Владимир Зюськин. Искупление (рассказ)

День не заладился с самого утра. Мать умирала. Собственно, умирать она начала с месяц назад, а сейчас уже было видно, что жить ей осталось от силы несколько часов. Она утратила сознание и бредила, но разобрать, что говорит, невозможно: несвязные звуки походили на птичий язык.

Валерий поднял ее на руках с постели, переложил в полусидячем состоянии на кресло. Перестелил запачканную постель и, вернув мать на кровать, сменил ей памперс.

Десять часов вечера. Через час придет сын, чтобы сменить отца. Надо бы дождаться его, но Валерий целый день находился у постели матери, и ждать еще час ему было просто невмоготу. Уйду, решил он. За час ничего не случится с парализованным человеком. Вот покормлю мать и уйду.

Он толкал ей в рот с ложечки кашу, но мать не могла ее проглотить. Каша стояла во рту, вываливалась… Валерий побоялся, что мать подавится. И отложил кашу в сторону. Потушив свет,  шагнул за порог с ощущением узника, который только что вышел на свободу. «Ничего не случится за час», — еще раз подумал, успокаивая себя.

 

Все началось четыре месяца назад. Сын Валерия, Николай, живший с матерью, позвонил ему и сказал, что у бабушки искривился рот. Она начала говорить невнятно. А сегодня не смогла утром встать с постели…

Мать как работника тыла поместили в госпиталь для военнослужащих. Сама до машины она дойти не смогла. Пришлось позвать на помощь соседей, чтобы вынести больную на одеяле. Это не составило большого труда, так как мать и сын жили на первом этаже.

Врач определил диагноз: инсульт.

— Что ж вы сразу не обратились, — укорил он Валерия. – Время потеряно, и без последствий не обойтись.

Какие будут последствия, догадаться было нетрудно. Матери шел девяносто второй год…

И вот уже четыре месяца как Валерий полностью посвятил ей свою жизнь. Он каждый день через весь город ездил  в госпиталь (на дорогу – туда и обратно – уходило без малого три часа). Лежащие в одной палате с матерью женщины удивлялись. Ни к кому из них родные так часто не ездили.

Но как было не навещать мать, если она постоянно: и днем, и ночью звала: «Валера… Валера…». Соседки матери по палате, восхищались сыном, а мать ненавидели. Она мешала им спать. И порой ненависть эта прорывалась в словах, интонациях даже в присутствии сына.

С матерью занимался логопед госпиталя. Под его руководством она повторяла:

Уронили мишку на пол,

оторвали мишке лапу.

Все равно его не брошу,

потому что он хороший.

Валерий слушал невнятные слова матери и думал, что более полувека назад эти стихи он разучивал с нею. Круг замкнулся.

Однако речь больной не улучшилась, паралич ног не отступал. И все же мать выписали, видимо, как безнадежную больную. Валерий привез ее домой, на квартиру, где она жила с внуком. Сам же он жил с женой отдельно, но вынужден был переехать к ним. Сын работал и не мог находиться у постели бабушки постоянно.

Николай ушел жить к своей женщине. Но потом, жалея отца, начал иногда ночевать дома. И тогда Валерий мог, хоть ненадолго передохнуть, уходя к жене. Рано утром внук бежал на службу, а сын возвращался к матери. Ходил в магазины за продуктами, в аптеку за памперсами, лекарствами, готовил еду, кормил мать, подмывал ее, перестилал постель. И почти все время сидел у ее кровати. Стоило только ему отлучиться, как она звала: «Валера… Валера…».

Как-то так сложилось, что сердечной привязанности к матери у Валерия не было. У его жены, Любы, тоже тяжело болела престарелая мать. Она жила в другом городе со своей старшей дочерью. Но по частым междугородним звонкам жены, по содержанию разговоров, по расходам на лечение и частым поездкам Любы к матери (расстояние неблизкое, поезд идет целые сутки), можно было понять, что дочь горячо любит маму и делает все возможное, чтобы продлить ей жизнь. А он просто выполнял сыновний долг. Такой сердечной привязанности к матери, как у жены, у него не было.

Люба приехала к Валерию из другого города, и вначале они жили в одной квартире вместе с его сыном и матерью  – женщиной властной, привыкшей, чтобы все было так, как это видится ей. Мать Любы – полная противоположность. Она говорила взрослым дочерям: делайте, как считаете нужным, а я, чем могу, помогу. Эта противоположность (Люба не могла привыкнуть, смириться с новыми порядками) порождала скандалы, обиды. Собственно, поэтому и разъехались. Но, когда свекровь заболела, Люба, как истинная христианка начала приезжать к ней после работы и помогать Валерию в уходе за матерью. Однако это на какой-то часок, а все остальное время он оставался с матерью один на один.

 

 

Валерию далеко за шестьдесят. Он давно на пенсии и, казалось бы, мог безболезненно для себя ухаживать за больной. Но, превратясь в сиделку,  вынужден был круто поменять свою жизнь. Раньше работал корреспондентом. Уйдя на пенсию, не порвал с творчеством. Активно сотрудничал с газетами, писал стихи и художественную прозу. Правда, как художник слова он не добился признания. Его опусы журналы не печатали, но руки Валерий не опускал, надеясь, что еще придет его звездный час.

А тут об этом пришлось забыть. Все время уходило на опеку матери, да и не высыпался он, ибо мать,  выспавшись днем, постоянно звала его ночью, прося то пить, то сменить памперс, то поправить подушку. Больная лежала в отдельной комнате. Одной ей было одиноко и страшно.

Поначалу у Валерия все же была надежда, что мать поднимется. Он взял напрокат ходунки и заставлял ее передвигаться по комнате. Ноги больной тогда еще кое-как действовали. Но однажды он не досмотрел, и мать упала. Обошлось без травмы, однако после этого ходить она отказалась наотрез…

И все же в  то, что поднимется, поначалу верила и сама мать. Вера эта угасла с приходом участковой врачихи, женщины средних лет. Осмотрев больную, она начала что-то писать в медицинской карточке.

— Когда мама поднимется? – спросил Валерий.

— Она не поднимется никогда, – слетело с густо накрашенных, красных губ.

Это прозвучало, как выстрел. Валерий и сейчас не может понять, как врач могла вынести смертельный приговор  матери в ее присутствии. Но что было, то было.

После этого визита врача мать увяла окончательно. Она сказала сыну, что не хочет жить, и попросила его достать для нее пачку сонных таблеток:

— Твой друг, Анатолий – врач. Пусть он выпишет рецепт.

Но как, ни было тяжко Валерию в роли сиделки, он не был готов помочь матери расстаться с жизнью.

Редкие моменты скрашивали его нынешний быт. Несколько раз приходил Анатолий. Он осматривал мать, пытался, как мог, приободрить ее. А на просьбу выписать сонные таблетки  отвечал уклончиво. Дескать, попробую, это очень сложно.

Потом друзья уходили в другую комнату и играли в шахматы. Но и тогда мать прерывала их игру, подзывая Валерия под каким-нибудь предлогом.

 

Где-то, через месяца три такой жизни Валерий не выдержал – запил. Николай, придя домой поздно вечером и, видя в каком состоянии, находится отец, отругал его и вылил остатки водки в унитаз. А на утро закрыл отца так, что из квартиры нельзя было выйти. Мучаясь с похмелья, Валерий сел у открытой форточки.

Стоял сентябрь. Прохожие  шли по желтым листьям. Вот парочка, весело разговаривая, и, похоже, не замечая ничего вокруг, прошла мимо. За ними проковылял старик. Затем показались два молодых парня.

— Ребята, помогите мне. Я закрыт, не могу выйти. Купите мне бутылку водки.

Валерий через форточку протянул сто рублей. Парни переглянулись и взяли деньги.

Шанс того, что пацаны выполнят просьбу, а не убегут с деньгами, был невелик. Но парни вернулись с бутылкой и даже хотели отдать сдачу.

-– Оставьте себе, – радостно сказал Валерий, горячо благодаря ребят.

Запой продолжился. Пьяный сын еще пытался ухаживать за матерью, но это получалось у него плохо. Он кормил ее какой-то дрянью и не менял памперсы. Скандал разразился с приходом Николая.

После этого случая Валерий почти совсем перестал спать. Он уже не шел на голос матери и закрывал двери, чтобы не слышать, как она зовет его. Но, хоть и тихо, а слышно было все равно, и сон не приходил.

 

Измотавшись, Валерий решил сдать мать в дом старчества. Сын поддержал его в этом, сказав, что там и уход квалифицированней, и не будет ей так одиноко. А Люба возмутилась:

— Как ты можешь отказаться от родной матери, отдать ее в чужие руки! Какой там уход! Ты знаешь, сколько их приходится на одну няньку?

И все же Валерий не отказался от своего решения. Он уже начал оформлять документы, но решил поставить мать в известность.

—  Понимаешь, там будет тебе лучше.

Мать молчала,  потом тихо спросила:

— А там бьют?

Волна жалости накатила на Валерия. Он понял, что в госпитале соседки по палате, которым мать мешала спать, возможно, не только ругали ее.

— Успокойся мама. Я никуда тебя не отправлю.

И все покатилось  по сложившемуся курсу.

Так продолжалось до сегодняшнего дня.

Сын позвонил около двенадцати. Дрожащим голосом сказал, что бабушка умерла.

– Приезжай за мной, – коротко произнес Валерий, чувствуя одновременно и скорбь, и облегчение.

После смерти мать как-то съежилась, словно стала меньше ростом. Внук и сын, мельком глянув на нее, ушли в другую комнату. Николай рыдал и говорил:

– Так, значит, ты знал, что она умрет и все же оставил ее одну? Оставил меня наедине с трупом! Как ты мог!?

Валерий молчал. Вскоре подъехал человек из похоронного бюро.

 

 

С утра начались похоронные хлопоты. Побегать пришлось, но все расходы не превысили накоплений матери. Она получала приличную пенсию, а тратить ей было некуда. Даже еще, бывало, давала внуку в долг без отдачи.

На кремации и поминках народу было мало. В основном родня и соседи. Урну с прахом матери Валерий закопал в могилу отца.

Казалось, можно было бы вздохнуть с облегчением. Сыновний долг выполнен. Но не прошло и месяца со дня похорон, как Валерий проснулся среди ночи с ощущением того, что мать зовет его: «Валера… Валера…». Конечно же, это было во сне, но так явно, отчетливо – как наяву. Он лежал в темноте с открытыми глазами, вытирая со лба холодный пот. Рядом тихо посапывала жена. Громко тикали часы. За окном завизжала, чья-то машина, поставленная на сигнализацию. Смолкла. Стукнула дверь «кармана», отделявшего их четыре квартиры от лестничной клетки.

Валерий лежал на спине, напряженно сверля глазами темноту. Он вдруг вспомнил случай у постели матери. Она сходила по большой нужде и просила его убрать за ней, подмыть. А он не торопился, сказав: пусть все выйдет. Однако мать настаивала, и Валерий подчинился. Но вышло не все, и мать снова просила убрать за ней.

– Подожди, мама. Куда ты торопишься?

Но матери было неприятно лежать в нечистотах, и она настаивала. Пришлось повторить неприятную процедуру. Валерий сделал это молча, скрепя сердце, Однако на этом дело не кончилось. И когда он увидел что придется убирать в третий раз, закричал на мать:

_ — Ведь просил тебя подождать! Превратила сына в говночиста!.. Тварь!

Раньше, когда он убирал за матерью, старался делать это со спокойным выражением лица, как будто в этом нет ничего особенного, понимая, что матери стыдно и неловко. А теперь он скривился, всем своим видом давая понять, насколько это ему противно…

Мать на оскорбление не ответила. Она только тихо сказала: «На мать – тварь…»

 

Валерий вдруг, только сейчас в полной мере понял, как жестоко, несправедливо он оскорбил, обидел мать. Ведь она была уже не в здравом рассудке. До этого случая несколько раз он замечал, что мать заговаривается. То вдруг ни с того ни с сего начинала горячо убеждать сына купить двухместную детскую коляску, уверенная в том, что у Николая родится двойня, хотя женщина, с которой он жил в гражданском браке, даже не была беременна. То, решив, что соковыжималка вышла из строя, просила сына отнести ее в ремонт. Но соковыжималка работала. Сломалась она только в голове у матери.

Всю жизнь она тащила семью на своих плечах, контролируя все. И пыталась делать это сейчас, прикованная к постели.

Как же мог он так вызвериться на мать, которая жила, дышала своим единственным сыном?! Муж оставил ее, когда Валерию было два года. После за матерью ухаживал офицер. Она отвечала ему взаимностью, но он поставил условие: сына оставляешь своей матери, его бабушке. Этого сделать она не смогла, потому что самозабвенно любила Валерия. С офицером пришлось расстаться…

Снова стукнула дверь «кармана». За окном кто-то громко разговаривал, но слова нельзя было разобрать. Сон у Валерия прошел окончательно. Он вспоминал детство.

Начальные классы закончил на пятерки, и школа наградила его пришедшей из Москвы путевкой в Артек. Это высокая награда, но чтобы оплатить путевку, надо внести 900 рублей – огромные по тем временам деньги.

Мать к этому времени уже снова вышла замуж и ее второй муж, тихий скромный, человек, усыновил Валерия. Новый отец неплохо зарабатывал, будучи прорабом. Но таких больших денег в семье не было. И мать, взяв с собой Валерия, пошла по знакомым. Вскоре нужная сумма набралась. Валерий поехал в Артек, а его родители еще долго расплачивались с долгами.

 

Чем больше Валерий вспоминал и думал о матери, тем ужаснее казался ему его проступок. Потом он, правда, извинялся. И мать сказала, что простила его, но сам себя он сейчас простить не мог. Как же у него могло выскочить такое оскорбление?!

До этой ночи Валерий, как подавляющее большинство людей, считал себя человеком добрым, справедливым. Он не предавал товарищей. В подтверждение вспомнил случай, когда, напившись до беспамятства, очнулся в отделении милиции. Не помнил, как оказался здесь. По словам следователя, Валерий ударил беременную женщину. Следователь тряс перед ним Уголовным кодексом и красочно рисовал перспективу его будущей жизни.

– Ты, конечно, заслужил тюрьму, но мне жаль тебя. Ведь вся жизнь пойдет насмарку. Хотел поступать в университет, а окажешься на нарах…  Помоги нам и я закрою глаза на твой уголовный проступок. В десятой школе, где ты учишься, подломили комнату преподавателя по военному делу и похитили винтовки. Это сделали ученики. Нам надо знать: кто? Наверняка, будут хвастаться, проговорятся. Сообщишь мне. Об этом, кроме меня и тебя никто знать не будет.

Это была обычная вербовка споткнувшегося человека. Скорее всего, никакую беременную женщину Валерий не ударял. Следователь придумал преступление, воспользовавшись тем, что парень потерял тогда сознание. Это Валерий понимает сейчас, но тогда он порядком испугался. Статья тянула на пять лет.

А ведь он знал, что подломил комнату, где хранилось оружие, его друг Герка с товарищами. Потом он рассказывал Валерию, как они в лесу стреляли из винтовок по бутылкам. Другой бы, рассуждал Валерий, спасая свою шкуру, заложил друга тут же. А он только сказал следователю: как узнаю, сразу сообщу.

Выйдя из милиции, он рассказал Герке о разговоре со следователем. И даже пошутил: «Как думаешь, стоит сообщить о тебе?» Герка в ответ засмеялся и ткнул легонько друга кулаком в плечо. Он был уверен, что Валерка его не сдаст.

Сдать друга – это казалось верхом подлости. Валерий рос в среде, где считалось за доблесть подраться, украсть, всеми правдами, неправдами уложить девушку в постель, но за друга – стоять до последнего. И он стоял не только в своем захолустном городке, но и потом, в областном центре, где учился в университете. Два новых дружка, однокурсника, как-то бросили его в драке, унося ноги, а ему это даже в голову не приходило, хотя противников было больше. Драка кончалась его избиением. Но компенсацией было понимание того, что не струсил, не сбежал. …

За окном начало светать. Рядом с Валерием тихо посапывала жена Люба, а он так и не сомкнул глаз. Ощущал не сонливость, а усталость, словно нес тяжелый груз и никак не мог от него освободиться.

 

На часах – половина шестого. Зазвенел будильник. Пора жене вставать и собираться на работу. Она моложе Валерия и еще не достигла пенсионного возраста.

Пока Люба наводила марафет, завтракала,  он лежал, отрешенно глядя на экран работающего телевизора. А когда за женой захлопнулась дверь, встал, выпил чашку кофе и вошел в привычную колею: сходил в магазин за продуктами, приготовил обед и даже починил сломавшийся выключатель.

За чередой хозяйственных дел он как-то отвлекся от мыслей, которые терзали его. Однако бессонная ночь дала себя знать.  Валерий заснул в десятом часу – как только началась очередная серия мелодраматического сериала. А в два часа ночи  внезапно проснулся от смутного ощущения какого-то несчастья. И снова на него навалились воспоминания.

Лежа с открытыми глазами в глубокой ночи и прокручивая в памяти свою жизнь,  неожиданно осознал, что часто поступал эгоистично и даже подло. В общем-то, это были мелкие проступки. Но чем дальше он вспоминал, тем их высветлялось больше и они никак не говорили о нем как о честном, порядочном человеке. В конце концов, жизнь и состоит из мелочей.

И тут он вспомнил о Кате – двоюродной сестре своего однокурсника Виктора Белоногова. Семья Виктора жила в Каменске-Уральском  – городе областного подчинения. Это в двух часах езды на электричке от Свердловска (так тогда назывался Екатеринбург). Когда Виктор поступил в университет, он начал жить в комнате, где обитали Катя и ее мама. Комната эта – в коммунальной квартире, но довольно большая, а главное в самом центре Свердловска. И друзья часто устраивали там застолья, ибо женщины принимали  однокурсников Виктора (порой их набиралась целая компания), доброжелательно, тепло. Валерий и после окончания университета частенько навещал Катю и Марию Георгиевну.

Как-то он зашел в знакомый дом с  бутылкой и уже подвыпивший. Катя была одна (мама гостила у брата в Каменске-Уральском) и, видимо скучала, потому что обрадовалась гостю.  Она мигом соорудила бутерброды с колбасой и сыром. Рядом с большой тарелкой, куда она их красиво уложила, поставила бутылку  с апельсиновым соком.

Добавив пару рюмок к ранее выпитому, Валерий запьянел и начал поглядывать на Катю с вожделением. Тот вечер он вспомнил до мельчайших подробностей. Катя не была красавицей. Даже скорее наоборот. Переболев в детстве полиомиелитом, она утратила стройность ног и скорее ковыляла, чем ходила. Ноги ставила так, как будто была в ластах. Да и лет ей было уже под сорок.

Понятно, что никого из мужчин у Кати не было. И теперь под откровенными взглядами молодого нахрапистого парня она сладко ежилась. А когда он как бы дружески обнял ее, не оттолкнула его, не отстранилась.

Все произошло быстро, и, как говорится, без сучка и  задоринки. Зрелая женщина оказалась девственницей. Это удивило, но не смутило Валерия. Утолив похоть и под парами от  выпитого, он быстро уснул. Сказав свою дежурную в этих случаях фразу: «Какой ты оказалась сладкой!»

Наутро он ушел, чмокнув Катю в щеку и сказав: «До встречи!». Однако короткая фраза-обещание зависла на долгий срок. Валерий и с молодыми девицами, получив желаемое, прощался чаще всего навсегда. А тут не красавица, инвалид да еще чуть ни в два раза старше.

После этого случая о Кате он вспомнил через три года, да и то только потому, что расстался с собутыльником в центре города. Надо было добавить градусов. Но не пить же в сквере, когда до знакомой квартиры два шага.

На дверной звонок Катя открыла дверь и не улыбалась, как  раньше. Валерий не мог не заметить это, но, как, ни в чем не бывало, весело поздоровался и прошел в комнату мимо застывшей в дверях женщины. Он грохнул бутылкой о стол и, рухнув на стул, спросил улыбаясь: « У тебя что-то случилось?». Катя долго молчала, гладя в сторону. Потом тихо сказала: «Мама умерла…».

Мария Георгиевна родила дочь поздно. Было ей за семьдесят, когда Валерий познакомился с ней и ее дочерью. Так что весть не была уж очень неожиданной. Однако он изобразил на лице своем скорбь.

– Прими мои соболезнования. Добрая женщина была… Надо помянуть.

С отрешенным лицом Катя поставила на стол рюмки. Валерий расспрашивал ее о смерти матери. В ответ слышал отрывистые фразы. Разговор не клеился. Когда бутылка опустела (Катя до конца не выпила и одну рюмку), гость попытался ее обнять, но женщина уклонилась, и Валерий прекратил попытку. К этому моменту он уже изрядно запьянел. Проборматал: «Как знаешь… Утро вечера мудренее», – и завалился не раздеваясь на нерасправленную кровать.

Очнулся утром. Женщины рядом и в комнате не было. Встал, пошел на кухню. Катя стояла у окна. Видимо, здесь она провела всю ночь.

– Ну, ты чего? Обиделась, что давно не был. Так все какие-то дела…

Катя ничего не сказала в ответ, только посмотрела ему в глаза. И было в ее взгляде столько обиды, боли, что Валерий оцепенело пробормотал:

– Извини… Я пойду, пожалуй?

Но и на это раз Катя промолчала. Так и ушел он. А вскоре узнал от Виктора, что его кузина умерла.  Хотя ей и пятидесяти не было. Тогда он воспринял это известие довольно спокойно: люди умирают каждый день. Даже не спросил: от чего умерла. Но, теперь, вспоминая Катю, он с ужасом ощутил свою возможную причастность к ее смерти. Порядочная женщина, преподаватель пединститута, после того случая, видимо, впала в глубокий стресс. Об этом говорит бессонная ночь на кухне, когда он безмятежно дрых в ее постели. Суицида вроде не было, но депрессия, как известно, порождает болезни…

Как же так вышло, что он, яростно осуждавший эгоистов, мошенников – мерзавцев всех мастей, сам бездумно совершал проступки, которые легли на совесть тяжелым бременем? И чем больше он вспоминал, тем их, проступков этих, набиралось вагон да малая тележка.

Когда-то он прочел рассказ «Жизнь негодяя». Там герой, молодой человек, патологически не мог работать.  Он собирал бутылки, сдавал их и кое-как жил на этом. Но какой он негодяй? Просто больной человек, который, в общем-то, никому не делал большого зла. А он, человек с высшим образованием, журналист, поэт и творил такое, думал Валерий, ощущая себя самым настоящим негодяем.

Последние дни он жил как будто в чаду.  Порой пытался развеять этот чад, говоря себе: любой человек грешен, у каждого есть скелеты в шкафу. Просто в старости они начинают оттуда вываливаться. Надо молиться, каяться.

К вере он, в общем-то, пришел, но в церкви бывал редко и, скорее как турист. Иногда крестился, иногда молился, но как-то казенно, не сердцем. Сейчас же решил пойти в храм, чтобы исповедаться, покаяться.

Он терпеливо выстоял службу. Однако исповеди не получилось. Народу было слишком много, а священник один.  Он спросил Валерия: грешен – и, получив утвердительный ответ, перекрестил прихожанина. Даже не услышав его грехов, отошел к другому, рядом стоящему мужчине. Валерий поставил свечку Богу, вышел из церкви. Облегчения он не почувствовал. Ощущение придавленности  осталось.

Медленно шел он по улице по направлению к остановке трамвая. Какая-то женщина за его спиной кричала: «Ирина, Ирина! Ты  куда? Остановись!» Он оглянулся. Маленькая девочка бежала  в сторону дороги за катившимся впереди ее мячиком. Валерий кинулся к ней и поймал ребенка у самого края дорожного полотна.

Пожилая женщина, видимо, бабушка горячо благодарила его. И, хоть он не сделал ничего особенного, на сердце как-то полегчало. Но ненадолго.

 

Ночью, во сне он снова увидел бегущую девочку и услышал крик: Ирина, Ирина! От чего проснулся, и тут же в памяти высветлилась другая Ирина  — шестнадцатилетняя девушка, с которой его познакомил друг Анатолий. На тот момент она, была воспитанницей детдома, ибо родители ее беспробудно пили. Потом отец умер, а мать, напившись в очередной раз, не вернулась домой. Видно, ушла в бега с каким-нибудь собутыльником и пропала безвести.

Анатолий рассказал, что осматривал девушку  и  заявил не без умысла: вам необходим массаж. Постепенно, сеанс за сеансом, он касался эрогенных зон юной пациентки, пока не понял, что девушка готова.  Пятидесятилетний мужик удовлетворял свою похоть, а она влюбилась, ибо он был у нее первым.

Женатый Анатолий очень гордился своей молодой любовницей. Он пришел с ней к холостому в то время Валерию в гости.  Познакомил их. Они часто проводили время втроем. И когда Толя уехал в родной город, Валерий позвонил Ирине, пригласил ее в кино. Потом они еще встречались как друзья. Пока ему не удалось склонить девушку к постели.  Когда Анатолий вернулся, Валерий не стал таить от друга того, что произошло, поняв, что тот уже наигрался с девчонкой, насытился и даже пресытился..

– Дохвастался ты, дружище.

– Да ладно, чего там. В войну люди последней коркой делились.  Ты поработай с ней на предмет, чтоб встретиться втроем. Девочка, как пластилин. Можно вылепить все, что захочешь.

Анатолий оказался прав. Наивная девушка верила во все, что ей говорит взрослый мужчина и доверяла ему во всем. Она поверила, что ничего зазорного нет в том, чтобы заняться любовью втроем. Что они и сделали. Мужчины в годах  – это не пацаны. Они вели себя  в сексе деликатно, не делая больно, не унижая. В общем, сумели развратить девушку, превратив ее в удобную для них игрушку.

Однако встречались они с ней редко. Став опытной в сексе женщиной, и оставаясь по-прежнему наивной во всех других вопросах, Ирина выглядела весьма сексопильной. Неудивительно, что это привлекало мужчин, и один даже предложил ей руку и сердце. Когда она сообщила это своим великовозрастным друзьям, они посоветовали ей не упускать такую возможность.

– Выходи. Женщине надо быть замужем, – сказал Валерий.

–  А заскучаешь, так мы всегда в твоем распоряжении, – поддержал Анатолий

Ирина вступила в брак. И даже родила двойню. Правда неизвестно от мужа или от друзей, с которыми хоть изредка, но продолжала встречаться. Видимо, с одним мужчиной ей было уже скучно. Однажды они все трое крепко выпили. Домой Ирина пришла только под утро. А после не ночевала дома еще два раза. Муж, наконец, не выдержал и в очередной раз не пустил ее домой.

Обо всем этом Валерий узнал позднее. Ирина долгое время не звонила, не отвечала на звонки. Но однажды случайно встретилась с ним недалеко от его дома. Она была навеселе. Рядом с ней шел пожилой мужик, похожий на бомжа.

Из отрывистого, сумбурного рассказа Ирины Валерий узнал, что с ней произошло. Теперь и она стала бомжихой, потому как идти ей было некуда. Своего жилья у нее не было. Квартиру ей от государства почему-то не дали. Да и чему тут удивляться., не она одна из детдомовцев оказалась без жилья. Чиновники ловчат по всей стране.

За помощью к друзьям обратиться не решилась.  Да и чем они могли ей помочь? К тому времени женатым был уже и Валерий. Из сбивчивого, нетрезвого рассказа Ирины он понял, что потеряла она не только мужа, детей, жилье, но и паспорт. А без него на работу нигде не возьмут. Жила с этим бомжем в какой-то теплотрассе, в том же микрорайоне, что и Валерий. Попросила десять рублей. Валерий дал. Пообещал помочь восстановить паспорт. И действительно пытался это сделать, обратившись в милицию. Но служитель закона сказал: пусть придет сама. А как ей передать это?                Прошло немало времени, когда Валерий увидел Ирину и опять в компании бомжей. Они несли сдавать макулатуру.

На девушке была какая-то куртка, явного с чужого плеча, юбка с бардовым пятном. Ирине снова была навеселе. Валерию она обрадовалась, но на предложение прийти в милицию, ответила, как отмахнулась: «Ладно. Зайду».

Но так и не зашла не понятно почему. Еще раз он встретил Ирину, когда был в очередном запое и шел домой с купленной бутылкой. Девушка на удивление была трезвой и одна. Они сели на ближайшую скамейку. Валерий раскупорил бутылку, сделал пару затяжных глотков и протянул бутылку Ирине. Но она отрицательно покачала головой.

– Я не буду.

– Как знаешь — сказал Валерий и сделал еще один глоток.

Пока не опьянел окончательно, он успел заметить, что лицо Ирины сплошь покрыто, словно зернами проса, белыми жировиками. Она сидела молча с грустным выражением лица.

Вскоре Валерий так запьянел, что пытался прилечь на скамью. Но Ирина подняла его:

– Тебе надо домой. Пойдем. Я провожу.

 

С тех пор она больше ему не встречалась. Где-то, через год к Валерию на улице подошел парень:

-–Ты знакомый Ирки? Мы тебя видели, когда тащили макулатуру.

– Я.

– Померла Ирка-то. То ли простыла, то ли еще что. Как-то утром не встала на ноги. А через пару дней зажмурилась.

Валерий опешил. Но и тогда в полной мере не почувствовал свою вину. Ведь пустил ее по кривой дорожке не он, а Анатолий.

Встретившись с другом в очередной раз за стаканом, он сообщил ему эту невеселую новость.

– Жалко Ирку – сказал Анатолий. Молодая, клевая. Сколько бы еще радости мужикам принесла! Да, видно, судьба такая. Наследственность-то у нее… Сам понимаешь.

Почему же сейчас, на седьмом десятке, он вспоминал обо всем этом с ужасом. И чтоб забыться, пошел, взял бутылку водки.

 

Запивал он и прежде. На два, три дня, но в этот раз «не просыхал» неделю. А когда спиртное уже не лезло в глотку, лежа без сна в ночи, все вспоминал свою жизнь. Не черный человек, как к Есенину, пришел к нему, а сонмище призраков минувших лет толпилось у его кровати, нашептывали и тыкали в него пальцем, разоблачая. Было такое ощущение, что они говорят не о нем, а о каком-то другом мерзком человеке.

В одну из этих пьяных ночей он увидел странный сон. Будто идет по тропинке в лесу, а поперек нее лежит бревно, обросшее мохом. За ним, на тропинке, какая-то женщина машет ему рукой, зовет. Он хочет переступить бревно, но нога не поднимается, словно парализованная. Валерий пытается поднять другую ногу, но результат тот же. И вот уже это не бревно лежит, а какой-то человек…

Валерий вздрогнул и проснулся в холодном поту. Он лежал на спине, еще не понимая, что это был сон. А когда пришел в себя, вновь накатила волна воспоминания.

Случай этот произошел с ним лет тридцать назад. Был он настолько безобразным, что Валерий не мог лежать спокойно. Поднялся, на нетвердых ногах пошел на кухню. Наливая воду дрожащей рукой в стакан, пролил ее на пол.

Пил жадно, взахлеб, пытаясь отогнать воспоминание, но оно не уходило. Вернулся в постель. Жена спала  с измученным лицом. Прядь ее потных волос прилипла ко лбу. Громко тикали часы. Небо за окном уже начало сереть.

Перед внутренним взором Валерия лежал пустырь, где он в одиночку тянул портвейн из горла бутылки. Когда она опустела, прилег рядом с кустом акации, от которого тянулась тень. Вечерело. Уже подкрадывалась ночная прохлада. Но он не ощущал ее. Ему жутко хотелось еще выпить.

В кармане – только мелочь. И тут на пустыре появился странный человек. Он был без обеих рук, причем, отнятых чуть ли не по плечи. Шел покачиваясь. А на шее у него болталась сетка, в которой позванивали бутылка вина и стакан. Мужчине было лет шестьдесят. Он увидел Валерия и кивнул ему головой, взглядом указывая на сетку. Потом снова кивнул и опять перевел взгляд туда, где болталась бутылка. Валерий радостно понял и подошел к незнакомцу вплотную:

– Помочь?

В ответ – мычание и утвердительный кивок головы.

«Безрукий да еще и немой», – догадался Валерий.

– Щас! Щас! – торопливо сказал он, боясь как бы незнакомец не передумал.

Сначала полный до краев стакан он налил инвалиду и поднес к его рту. Безрукий выпил быстро и жадно.  Потом Валерий налил и себе столько же. Бутылка опустела. Приятное тепло потекло по венам Валерия. Он был уже изрядно пьян, однако заметил, что его собутыльник опьянел так, что еле стоял на ногах. На лице инвалида внезапно появилось беспокойство, страх. Он что-то жалобно мычал, будто просил Валерия пожалеть его и с опаской смотрел на свой левый карман.

В пьяном мозгу Валерия мелькнуло: «У него есть деньги, и он меня боится».

– Чего ты заегозил? – ухмыльнулся он, залезая к инвалиду в карман. Там было всего два рубля.  Валерий залез и во второй карман, и в загашник, но они были пустыми. Инвалид смотрел на него умоляющими глазами.

– Сейчас я возьму бутылку и вернусь, – успокоил Валерий уже на ходу.

Время было позднее. Магазины закрылись. Валерий двинулся в ближайшую гостиницу. Там, в буфете, он на имеющиеся деньги сумел купить только стакан вина и конфетку. Стакан опрокинул залпом, качаясь  вышел на улицу, бормоча: «Боливар не выдержит двоих».

Понятно, что пьяному море по колено. И совесть не мучит. Но он и наутро, вспоминая вчерашний день, особо виной не мучился, считая, что инвалид сам спровоцировал незнакомого собутыльника. Испугался за деньги, заерзал  и тем дал понять, что они у него есть.

А сейчас он увидел свой проступок в другом свете. Раньше, возмущаясь каким-нибудь подонком, говорил: да этот к слепому в шапку залезет! Чем он, Валерий лучше? Нет никаких оправданий!

А ведь в молодости был случай похожий. Да только с точностью наоборот. В пивной он познакомился с парнем, который только вышел из тюрьмы. Они разговорились. «Слушай, я возьму бутылку и давай двинем ко мне. Я живу недалеко», – предложил случайный собутыльник. Так и сделали. Но бутылки вина, как всегда, оказалось мало. Хозяин достал и протянул три рубля

– Возьми пару красного. Я должен быть дома. Жена придет с работы.

Валерий смотался пулей. Но когда с бутылками вышел из магазина, не мог вспомнить, ни подъезд, ни квартиру нового знакомого. Обошел чуть ли не все квартиры, однако так и не нашел ту, откуда вышел за вином. Тогда, несмотря на то, что был уже пьян, почувствовал угрызения совести. Человек доверился, а он, выходит, обманул. Представлял, что тот сейчас о нем думает.

Называя себя идиотом, поехал к другу. С ним распил эти злополучные бутылки. Но и потом, на протяжении многих лет, сокрушался, что невольно оказался в глазах того парня прохиндеем.      Как же он мог так обойтись с инвалидом? Видимо, деградировал.

Три дня он пил до бесчувствия, стремясь залить вином мысли о себе как о негодяе. Люба была в отчаяньи. Она так и не смогла привыкнуть к запоям мужа, но и уйти от него не было сил. Глядя на мертвецки пьяного супруга,  ждала его пробуждения, чтобы проводить в туалет. Без ее помощи он падал.

Наконец, наступил момент, когда организм Валерия напитался алкоголем, как губка и уже не мог принять очередную дозу. Похмелье было ужасным. Он не мог ни есть, ни спать, ни оставаться в одном и том же положении. Вставал с постели, бродил по комнате, пил воду, молоко. Его рвало. И все время не покидали все те же мысли – о своем ничтожестве.

Когда немного оклемался, поехал к Анатолию. Важно было знать, что тот думает об Ирине, которую он соблазнил. Не мучается ли тоже виной, пусть косвенной, в ее смерти?

Анатолий был один. Жена уехала к  матери. Можно говорить открыто.

– Махнешь коньячку? – предложил хозяин, доставая из шкафа бутылку коньяка.

– Не смогу. Выблюю.

– Не отошел еще?

– Отойдешь тут …

— Ну, тогда глотай чай. А я вмажу.

Валерий медленно тянул чай, –  наблюдая за тем, как не спеша, смакуя, тянет коньяк Анатолий. В студенческие годы они пили на равных и много. Но в зависимость попал только один из них.

Оба они были симпатичны. Оба нравились девушкам. Но самые красивые доставались Анатолию. Он был похож на итальянского артиста Челентано. С годами это сходство улетучилось. Причем, настолько, что одна из женщин, которую Валерий познакомил с другом, сказала: «Ну и страшен!.

– Слушай, ты помнишь Ирину, – начал Валерий.

– И что?

– Совесть не мучит? Или ее у тебя нет?

– Ты о чем это?

Так это мы с тобой сделали из нее шлюху и бомжиху, которая умерла в расцвете лет. И ты начал первый – распечатал ее.

А, ты вот о чем… – Анатолий не спеша допил остатки коньяка в рюмке и картинно поставил ее на стол, – Совесть есть, но я ей не пользуюсь. И тебе не советую заморачиваться. У каждого своя судьба. Ты ведь знаешь, какие у нее предки. Ни я, ни ты, так кто-нибудь другой не прошел бы мимо.

Валерий молчал, глядя на пустую рюмку. Молодец, Толя. Чист в собственных глазах. А что? Гуляет и по сей день, но живет с одной женой, не в пример ему, Валерию, у которого Люба – по счету третья. И дети у Анатолия, и внуки в порядке. Ни в чем не нуждаются. Хороший муж, хороший отец.

– Стареешь, старик, – сказал Анатолий, наполняя свою рюмку. Первый признак, когда начинают себя корить за прошлое. О душе радеешь? Так нет ее, как и Бога. Такой большой, а веришь в сказки!. Живи пока живется. А в землю ляжем – там только черви.

 

Валерий ушел от друга, когда уже начало смеркаться. Стоял июль и было еще достаточно светло. Идя коротким путем к остановке, дворами, Валерий вдруг услышал за гаражами приглушенный крик: «Помогите!». И снова: «помо…».

Завернув за гараж, он увидел, как двое рослых мужиков держат молоденькую девушку. Один затыкает ей рот, другой уже влез под юбку.

– Эй, вы что делаете! Отпустите девчонку, – крикнул Валерий.

Тот, что уже добрался до лакомого места, повернул к нежеланному прохожему голову и сказал твердо:

– Дед, хочешь уйти живым?

Лицо насильника с тяжелым подбородком и маленькими злыми глазами не предвещало ничего хорошего. Будто ледяная волна обдала Валерия.  Он повернулся и пошел своей дорогой, спиной чувствуя, что там происходит.

– Не надо! Помогите! – услышал он снова.

И тут же мужской голос:

– Молчи сука!

Валерия словно подхватили и развернули чьи-то руки. Он бросился на помощь.

Мужика со свиными глазками, ударил с разбега в челюсть. Сильно. Сказалось, что когда-то занимался каратэ. Однако насильник устоял на ногах. Какое-то мгновение оба мужика, словно застыли. Затыкавший рот девушке отпустил ее. Видно, не ожидали от невысокого старика такого. Но застыла в ступоре и жертва.

– Беги! – крикнул ей Валерий.

Девушка кинулась бежать. А насильники  пришли в себя и двинулись на неожиданного заступника. Один из них заходил сзади. Драка длилась не долго. Валерий пропустил удар в лицо и одновременно, падая, ощутил острую боль в спине.

 

В больничной палате, кроме Валерия, еще два человека. Они играют в шахматы, не громко переговариваясь и поглядывая  на привезенного после операции соседа. Он без сознания.

– За гаражами нашли. Лежал в крови, – сказал тот, что постарше, в полосатой пижаме. – Хорошо, что быстро обнаружили школьники. Позвонили в Скорую.

– Чего хорошего-то? — отозвался партнер в синей больничной куртке, делая ход пешкой. – Нож-то – под самое сердце. Оперировали три часа. Еще неизвестно: выживет ли… Кто и за что его приговорил?

В палату вошла Люба, жена Валерия. Она тихо поздоровалась, села на стул у его кровати, и молча смотрела на родное, бледное, словно обескровленное лицо.

– Тебе мат!– сказал тот, что моложе. – Он бросил взгляд на Любу, а потом на партнера. – Пойдем, покурим.

Оставшись наедине с мужем, Люба положила свою руку на его. Слеза, скатившись с ее щеки, упала на руку Валерия. Но та никак не отреагировала, словно это была не рука, а палка.

 

Как выяснилось позднее, девушка сумела убежать, а насильников задержали: у одного из них выпал пропуск на завод.

Валерий так и не пришел в себя, но и не умер: лежит в коме.

Врачи ничего не обещают: может быть очнется, а может быть и нет. Люба постоянно посещает мужа. Держит его за руку. Разговаривает с ним. А он недвижим. Даже веки не дрогнут.

Владимир Зюськин

16.07.20.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.