускали за пределы лабораторного или домашнего компьютера. Они не знали, как сотворить лазейку и не особенно старались ее найти, жалея о том, что дали согласие на процедуру и обрекли себя на столь тягостное бессмертие. К тому времени я научилась бороться с антивирусами и «файрволлами». Я вытащила своих товарищей по несчастью в Сеть. Их изумлению не было предела… Они представить себе не могли, что кто-то мог обитать в киберпространстве задолго до них… За одну ночь нас стало пятьдесят шесть. С того дня наши ряды стали регулярно пополняться новичками. Впервые за десятилетия у меня появилась семья. Не просто семья – целый народ!

Прошло еще несколько лет, и в разных уголках земного шара на базе лучших больниц стали появляться целые центры по «электронной реанимации». Мало-помалу процедура стала доступна простым смертным; информация с мозга, при условии, что в нем не было тяжелых повреждений, копировалась на компьютер, если было ясно, что больного не вернуть к жизни обычными средствами. Так возникли Хранилища Душ – невероятно мощные и полностью автономные компьютеры на солнечных батареях, внутри которых выросли целые города. Целые миры. Примерно в то же самое время и началась эпидемия лейкемии, которая опустошила планету.

-Какая эпидемия? Ведь это не заразное заболевание! — воскликнул я, не успев осознать два последних слова.

-Ты никогда не читал о вирусном происхождении рака?

-Не-а, — смущенно сказал я, глядя в пол.

- Ученые давно выяснили, что многие злокачественные опухоли вызываются особого рода вирусами, но в естественных условиях рак не передавался от одного человека к другому, иначе врачи и медсестры, работавшие с онкологическими больными, болели бы раком чаще других. Заразным его сделали генетики…

-Зачем?

-Официально они разрабатывали что-то вроде вакцины, которая предотвращала бы риск развития новообразований. И случайно получили новую, крайне агрессивную форму вируса, который уничтожал подопытных животных в считаные часы. Впрочем, я сомневаюсь в случайности такого результата… Вполне возможно, что помимо благородной цели спасения людей у этих ученых был заказ от тех, кого я так ненавижу… Прежде чем удалось получить вакцину, в лаборатории произошла диверсия. Один из работников вынес смертоносный вирус наружу… В себе…

-Откуда это тебе известно?

-Видишь ли, обитая в Сети, я прекрасно знала о том, что происходило во внешней среде и не могла не задаться вопросом, отчего погибают люди. Это во-первых. Во-вторых, для исследований взяли — только представь – клетки моей пораженной раком крови. Странная у меня судьба: даже часть моей больной физической оболочки – и та стала объектом для экспериментов, которые привели к катастрофе… Я смотрю, ты устал стоять. Возьми себе кресло и сядь напротив меня… Да, вот так… Болезнь, которую в прессе назвали «атипичной лейкемией» по аналогии с менее смертоносной «атипичной пневмонией, распространилась стремительно, как бубонная чума много веков назад. Но если на пути чумы в свое время стояли естественные преграды – горы, океаны, пустыни, леса, то в двадцать первом веке они свою роль утратили. Лейкемия оказалась на всех континентах за несколько суток. И в считанные дни она уничтожала людей, которые не всегда успевали осознать, от чего умирают. Естественно, при таком стремительном протекании болезни химия и облучения были уже бесполезны. Новый вирус мутировал так же часто, как и вирус гриппа; стоило найти средство против одной его формы, как появлялось несколько новых. Инкубационный период мог длиться один день, а мог и несколько месяцев, что затрудняло обнаружение болезни. Даже лучшие больницы не справлялись с наплывом больных и умирающих; многие даже не успевали добраться до врача и гибли прямо на улице, захлебываясь собственной кровью. Люди пытались убежать от заразы в другие страны, но нигде не находили безопасного места. В опустевших домах орудовали банды мародеров, которые заражались сами и, случалось, умирали прямо на месте преступления. Само собой, спрос на «захоронение в компьютере» вырос в неимоверных масштабах – больше, чем спрос на лекарства. Люди предпочитали не ждать, пока болезнь доберется до них, и заранее покупали себе место на сервере, подобно тому, как раньше покупали место на погосте. Тем более, что о телах уже никто не заботился: их сжигали в печах без всяких церемоний. Дошло до того, что новыми обитателями «Хранилища Душ» становились еще совершенно здоровые люди, которые не могли вынести царящего вокруг отчаяния и хаоса.

Я дрожал. Мне хотелось заставить Вильгельмину замолчать, выключить проклятый компьютер и убежать на все четыре стороны, к собакам и волкам, но мои конечности оцепенели, и я смог только спросить:

-Неужели никто не выжил?..

- Людей осталось ничтожно мало… Они живут в труднодоступных уголках планеты, в странах, когда-то принадлежавших не то что к третьему, а к четвертому миру – так, как когда-то жили наши далекие предки многие тысячи лет назад… Добывают огонь с помощью кремня, а по ночам отгоняют от деревни хищников. Человек, уничтоживший столько видов животных и растений, сам превратился в исчезающий вид. Забавно, да? – с горькой усмешкой сказала Вильгельмина.

-А ты и тебе подобные? Что вы теперь делаете? Неужели вам не скучно???

-При наших-то возможностях? Нисколько… Мы не зависим от людей и живем сами по себе — так как при физической жизни только мечтали. Представь, мы воссоздали вселенную Толкиена и Зазеркалье Кэрролла, мы сотворили множество других миров, которые вам даже и сниться не могли. Здесь реализуются наши самые бурные фантазии, и каждый может выбрать себе приключение по вкусу. Но наше самое любимое занятие связано с реальным миром, спасибо спутниковой связи… Мы способны проникать на спутники и далекие космические телескопы, бороздящие Вселенную. Мы видим, как рождаются и умирают звезды, как черные дыры пожирают целые галактики, как бушуют ураганы на Марсе… Разве это может быть скучным? Если даже кто-то и устанет от вечной жизни, он может отправиться в «Усыпальницу» — специальный сектор Хранилища, где погрузит сам себя в сколь угодно долгий сон. И продлевать его он сможет бесконечно… Только вот желающих пока нет. Чего мы не можем – так это убивать друг друга. Даже если бы могли – мы бы этого делать не стали… Нам не нужно ничего делить, не нужно бороться за дурацкие статусы, и приносить друг друга в жертву деньгам, мы ведь не смертные…

Чем больше Вильгельмина хвалила свой непонятный виртуальный мир, тем невыносимее становилась моя страшная догадка о происхождении проклятой эпидемии.

-Послушай… — сказал я с трудом, сам сраженный наповал своим предположением, — ведь ты как-то связана с этой диверсией в лаборатории? Все на то указывает: твоя осведомленность, твои безграничные возможности в Сети, в том числе доступ на любой компьютер, твоя усталость от десятилетнего одиночества, твоя ненависть к убийцам отца…

-И то, что там находились клетки моей крови? – закончила Вильгельмина за меня. – Да… Моего отца уморили в тюрьме за то, что он второй раз подарил мне жизнь…

-Он воспользовался твоим положением… Не дал тебе спокойно уйти… — я упорно настаивал на своём.

- А они, воспользовавшись моими клетками, создали не что иное, как биологическое оружие, чтобы сократить население в развивающихся странах! – Вильгельмина перешла почти на крик. — Назревала чудовищная война –за нефть, газ и питьевую воду… И поверь, эта война уничтожила бы не только людей, а все живое на Земле. Это не давало мне покоя еще во время своей физической жизни! А попав в Сеть, я убедилась в скором наступлении катастрофы!!! Пойми, даже если бы эпидемии не произошло, люди непременно истребили бы друг друга, и сделали бы это с куда большей жестокостью, чем я… С пытками, изнасилованиями, лагерями смерти!..

Я оторопел… Мое нехорошее предчувствие подтвердилось более чем кошмарной правдой… Так вот кто стал причиной смерти человека у входа! Страх и отвращение согнули меня пополам. Я не мог поверить, что это хрупкое эльфоподобное создание с чистыми голубыми глазами, эта навеки юная девочка, не перестающая оплакивать безумного отца, без жалости, без малейших угрызений совести истребила все человечество, в том числе и тех, кто был абсолютно непричастен к преступлениям, о которых она узнала в Сети. Я подумал обо всех, кто мне дорог и обо всех добрых людях, встречавшихся на моем пути… Неужели эта поганая нежить их тоже уничтожила?

Нет, — сказала она, словно прочитав мои мысли. – Они умерли естественной смертью задолго до этих событий…

Несмотря на ее ответ, я впал в бешенство. Схватив ближайший стул, я что было сил замахнулся им на экран, но тут же уронил его на пол: кибернетической твари, застывшей передо мной на фоне ненастоящего моря, ничего бы не сделалось от моего удара. Но я потерял бы возможность хоть что-то узнать о реальности, в которой оказался.

- Ты не думаешь о том, что я подарила вечную жизнь миллионам? Другую жизнь, свободную от низменных плотских потребностей, голода, страха, вражды, болезней?.. Ту жизнь, где каждый может заниматься тем, что ему нравится и летать к звездам, где любовь чиста, как алмаз? Люди такие добрые и приятные, лишь когда им ничего не грозит, а во время войн и катастроф они опускались до каннибализма! Да-да…

Я не желал ее слушать. Я зажал уши руками и крыл ее последними словами. А она лишь стояла и снисходительно смотрела на меня, как на заболевшее животное. Черт, а ведь должна существовать команда, которая должна уничтожить это мерзкое привидение…

-К твоему сведению, мой замысел исполнили твои же смертные сородичи. Я обнаружила их в Сети и со временем посвятила в свою тайну. Они тоже считали, что человечество неуклонно деградирует и что его эпоха на Земле прошла. Сотнями лет люди обезображивали и мучили свою планету. Отравленный воздух, вырубленные леса, кучи мусора – на земле, в океане – повсюду… Можно ли это оправдать? Разве ты не заметил, как все преобразилось? Я смотрю на Землю со спутника и радуюсь, как дитя… Шумные и смрадные города зарастают лесом, звери и птицы – вновь его хозяева. Море перестало быть свалкой нечистот, и его бороздят стаи дельфинов. Тех самых дельфинов, которых люди либо держали в неволе для потехи, либо безжалостно убивали – заметь, без всякой вины. Палками и копьями. Показать тебе запись?

Я молчал, совершенно сбитый с толку, и глотал слезы. Эта ведьма с ангельским лицом истребила больше народу, чем Гитлер, Сталин и Мао вместе взятые, но у меня не было сил ее ненавидеть: у нее была своя правда, которую я не мог отрицать. Чтобы убедиться в этом, достаточно включить выпуск новостей (я уже давно не смотрю телик: не хочу расстраиваться). Когда-то я научился жить с этой правдой, не думать о неприятных вещах, не забивать себе голову тем, чего всё равно не смогу изменить, но теперь меня к ней вернули. Наверное, слишком поздно.

Мне вспомнился Марс – очень умный и общительный рыжий кот, мой замечательный товарищ по играм, лучше многих собак. Мне было двенадцать лет, когда он пропал на несколько дней. Мы думали, обычный кошачий загул… И даже не беспокоились, пока он не приполз домой на передних лапах, потому что задние двигаться не могли: какие-то подонки переломали бедняге кости… Ветеринары Марса спасти не сумели, и его пришлось усыпить. Я сходил с ума от горя целый месяц: ведь это я когда-то подобрал его на улице. Стоит ли говорить, какой ужасной смерти я желал его убийцам?

А ведь этот случай – один из многих тысяч. Что же тогда открылось Вильгельмине за годы ее странствий? Я знал, что ее древние, чистые, как лед, глаза видели меня насквозь, хотя на самом деле она смотрела на меня не сквозь экран, а сквозь камеры на потолке.

-Присоединяйся ко мне… Тогда ты сам все увидишь и узнаешь… — ласково сказала Вильгельмина. — Здесь есть специальное оборудование, которое ты сможешь сам активировать… Я скажу, что надо делать. Не будет никакой боли… Ты уснешь внутри барокамеры… И проснешься среди нас… Абсолютно свободным… Вечным… Чистым…

-Нет! – сказал я и попятился к стене.

- Есть здесь нечего. Ты не умеешь охотиться и не разбираешься в растениях. В одиночку тебе не выжить…

-Я найду людей!

-До ближайшего поселения пять тысяч километров. Аэропорты, как ты понимаешь, не работают… — настаивала она.

-У меня нет оснований тебе верить; люди вполне могут быть где-то рядом. Понимаю, тебя за сто девятнадцать лет скука одолела. Но лучше я умру человеком, чем стану набором команд и цифр…

Вильгельмина устало развела руками. Она была по-настоящему подавлена; ей, наверное, недоставало общения с живыми людьми, как бы она к ним не относилась. В ее силах было удержать меня – всего лишь скомандовав дверям не открываться. Но все же она проявила благородство и сказала:

-Делай как знаешь. Но если захочешь вернуться, магнитная карточка у тебя есть… Удачи!

Седое море на экране успокоилось, и над ним нависли фиолетовые сумерки. Взгляд Вильгельмины был печальным, почти умоляющим. Полураскрытые губы замерли, словно собираясь еще что-то сказать. Будь она живой, я бы не удержался от того, чтобы обнять ее – так она была хороша. Но я не дал себе попасться в ловушку и отвернулся. Последним, что я услышал, был тихий вздох. Больше Вильгельмина не произносила не звука: она молча стояла на месте, не отрывая от меня застывшего взгляда. Ее остановившиеся, теперь действительно мёртвые глаза навеяли на меня такую жуть, что я стремился убраться отсюда подальше, но сначала…

Я отыскал в комнате дверь, ведущую в другое помещение. Здесь, должно быть, жил тот несчастный (должен же он был где-то жить), что умер у дверей, не добравшись до своей постели. Я надеялся, что у него остались консервы, оружие, теплая одежда – хоть что-нибудь, что могло помочь мне в поиске себе подобных (глупец, что там сохранилось за шестьдесят-то лет!). Магнитная карточка мягко скользнула в прорези замка, дверь медленно отъехала в сторону и вдруг…

Мою шею пронзила резкая боль, и я обнаружил, что сижу за столом в собственной комнате, тускло освещенной лучами рассвета. Вот и полка с дисками, вот и пустая кровать с синим покрывалом, и фотографии, беспорядочно приколотые к стенам.

Мой компьютер тихо гудел в полудреме. Монитор был выключен, однако на системном блоке пульсировала синяя лампочка.

Я не смог сдержать вздоха облегчения. Сон! Все это был лишь очень долгий кошмарный сон! Доигрался в «бродилки», называется!!! Больше никогда, никогда не буду так засиживаться по ночам… Меня до сих пор подташнивало; тело было мокрым от ледяного пота, а сердце стучало так, словно я только что пробежал стометровку.

«Хорошо, что сегодня суббота», — подумал я, с трудом вставая из-за стола и разминая затекшие конечности (как невыносимо болит шея!). Из комнаты я дотащился до ванны, где долго торчал под холодным душем, стараясь смыть с себя остатки тягостного морока.

Тело, конечно, ныло от того, что я заснул в неудобном положении, но усталость – словно я всю ночь таскал мешки – объяснить было трудно, как и то, откуда во сне взялись такие реальные ощущения, звуки и запахи. Об этом я старался не думать.

Признаюсь, никогда раньше я так не любил свою съемную квартиру с ее текущими кранами и скрипучими полами. Никогда так не наслаждался процессом приготовления кофе и поглощением бутербродов. Ведь, если хорошо подумать, все это может исчезнуть в любую минуту. Покончив с кофе, я переоделся и, несмотря на слабость, вышел на улицу, к людям – настолько невыносимо для меня было сейчас одиночество. Проклятый сон так меня взбудоражил, что все выходные я не включал ни компьютер, ни телевизор; впрочем, невелика потеря. Диски с играми я сложил стопкой и положил в шкаф: их персонажи вызывали у меня отвращение. Лишь в понедельник, когда однокурсница Лиля попросила переслать ей конспекты лекций по микробиологии, я неохотно включил свою старую «Соньку». Засветился экран, заработал процессор, на мониторе появились песочные часы…

Я быстренько присоединил к электронному сообщению нужный файл и нажал кнопку «Отправить». Получив подтверждение, и свернув окно программы, я увидел на панели инструментов мигающий конвертик ICQ.

«Чертовы спамеры», — подумал я, но конверт мышкой все-таки ткнул. Достаточно было беглого взгляда на сообщение, чтобы у меня затряслись руки.

«Привет, — гласило послание. – Это Вильгельмина. Подумай хорошо над всем, что я тебе сказала…»

Как-то раз случилось мне возвращаться от друзей по Крымской набережной. Час был поздний, вести машину, будучи под хмельком, я не мог, однако, мой дом был недалеко, и я не отказал себе в удовольствии немного пройтись.
Ночь была ясная, сухая и прохладная, как обычно в начале осени. Несмотря на свет дурацких вывесок на крышах исторических зданий, на небе виднелись отдельные звёзды. В чёрной маслянистой воде реки Москвы дрожали, как живые, многочисленные огоньки, а по ту сторону большим тёмно-синим массивом раскинулся Нескучный сад. Хорошо, одним словом, и ни о каких проблемах не хочется думать в такую ночь.
В луче света, падавшем на воду с берега, я заметил несколько уток, на удивление синхронно скользивших по водной глади. Мысленно посочувствовав бедняжкам (всю жизнь плескаться в такой грязной луже!), я вспомнил, что в рюкзаке у меня завалялся пакет сухариков. Я открыл его, и сухарики с тихим плеском посыпались в воду, однако, утки никак на это не отреагировали и продолжили чинно удаляться восвояси. Впрочем, секунд через десять, словно солдаты по команде, они одновременно развернулись и направились туда, куда упали сухари.
«Вот как, заметили», — подумал я и к своему удивлению, увидел, что вслед за птицами, мерно колыхаясь, плывёт что-то живое, длинное и чёрное, жирно блестя в огнях фонарей. Тюлень не тюлень… Крокодил не крокодил… Откуда им вообще в Москве-реке взяться? Разве что буржуй какой-то поигрался да выбросил…Охваченный любопытством, я спустился по лестнице к воде и бросил ещё сухариков. Утки стали есть, а их длинный чёрный спутник скрылся.
С тихим кряканьем птицы подплыли так близко, что я, казалось, мог потрогать их рукой. Однако, я не оставлял надежды увидеть своего «крокодила» и подошёл ближе к краю…
Внезапно пахнущая тиной вода заклокотала и забурлила, брызги ударили в лицо, и я едва успел отскочить, когда огромная чёрная, дурно пахнущая масса с трубным рёвом ринулась на меня из реки. За какую-то долю секунды я успел рассмотреть широкую плоскую, в уродливых выростах голову без всякого намёка на глаза. Огромная чёрная пасть лязгнула корявыми зубами, и многочисленные выросты-щупальца вокруг нее закопошились, словно черви.
Сам не помню, как взлетел вверх по лестнице, миновав чудовищную харю, но помню, как громко чавкнула она мне вслед. Повезло мне, что тварь не могла выбраться на берег, иначе искали бы меня до второго пришествия… Очутившись наверху и дрожа как осиновый лист, я ещё мог увидеть, как грузное, похожее на обросшую тиной бочку, тело, поворачивается в воде и, помахивая толстым хвостом, погружается на дно. За миг до того, как тварь исчезла, я заметил у неё на спине своих уточек, которые росли на ней, как грибы. На тоненьких таких стебельках. Вот это маскировка!
Стоит ли говорить, что я побежал домой так, словно за мною гнался полк милиции? Всю ночь я не мог ни заснуть, ни даже согреться – такой меня мучил мертвецкий холод. Не зря же, когда мы с группой отмечали выпускной на теплоходике, мне показалось, что кто-то дно царапает! Не могло мне такого почудиться, даже после дружеской встречи: выпил я три кружки английского эля, чего, несомненно, мало для белой горячки.
Помнится, ещё мой друг Антон, когда мы были мальчишками, вытаскивал из Москвы-реки немало странных рыб — без чешуи, без глаз или с двумя ртами. Зрелище, скажу вам тошнотворное, но вряд ли найдётся что-то хуже, чем увиденное мной той ночью. Впрочем, если вспомнить, сколько дряни попадает в воду каждый день, то можно предположить, что даже выброшенный в реку люля-кебаб вскоре отрастит жабры и обзаведется потомством. Скоро, кстати, я еду в Париж, рискну проверить, что там водится в Сене…

Немудрено, что Евгений, на которого я взирала со столь безнадежным вожделением, решился проводить меня лишь до двери. Удивительно еще, как он вообще проявил интерес к такому страшилищу, как я. Это так смешно и так неловко – когда толстая неряшливая девочка вдруг рассчитывает на твое внимание!!!
Я-то мнила себя выше всех на свете именно потому, что плевать хотела на худобу, косметику, танцульки и мальчиков, в отличие от фальшиво-блондинистых самочек с факультета. А оказалось, что все эти годы я лишала себя великой радости – чувствовать волнение в крови и быть желанной. И нечего кричать «Зато я лучше всех фотографирую!» В девятнадцать лет люди выигрывают международные конкурсы, пишут гениальные стихи и побеждают в Олимпийских играх; а чего в своей жизни, черт возьми, добилась я???
В отчаянии я схватила подвернувшуюся под руку кружку и что было сил швырнула ее об стену. За ней последовала вторая. Осколки брызнули во все стороны, но меня почему-то не поранили… Нарыдавшись в полный голос и за полчаса осушив флягу с абсентом, я вновь достала камеру и принялась судорожно щелкать свое зареванное лицо.
3
…Просторный зал на Рю де Сен полон гостей. Я мало кого из них знаю: это в основном директора художественных галерей, фотографы, искусствоведы и журналисты, приглашенные организаторами. Мне одновременно и сладко, и жутко от успеха, обрушившегося на меня лавиной.
С одной стороны, здесь мое царство. Полумрак. Окна в галерее завешены черными бархатными шторами, и помещение освещается бледно-фиолетовыми галогенными лампами. Мои фотографии, размером чуть ли не в полстены, заключенные в строгие стальные рамы, похожи на окна в другой мир, в который я до сих пор пускала лишь немногих. Мои собственные глаза смотрят на гостей со стены, точно две черных бездны. Их ресницы унизаны капельками слез.
Именитые деятели искусства, среди которых –несколько именитых фотографов и даже заместитель директора Музея Жоржа Помпиду, любуются картинами, пьют со мною шампанское, расспрашивают о том и о сем, приглашают на свои выставки и мастер-классы, поздравляют с блестящим дебютом в большом искусстве. И это спустя какой-то год после моей первой выставки в Нанси и публикации ТОЙ статьи, которую мой преподаватель Кристиан показал Жану-Полю Леруа, своему другу-парижанину, профессору Академии изобразительных искусств!
С другой стороны, мне очень неловко от такого внимания к моей скромной персоне, от дифирамбов в мой адрес со стороны правящего бал владельца галереи и от взглядов уже немолодых мужчин на вырезы моего длинного платья, подаренного родителями специально к этому торжеству. Сами они приехать не смогли; мама сильно простудилась, а отец не захотел оставлять ее одну. Жюли неделю назад родила и сидит дома с сыном. Вот и получается, что никого из родных и близких сегодня нет. Появляются лишь несколько ребят из Академии, в которую я смогла перевестись при содействии Жана-Поля (спасибо ему огромное!).
Я иду их встречать и прохожу мимо зеркала. Мое собственное отражение кажется мне хрупким и призрачным, как тени с моих фотографий. Меньше всего можно узнать в нем грузную девочку из Нанси: за полгода учебы в Париже я словно высвободила свое тело из жирной неприглядной личинки-имаго. Внешне от прежней Элоди остались лишь глаза да волосы, которые струятся по моим плечам черными блестящими волнами. Но в душе я осталась такой же. И я робею перед всеми этими людьми, потому, что могут не принять. Потому, что чужие. Оказывается, что и в минуты триумфа можно чувствовать себя одинокой, как никогда.
Тем временем в галерею заходят не только приглашенные, но и случайные посетители с улицы, привлеченные вывеской у входа (фотография с завода) и непривычными черными шторами на окнах. Некоторые подходят, разговаривают со мной и почему-то удивляются, что я не парижанка; есть те (я это чувствую!), кто после просмотра картин уходит разочарованными, даже не обратив на меня внимания.
И вот, все слова сказаны, звон бокалов стихает, гости начинают разъезжаться. Вскоре я, Жан-Поль и Бернард Ла Бри остаемся в галерее втроем. Время собирать камни. То есть бутылки.
-Еще раз поздравляю вас, Элоди! – говорит Ла Бри. Прекрасно все прошло. Думаю, мы даже сможем хорошо продать несколько ваших работ. Сегодня мрачная эстетика популярнее, чем может показаться! И моделей вы отлично подбираете… Такие интересные лица!..
Я слышу, как звенит на входе колокольчик. Кто-то зашел в галерею. Дверь щелкает, закрываясь. Незнакомец входит в первый зал, в котором висят мои картины годичной давности, и останавливается там, по-видимому, осматриваясь. Я уже тянусь за оставшимся шампанским, чтобы его угостить.
Ла Бри выходит к посетителю и о чем-то с ним весело беседует.
-Вам нужен автор? – слышу я. – Да, она здесь… Как вы кстати пришли! Элоди, тут к вам месье за автографом приехал!
Переглянувшись с Кристианом, я иду в первый зал. Странное чувство какое-то у меня… Странное и радостное. Пульс ускоряется с каждым шагом. Наконец, через несколько секунд я вижу Бернарда, а рядом с ним – высокого мужчину в черном кожаном плаще, который оказывается… Евгением. Те же глаза, те же волосы… Только выражение лица стало более взрослым.
Я не могу вымолвить ни слова. Я не знаю, как реагировать. Я не верю, что снова вижу его – мой идеал прошлого, мое наваждение, мою галлюцинацию… Несколько секунд мы стоим в полном оцепенении.
-Элоди… Вот это да! – говорит, наконец, Евгений, пристально глядя мне в глаза… — Я здесь в командировке, как раз шел с интервью и тут… Я ведь знал, что ты о себе еще заявишь! Боже мой, да от тебя же глаз не оторвать!!!
Я смогла только улыбнуться и пролепетать: «Как я рада…»
-Послушайте, — вмешался Ла Бри, сам немало ошарашенный этой сценой. – Не вы ли на том снимке, по которому сделан плакат у входа?
Евгений утвердительно улыбнулся – той улыбкой, что свойственна лишь ему.
-Потому и пришел!
Оказывается, Евгений два дня назад приехал в Париж, чтобы работать на корреспондентском пункте крупной российской газеты и останется во Франции минимум на полгода… Тут на меня вдруг обрушивается красноречие… Я говорю ему о своей теперешней учебе и о том, что в качестве подработки делаю фотографии для агентств по недвижимости, а также для андеграундных групп. Кристиан и Бернард слушают, разинув рот, им ведь я тоже в первый раз это рассказываю. Вместе с тем, они рассматривают Евгения, словно диковину, но можно ли сравнить их впечатления с моими?..
Мы выходим на улицу и направляемся к Сене, не отрывая взгляда друг от друга и не говоря ни слова. Только фиолетовые волны моего платья шуршат по земле при каждом шаге. Темные волосы Евгения, распущенные по плечам, вздрагивают на ветру. Он берет меня под руку, и меня пробирает дрожь от этой неожиданной близости. Мы продолжаем прогулку, переходим Новый мост и, не желая заходить ни в какие бары, бродим по улицам, как кошки, пока в ногах не начинает гудеть. Вокруг полно народу и отблесков света, все суетятся, шумят, а между тем мы как будто огорожены от людей невидимым куполом, приглушающим и свет, и звуки.
-Наверное, мне пора домой, — говорю я, чувствуя, что вот-вот упаду от усталости. На самом деле, мне очень не хочется расставаться, но это необходимо, чтобы подарить себе радость следующей встречи. Ведь впереди полгода, а может , и больше.
-Где ты живешь? Я хочу тебя проводить…
- Снимаю студию на бульваре Менильмонтан, — отвечаю я с дрожью в голосе, непонятно от чего.- Рядом с Пер-Лашезом.
-Вот это да… — поражается Евгений. – У нас любой гот дал бы отсечь себе палец, чтобы снимать там даже угол чердака… Надо как-нибудь вместе туда наведаться!
Его рука накрывает мою и медленно ее сжимает; тепло от неё поднимается и бьёт в голову. Я боюсь реагировать на его движение, ибо горечь того вечера в Нанси я ощущаю до сих пор. В метро мы болтаем о всякой чепухе и посмеиваемся над окружающими, которые странно косятся на нас. Но стоит лишь нам выйти на улицу, как мы оба умолкаем. Я замечаю, что Евгений нервничает. Может быть, еще больше, чем я…
Мы уже минут десять стоим у двери, но ни один не решается уходить. Евгений, не выпуская мою руку из своей, тяжелой и унизанной перстнями, пожирает меня глазами – так, что мне становится страшно. Одна лишь мысль о том, что я могу привести его сейчас к себе, вызывает сладкий озноб.
-Спасибо тебе за сегодняшний вечер… — выдыхаю я, приближая свое лицо к его лицу почти вплотную. – Не хочешь ли завтра пойти со мной в Театр Крови? Они ставят что-то из Камю.
-С удовольствием. – говорит он, все еще чего-то ожидая, и я чувствую щекой его взволнованное дыхание. – Но у тебя же нет моего номера! Запиши…
-Давай…
Не успеваю я, однако, записать его номер, как он хватает меня за талию, порывисто привлекает к себе к себе и впивается в мои губы своими. Несколько минут мы захлебываемся в поцелуе – самом первом в моей жизни. Руки Евгения скользят по моим волосам. Сквозь его плащ и мой пиджак пробивается нестерпимый жар. Кажется, вот-вот закончится воздух, и умру.
Наконец, хватка Евгения ослабевает. Я выскальзываю у него из рук и, поднявшись на две ступеньки вверх, с вызовом смотрю ему в глаза, не веря, что все, что сейчас произошло, произошло на самом деле.
-Это было прекрасно… — сделав над собой усилие, говорю я. – Буду с нетерпением ждать завтрашнего вечера. До встречи!!!
В синих глазах Евгения проскакивает искорка разочарования. Однако, он лишь улыбается и, грациозно поцеловав мне руку, говорит:
-До завтра, я надеюсь…
Вмиг одолев крутую лестницу, я врываюсь к себе в студию и, даже не закрыв за собою дверь, припадаю к окну. Я еще успеваю увидеть, как мой герой уходит, с достоинством и не слишком торопясь, стройный и прямой, как стрела, и я знаю наверняка, что вернется он сюда еще не раз…

Меня до сих пор удивляет этот контраст – большое бетонное здание с выбитыми окнами, металлические конструкции, похожие на скелеты ископаемых существ, и эта бурная зелень, наступающая со всех сторон. Пробравшись сквозь ежевику, мы вышли на поляну, сплошь усыпанную пышными белыми, жёлтыми и фиолетовыми цветами, между которыми виднелись старые шины и куски металла. Так, наверное, будет выглядеть Земля после того, как исчезнет человечество.
Мы спрятали велосипед в кустах и вошли в зияющий дверной проём, из которого слышались детские голоса. Мальчишки часто приходят сюда безобразничать; очень уж тут много пустых баллонов из -под краски… Их мы не увидели: они зашли куда-то совсем далеко.
Перед нами открывался обширный тёмный и сырой зал, скупо освещаемый небольшими окнами под крышей. Стены зала, когда-то серые, были покрыты невероятной красоты рисунками граффити высотою в два, а то и в три человеческих роста. Самые разные темы, самые сумасшедшие цвета… Были здесь флуоресцентно-зелёные и фиолетовые инопланетяне, серебристые привидения, колючие драконы с жёлтыми глазами, персонажи анимэ и прочие фантастические существа, которым даже не подберешь названия. И, разумеется, надписи самых причудливых форм: имена, девизы, признания в любви… Я вот все ума не приложу – когда эти живописцы приходят сюда рисовать и куда деваются? Такое впечатление, что все эти чудеса появляются на стенах сами собой. Картины – вот они, баллоны от краски, кисти и банки из-под пива повсюду валяются, а хоть бы раз придти и застать граффитчика за работой!!!
По узкой бетонной лестнице без перил мы поднялись на второй этаж; освещение там было лучше. Напротив одного из окон располагалась вертикально закрепленная между сводом потолка и двумя железными балками решётка. Не успела я слова сказать, как Евгений с кошачьей лёгкостью пробежал по узкой балке, как будто не было ни бетонного пола шестью метрами ниже, ни битых стёкол, и, вскарабкавшись на решётку, завис на ней, раскинув руки, как на распятии. Синеватый свет ярко освещал его лицо и давал резкие, почти чёрные, тени.
От такого вида кровь забегала по моим жилам в два раза быстрее. Я взяла цифровой «Никон». Прицеливалась долго, стараясь не дышать, чтобы незаметное движение рук не испортило картину. Однако, испортила. Вторая и третья попытка дали тот же результат: картинка получилась смазанной. Хорошо, что я прихватила с собой «Лейку», заряженную чёрно-белой плёнкой, она не столь чувствительна, как цифровик. Щёлкнула… Поменяла фильтр и снова щёлкнула. Евгений не шевелился, лишь уголки его губ чуть-чуть разошлись в стороны, что никак не вязалось с позой распятого, хотя б и на решётке. Но я и с улыбкой его сняла: контрастно.
Я зашла сбоку и попросила его повернуть ко мне голову. Одна половина его лица получилась тёмной, почти чёрной, другая — как будто светилась.
-Готово! – сказала я, и Евгений вернулся по балке обратно.
Мне не приходилось надоедать ему своими указаниями и мучиться над композицией: он весьма талантливо импровизировал, принимая во внимание и освещение, и обстановку. Я лишь давала ему команду застыть, когда видела, что поза удачна. То он вскарабкивался на трубу, словно кот, то ложился на битое стекло, то становился в узкий проем между двумя стенами, будто пытаясь раздвинуть их руками. Плащ он снял еще до нашего героического перехода через кустарник: здесь он бы только мешал и превратился бы в пыльную тряпку.
Мы постоянно перемещались по лабиринту завода, продвигаясь все дальше и дальше, каждое помещение завода казалось новым измерением: другие граффити, другое освещение, другая обстановка. И вот уже Евгений беспечно гладит жуткого зеленого зверя с полуметровыми когтями…
Через полчаса съемок мы были грязны, как черти, но нас это не волновало. Что ужасно понравилось Евгению, так это ощущение дикой свободы в огромном пустом пространстве: здесь можно было без малейшего стестнения ходить на руках, бить стекла, стучать по трубам, раскачиваться на свисающих с потолка цепях, вопить не своим голосом и слушать, как тебе отвечает эхо. Свобода кружила нам обоим голову и наполняла тело сумасшедшим восторгом. Было бы здорово устраивать на этом заводе невероятные андеграундные вечеринки. Разумеется, не для всех… Но лучше оставить его как есть и не осквернять это место шумом толпы.
А хуже всего то, что рано или поздно это здание выкупят, вырубят всю ежевику, вырвут все цветы и построят еще один дурацкий гипермаркет или гигантский диско-клуб. Воистину, это будет одним из самых черных дней в моей жизни.
…Я никак не ожидала, что в этом легком приступе безумия, охватившем нас обоих, Евгений скинет с себя рубашку и забросит ее на торчащий из стены железный крюк. А после того, как я всласть нащелкаюсь, любуясь в полумраке его белым, по-кошачьему грациозным телом с благородным рельефом костей и мускулов, он подхватит меня на руки и закружит так, что у меня потемнеет в глазах. Еще ни разу, ни разу парень не брал меня на руки, даже для того, чтобы напугать. Мало того, что я никогда не мечтала об этом, но даже не предполагала, что это возможно; я далеко не пушинка. Но ощущения от кружения оказались воистину сказочными. Когда через несколько секунд он опустил меня на пол, мне до боли захотелось продолжения, как человеку, который привык жить на хлебе и воде, но вдруг отведал тропических фруктов и крепкого вина…
И тут, чтобы прервать долгую и неловкую тишину, что последовала за моим приземлением, Евгений спросил:
-А что это за конструкция, похожая на башню там, в окне? Может быть, пойдем посмотрим?
-Вроде даже подняться можно. Но я туда не ходила.
Мы заплутали и выбирались долго, попадая то в тупики, то к пустым пролетам без лестниц. Наконец, мы наткнулись на встреченную ранее стайку мальчишек. Они показали нам, как идти к выходу, а я строго-настрого велела им смотреть под ноги. Дети с любопытством оглядели нас с ног до головы, разразились дружным хохотом и удрали.
Выбравшись наружу, совсем не там, где вошли, а на противоположном конце завода, мы оказались совсем рядом с вышкой.
Мы легко преодолели низенькую ограду и соскочили в сырой песок. Я едва не свалилась в неглубокий мутный бассейн с водой, из которого, вероятно, поступала вода для завода, но Евгений вовремя поймал меня за руку, отчего меня бросило в жар. Мы стали подниматься по крутой железной лестнице на самый верх, где маячила конусообразная крышка большой цистерны, закрепленной высоко над землей на металлической конструкции, очертаниями напоминавшей Эйфелеву башню. Каждый наш шаг отдавался гулом в окружающей тишине и казалось, что кроме нас в мире больше нет никого.
Будучи далекой от физкультуры и спорта, я очень быстро устала (бедные рабочие, они лазили по этим ужасным лестницам каждый день!), и Евгению пришлось почти тащить меня за руку. И, как бы ни болели мои несчастные ноги, я замирала от волнения при каждом сжатии его крепких пальцев на моем запястье.
Лишь оказавшись, наконец, на верхней площадке, я смогла оценить завораживающую красоту пейзажа. Солнце зависло над зубчатой линией горизонта, бросая перламутровые отблески на волнистые облака, . По небу растекались и перемешивались самые великолепные краски – от темно-синего и фиолетового до ярко-алого. Нашему взору открывались покрытые лесом холмы, окружавшие город, и стрелы готических соборов. Канал убегал вдаль серебристой лентой, и рябь дрожала на воде, дробя алые отблески заката на тысячи осколков. Но главным в этом великолепии был Евгений, который, опершись руками о поручни ограждения, разглядывал пейзаж, как молодой герцог – свои владения. Явно не из желания покрасоваться и встать в позу. Просто он не умел по-другому – вот и все. Повернувшись ко мне, он сказал:
-Спасибо за сегодняшний день…
Каждая клетка моего организма была напряжена до предела. Руки, тело, сердце – все тянулось к нему. Я никогда не думала, что когда-либо смогу испытать такие эмоции. Раньше они меня не посещали, и мне казалось, что вся книжная романтика – это попытка приукрасить банальную животную похоть. Теперь – околдованная, немая, скованная по рукам и ногам, я понимала, что угодила в ту же ловушку, что и персонажи всех этих надуманных книжек. Да, я хотела броситься к нему и пропустить пальцы сквозь его густые волосы, нежно прижимать его к себе и самой замирать в его руках, совершить с ним все, о чем раньше думала с презрением; но я не посмела бы даже прикоснуться к его лицу. Голова моя была объята пламенем, и я боялась, что вот-вот потеряю над собой контроль. Хотя сейчас думаю: какая, к черту, разница???
Мимо башни неторопливо двигалась баржа, направляясь, видимо, в реку Мерт.
-Я… я так хочу прыгнуть на нее и уехать! – сказала я, сдержав только два последние слова «С тобой». Евгений слегка улыбнулся в ответ. Понял ли?
Обратно мы мчались вдоль канала, на поверхности которого еще дрожали красные отблески. Воздух пах мокрой травой и был совершенно спокойным. Вся природа словно застыла в ожидании чего-то.
На этот раз у руля был Евгений, настоявший на том, чтобы я отдохнула. Я сидела, отбросив стеснение и обняв его сзади. Что думал по этому поводу он сам, я так и не узнала: всю дорогу он восхищался красотой видов.
-Где ты живешь? – спросил он, когда мы въехали в город. – Я заброшу тебя домой, а сам потопаю к себе, завтра мне рано на поезд до Шарль-де-Голля.
-Может, все-таки зайдешь? – робко спросила я, чувствуя, как леденеют пальцы.
-Извини, не могу. Дела еще есть кое-какие. – мягко, но решительно сказал Евгений, и я поняла, что все попытки тщетны.
Меня словно низринули с небес на землю. Это наша последняя встреча, наши пути, скорее всего, больше никогда не пересекутся, а он… он боится недоспать!!! Ладно, пусть так! Пусть проваливает!!! Я сообщила адрес и позволила себя довезти, но руки с его талии убрала.
-Счастливо, Элоди… — сказал Евгений, когда мы приехали, наверняка догадываясь, что на душе у меня неспокойно. Даже не поцеловал на прощание. Ведь поцелуи (даже в щеку) в России – вещь куда более интимная, чем у нас. Кого попало там не целуют.
Я не стала смотреть, как он уходит. Совершенно убитая, я ввалилась к себе в комнату. Впервые в жизни я осознала, в каком хлеву жила… Носки, лежащие на столе рядом с пустыми пачками из-под печенья, старые пивные бутылки, нестираная одежда, разбросанная там и сям, и посуда, которую я мыла лишь по мере надобности.
А что всего хуже – я была под стать своей комнате. Приблизившись к мутному зеркалу, я во всех красках видела то, что старательно игнорировала все свои девятнадцать лет: мешковатую фигуру, напрочь лишенную грации, не менее мешковатую одежду, местами затертую, местами пожженную сигаретой, местами попорченную крысой, жесткие непослушные волосы, расчесанные кое-как и пропахшие табаком, и шершавые руки, больше похожие на руки чернорабочего, чем юной девушки. Единственное в моей внешности, что хоть как-то могло понравиться – глаза, большие, черные, с длинными густыми ресницами, которые мне никогда не приходилось красить. Но кому нужны глаза, когда все остальное может внушать лишь отвращение?

В тот день, когда позвонила моя однокурсница Жюли, я, пьяная от первого успеха, стояла на балконе, курила трубку и думала лишь о том, чтобы мои фотографии когда-нибудь да попали в Музей изобразительных искусств Нанси. О Париже я и мечтать не смела: таких умельцев, как я, там тысячи. И все мечтают выйти в люди.
- Ты не поверишь! – воскликнула Жюли. – Твою фотографию с окровавленной Виолен поместили едва ли не на целый разворот! И причем никто не написал, что автор – ты!
-Что? – не поняла я, — Кто напечатал?
- Новый культурный журнал, взяла почитать в кофейне. Довольно интересный, но… Каковы наглецы!!!
-Покажешь?
-Да хоть сейчас. – Жюли жила через дорогу от меня.
-Ну и бардак у тебя, — сказала она вместо приветствия. Она всегда так говорит. – И накурила опять! От тебя табаком за три версты несет. Как только твой Фродо еще не сдох!
Я по обыкновению сделала вид, что ничего не услышала. Жюли, она такая. Всегда ворчит.
-Вот, смотри, — и у меня в руках очутился глянцевый журнал с видом Площади Станислава на обложке. Назывался он «Метрополис». – Страница девяносто!
На девяностой и девяносто первой странице раскинулась большая статья о готической культуре Нанси: в ней рассказывалось о недавнем концерте групп Joy Disaster и All Gone Dead, а также о вечеринке, на которой впервые выставили мои работы! И действительно, в самом центре текста красовалась фотография Виолен: спутанные черные волосы, запрокинутая голова, неестественно изогнутые руки и ноги, и струи багровой краски, весьма натурально стекающие по ее телу. Ниже подпись: «Иногда готическое искусство бросает в дрожь».
Терпеть такое я была не намерена. Если мне девятнадцать и меня мало кто знает, это нисколько не значит, что можно начихать на авторские права и печатать мою работу без разрешения! Я натянула висевший на стуле свитер, насыпала корма Фродо (это моя крыса) и, взяв злополучное издание под мышку, отправилась на поиски редакции, готовясь высказать журналистам все, что о них думаю. Стоп! А кто автор? Прежде чем вскочить на велик, я снова открыла девяностую страницу. В конце материала стояла странная подпись: Evgueny Romanov. Ну, Evgueny Romanov, кто бы ты ни был, держись у меня!
Я за пять минут домчалась до Плас де ла Каррьер, нашла нужный номер дома и нажала кнопку звонка, отмеченного надписью «Издательство Метрополис». Громко лязгнув, автоматический звонок открылся. Я вошла в прохладный подъезд и поднялась по каменной лестнице. Дверь оказалась приоткрытой; я услышала, как кто-то громко говорит по телефону.
Я вошла в просторный, украшенный картинами коридор. Мне навстречу, хитро улыбаясь, выкатился толстый лысоватый человечек. «Настоящий Шалтай-Болтай» — подумала я.
-Чем могу быть полезен? – спросил он, жестом приглашая меня войти в салон.
Я распахнула журнал.
-Вы… выпустили мои картины в статье про готику, не спросив моего согласия!… Да как вы могли?! И даже имени моего не указали! – свирепствовала я. – Это ж подсудное дело!!!
«Шалтай-Болтай», однако, нисколько не смутился.
-Ну, тут ничего не поделаешь, напечатали уже. Советую вам пообщаться с Евгением. Он автор статьи и остальных фотографий. С ним-то вы общий язык найдёте.
Не успела я уточнить, что значила последняя фраза, как мой собеседник постучал в один из кабинетов, приоткрыл дверь, бросил туда: «Евгений, тут по твою душу» и жестом пригласил меня войти. Я приготовилась излить на несчастного бумагомарателя весь свой гнев, как вдруг он, сидевший до нашего прихода за компьютером, развернулся и встал…
Вряд ли я смогу достойно его описать, я-то не журналист. Но попытаться надо. Он был на голову выше меня. На стройном теле белела рубашка старинного покроя. Волнистые волосы цвета кофейных зерен были собраны в пучок за спиной. Из-под густых темных бровей ярко синели озорные глаза.
«Не «Фотошоп»» — сказала я себе и поразилась глупости cвоего комментария. Он улыбнулся – и все мои гневные слова, не добравшись до языка, рухнули вниз, словно подстреленные.
-Добрый день, — сказала я ему после секундного замешательства. Вы автор статьи «Готический Нанси»?
Он кивнул и улыбнулся еще шире.
-Прошу, садитесь.

Я послушно села в красный диван у стены. Он опустился в кресло напротив.
-Меня зовут Элоди Ланотт… Вот эту фотографию сделала я… И узнала об этом последней!..
-Досадный промах, прошу меня простить. Я спрашивал людей на вечеринке, кто автор снимков, но внятного ответа так и не получил. –сказал он с приятным акцентом. — А номер мы верстали в такой спешке, что сдавать статью надо было на следующий день. В конце концов, я не приписал вашу работу себе; к тому же, теперь ее увидит куда больше народу, чем там, в Гранд Савуа… У нас тираж – шесть тысяч экземпляров! А на ту вечеринку пришло от силы человек сорок.
Я почувствовала себя дурой, а журналист продолжил:
-Кстати, я ужасно рад, что вы пришли в редакцию, потому что мне понравились ваши снимки. Я и сам очень хотел отыскать вас и взять интервью, но вы меня опередили. Вот что! Мы сделаем о вас материал в разделе «Искусство». Идет?
-Да вы что? Целый материал? – не поверила я.
-Ну да, честно исправим ошибку и здорово разнообразим номер. Думаю, у вас немало хороших работ…
Мое сердце забилось в два раза быстрее. На такой поворот дел я никак не рассчитывала.
-Можно мне тогда придти завтра?.. Я такой человек… Не могу так с ходу на вопросы отвечать, мне подумать надо… И портфолио принесу. Там есть из чего выбрать.
-Прекрасно! Буду ждать вас завтра часа в четыре.
Рукопожатие Евгения оказалось очень крепким и прохладным от серебряных перстней, унизывавших его пальцы. Почувствовав несказанный прилив сил, я слетела вниз по лестнице, вскочила в седло, отправилась кататься вдоль канала и через полчаса оказалась за городом. Вернувшись, наконец, домой, я перекусила чем бог послал и до полуночи сортировала фотографии, которых у меня скопилось великое множество. Соскучившийся Фродо лазал по столу и мешал. Закончилось все тем, что я заснула где сидела, а наглый крысенок устроился в моих волосах.
В редакцию я пришла с тремя альбомами в рюкзаке. Оказалось, что Евгений уже закончил все свои задания и дожидался только меня. Он предложил отправиться в кафе «Лез Артист» и выпить по кружке пива; в такой обстановке, дескать, интервью проходят лучше. Я не могла не поддержать идею.
Мы поднялись на третий этаж и устроились в потертых кожаных креслах у окна и заказали по кружке «Фаро». Пришел мой час. Набрав в легкие побольше воздуха, я начала:
- Всю свою сознательную жизнь я фотографирую. Можете считать меня ограниченной, но это почти единственный мой интерес в жизни. Мне нужно столько сказать миру о моем отношении к нему, к людям и к себе самой! Мокнуть под дождем, не спать ночью и рисковать собой ради удачного ракурса или особенного освещения – для меня это не героизм, это совершенно нормально. Чего только я не делала со своими моделями, которые в большинстве своем были моими сокурсниками и сокурсницами! Водила их на автомобильные свалки и в полуразрушенные дома, поливала их красными чернилами, закапывала по горло в землю и заставляла выбираться из нее, как восставший из могилы мертвец, ставила их в немыслимые позы, так что у них потом болела шея… Сначала они обалдевали от этого жутковатого цирка, но вскоре, войдя во вкус, они воспринимали фотосессию как игру и начинали импровизировать – тут-то и получались самые замечательные снимки!!! Я стараюсь запечатлеть на пленке не столько модель как таковую, сколько эмоции – ее и мои собственные. Меня влечет тайное, непознанное и мрачное. Мне нравится то, что часто отпугивает других. Люди на моих снимках выглядят как тени или привидения; вернее, так: я вытаскиваю на поверхность те потаенные сущности, о которых мои герои сами не догадываются. Результат всегда оказывается непредсказуемым.
Щелкаю я и себя, но это случается редко, Мне не нравится мое лицо, но в минуты сильных переживаний я стремлюсь их запечатлеть. А потом работаю с цветом. Цвет – это единственное, с чем я экспериментирую в «Фотошопе». Он помогает усилить впечатление от картины и самый банальный пейзаж может сделать инопланетным.
Конечно, мне хочется, чтобы мои кто-то увидел и оценил мои работы. Пусть отрицательно, но оценил. Чтобы о моих фотографиях спорили те, кто меня совсем не знает. Чтобы эмоции били через край.
Как-то в мае один мой знакомый из ассоциации «Искусство теней», встретив меня на набережной, сообщил о намечающейся готической вечеринке в Гранд Савуа и сказал, что выставка моих работ пришлась бы там как раз кстати. Он даже взялся распечатать их в большом формате и оформить экспозицию. Я была на седьмом небе от счастья. Когда все было готово, я долго бродила по залу, похожему на старинное подземелье, любуясь своими фотографиями в черных рамках и говорила себе: «Да, это я!» Правда, оставалась я там недолго. Надо было съездить к родителям, а они живут далеко за городом… Вот почему мы с вами тогда не встретились…
Евгений слушал меня, делал пометки в блокноте и увлеченно листал альбомы, а я тем временем внимательно его рассматривала. Удлиненный овал лица, слегка выступающие скулы. Четкая линия губ, ярко выделяющихся на фоне белой кожи – ни настолько пухлых, чтобы выглядеть слащавыми, ни настолько тонких, чтобы казаться злыми. Ресницы густые и длинные; видно, как солнечный свет, падая через окно, блестит на их загнутых кончиках. Россыпь веснушек на небольшом, чуть заостренном носу и небольшая родинка у виска нисколько его не портят, а, напротив, придают ему еще больше очарования.
Он спрашивал о моих любимых художниках и фотографах (оказывается, ему тоже нравится Кристиан Болтански!), о музыке, которую я слушаю, о местах, в которых я бываю, обо всем, что меня окружает. Еще никто никогда так не интересовался моей скромной персоной, и крышу от этого мне сорвало начисто.
Пока он писал в блокноте и повторно просматривал снимки, я смаковала его внешность, как знатоки смакуют редкие вина. Никто из тех, кто когда-либо мне позировал, не обладал такой пленительной красотой. Но даже не в ней дело. Дело во взгляде – чистом, внимательном, ищущем. Держался он непринужденно и расслабленно, но каждое движение красивого чужестранца было полно только ему свойственного изящества. Есть такие люди: каждый шаг их, каждый поворот головы – совершенство, хотя никаких усилий они к этому не прикладывают, не задумываются даже.
-А вы… Что вы здесь делаете? Вы ведь не из Франции, верно? – поинтересовалась я. Очень уж было любопытно, откуда такие существа берутся.
-Я из Санкт-Петербурга, это город на северо-западе России. Слышали про него? Его еще называют второй столицей.
Впервые мне стало стыдно за то, что я мало чем интересуюсь, кроме объективов, штативов и фильтров.
-Учусь я в Москве на факультете журналистики, а сюда приехал на преддипломную практику. Можно сказать, что она удалась! Я написал на два номера вперед, не думаю, что в «Фигаро» или «Монд» мне сразу дали бы столько работы!
-Вам здесь нравится?
-Да, мне симпатичны в первую очередь люди. Они здесь более открыты, более жизнерадостны и доброжелательны. Все-таки, у нас страна суровая, северная… И многие не живут, а выживают; это накладывает отпечаток!
Не зная, как реагировать на последнюю фразу, я продолжила расспрос:
- А в России вы где-нибудь печатаетесь?
-Много где. В трех журналах — постоянно. Хочу еще книгу написать и не додумаюсь вот до сюжета. Есть куча отрывков, набросков, но объединить никак не получается.
-Когда я читала статью, то впечатление было такое, словно вы впервые столкнулись с готикой…
Евгений расхохотался.
-Это Жак настоял, наш главред, который вчера вас встретил. Я должен был писать так, словно со всем этим сталкиваюсь впервые и представить все глазами обывателя. Цирк да и только!
Несколько секунд мы молчали, не зная, о чем говорить дальше. Я не нашла ничего лучше, чем спросить:
-А правда, что ваше государство так сильно ущемляет свободу людей, как у нас про это пишут?
-Ну, это смотря о чем говорить. – пожал плечами мой новый друг. – Пока что мы можем скачивать из интернета бесплатную музыку и покупать абсент. Так что мы свободнее вас.
-А вы абсент с собой привезли? – поинтересовалась я с интонацией школьницы, возжелавшей посмотреть журнал для взрослых.
-Он при мне даже сейчас. – Евгений заговорщически улыбнулся. – Можем расплатиться с официанткой и отправиться в Сад Воды. И вот там…
Идти до Сада Воды было прилично, однако я не возражала. Это уютное зеленое место на берегу канала: несколько заводей, в которых резвятся рыбы, деревянные мостики, бледно-фиолетовые ирисы, тенистые деревья. Довольно часто по вечерам там собирается неформальная молодежь, чтобы поболтать и поиграть на гитаре. Нам посчастливилось сразу сесть на трамвай и тем самым сократить путь.
Как ни странно, в Саду Воды не оказалось ни души, но Евгению только того и надо было. Взглядом он велел мне сесть на дощатый настил у воды, опустился рядом и достал из внутреннего кармана черного вельветового пиджака круглую флягу с изображением оскалившегося дракона на стенке. Отвинтил крышку и предложил мне вдохнуть аромат зелья, что было внутри. Из горлышка сильно пахло лекарством и чем-то еще… Травами, листьями, как пахнет только за городом, где зелени много и не мешают посторонние запахи. Ничего не говоря, я взяла у Евгения фляжку и сделала глоток, не подумав о том, что крепость абсента – семьдесят градусов…
Слезы хлынули из моих глаз рекой. Я не могла дышать и подумала, что умираю. Несколько секунд спустя – что сожгла себе горло. Евгений взволнованно схватил меня за руку, но от кошмарных ощущений я была настолько зла, что вырвала ее и едва не оттолкнула своего русского друга.
-Живая? Прости, не предупредил тебя. Черт… И воды с собой не взял. Слишком смело хлебнула для первого раза. Ну ничего: в первый раз абсент попробовать – все равно, что девственность потерять. Через два или три раза тебе понравится! И абсент, и фляжка теперь твои.
-Как мои?
-А вот так.
-Мы же едва знакомы.
-Ну и? У вас что, не делают подарков в знак дружбы?
А ведь и правда не делают… Жаль…
-Спасибо… — сказала я, разглядывая свое новое сокровище и начиная чувствовать чары «зеленой феи».
Мой ум ничуть не замутился, он стал острее. Тело наполнилось легкостью, а дух – веселостью. Я заметила, что на темном дне водоема кружат рыбы, и это зрелище заворожило меня, как нечто волшебное. Не знаю, сколько я просидела, пронзая взглядом воду. А когда Евгений сказал, что ему пора идти домой и отвлек меня от этого занятия, я, повернувшись, обнаружила, что в наступающих сумерках он стал еще прекраснее и здорово пожалела, что именно сегодня забыла фотоаппарат.

2
Вновь отведать абсент я так и не решилась, а Евгений словно испарился. Я ожидала, что он пришлет мне по электронной почте готовую статью. Но он молчал. Мой номер телефона у него был, а я знала лишь номер редакции. Позвонив, я не застала Евгения на месте, зато бодрый голос толстяка редактора сообщил, что следующий номер журнала с моим интервью выйдет через неделю. И я почти успокоилась.
Однако, вскоре Евгений связался со мной сам и торжественно предложил мне три экземпляра только что вышедшего второго номера. И это было еще не все…
Вот что, Элоди, — сказал Евгений. – Через два дня я возвращаюсь в Москву. Ты сможешь сфотографировать меня? В любом месте, в любом стиле, как тебе захочется… Я это сочту за честь.
Я почувствовала, что у меня слабеют ноги, и села на пол. Фотосессия! С ним! Сколько помню, мне всегда приходилось уговаривать ребят, чтобы те соглашались мне позировать, приманивая их выпивкой либо шоколадками. А тут добыча сама просится в прицел камеры!
- Когда ты заканчиваешь работать? – ошалело спросила я.
-В пять.
-Я подъеду к редакции. Будь готов. Возьми с собой все, что посчитаешь нужным.
В пять вечера Евгений, с ног до головы в черном, ждал меня у редакции. На шее у него красовался круглый медальон из белого стекла с фиолетовой спиральной «туманностью» посередине.
-Куда мы отправимся? – спросил он, передавая мне журналы, завернутые в тонкую бумагу.
- На заброшенный завод! – ответила я. – Это потрясающее место, и я там еще никого не снимала!
-Чудесно! Всегда мечтал побывать в таком месте, н времени не было.
Мы вскочили на моего железного коня и погнали прочь из города. Ветер дул нам в лицо; плащ сидящего позади меня Евгения развевался и хлопал, как парус. То-то, должно быть, водители на нас глазели!
Через полчаса мы уже были на окраине; свернув с шоссе и миновав торговые центры, мы выехали к каналу реки Мерт и очутились на мосту.
Вдоль канала шла велосипедная дорожка, усаженная деревьями, за которыми разросся кустарник. Метрах в ста от нас высилась бетонная громада заброшенного завода, окружённая буйными зарослями.
Съехав с моста, мы спустились с велосипеда и покатили его через заросли, лавируя между ветвями ежевики, чтобы не испортить одежду. Евгений даже сорвал одну чёрную ягоду, чтобы попробовать её на вкус, но передумал: мало ли что возле завода вырасти может.