Владимир Захаров. День Матери (сказка)

Клим — сирота. Много в нем разного, как и во всяком, но это, им самим уже давно не замечаемое природное сиротство, со стороны очевидно. Разменявший третий десяток Клим — жил одиноко, нелюдимо, с отчетливой дистанцией от прочих. Оставленный еще в роддоме, он должно быть уже тогда ощутил исключительность обстоятельств собственного прихода в мир. Неосознанно различал, наверное, как меняется крикливый фон вокруг. Новорожденных приносили и уносили, а он спеленато полеживал, посасывая молочную смесь, и вероятно сама судьба неловко переминалась у изголовья послеродового кувеза, толком не определившись, что с ним делать. Винтик вылетает из фыркающей, тряской, дымной машины и если никого не убил и машина продолжает производственный цикл, то его обычно украдкой, подошвами задвигают куда-нибудь в глухой уголок и предпочитают забыть. Ведь если озадачиться его происхождением, а тем более продолжающейся бесперебойной в его отсутствие работой механизма, то можно додуматься до чего ни будь неожиданного.

Климу как-то муторно в последнее время. Вот он вроде ходит на работу как всегда. Завхозит в учреждении потихоньку. А будто тянет что внутри крюком — жилы, нервы. Беспокойно. Обычно он такое испытывал, когда ему вдруг неожиданно много внимания уделялось. Давно привычный к закулисной периферийной своей жизнедеятельности, будучи выставленным случайными обстоятельствами на авансцену, он цепенел и внутри вот такой крюк утверждался. Особенно странно это самочувствие последних недель, так как ничего будто бы и не изменилось. Все те же хоженые маршруты, те же люди вокруг. Но ведь тянет, с каждым днем со все большей натугой.

На всяком новом рабочем месте, Клим обычно подолгу вытаптывал свою территорию. Люди посторонние, привычные к единообразию взаимоотношений, как в семейной, так и деловой деятельности и его поначалу к себе пытались затесать, наладить взаимодействие. Сироте Климу отношения казались чем-то трудоемким и громоздким. Вот зачем много говорить и прилаживаться друг к другу? Если для кого-то это скажем привычка или выгода, то одинокому Климу оно чуждо и в равной степени непривычно и невыгодно. Винтик может вылететь из машины безболезненно, но вот обратно его на ходу пристраивать, дело избыточное и даже опасное. Клим утверждал свое право неучастия: во внерабочих мероприятиях, попытках свести его, с какой ни будь одинокой коллегой, а также максимально ограничивал контакты. И если ему это не удавалось, то он уходил. Бросал, по первородному праву знавший, как это делается.

Сейчас он работал завхозом в учреждении, сфера деятельности которого была ему до конца не ясна и, в общем-то, неинтересна. Клим воспринимал жизнь, на манер бездомного пса. Как неустанный обволакивающий процесс, где люди вокруг ходят, что-то делают, в заданном ритме и с определенными интервалами. Все это поверх головы. Собака знает, куда ей нужно пойти, чтобы поесть. Где очевидна возможность ночлега. Кого следует обходить стороной. Псу неизвестно устройство светофора, он тоже поверх головы, но четвероногий понимает, когда можно перейти дорогу. Вот и Клим со стороны взирал на общечеловеческий проживальческий процесс и не вникал в его тонкости, и может для кого-то удивительные и интересные, но все же мелкие детали. Клим обслуживал процесс, закупая все необходимое, начиная от мелкой канцелярии, заканчивая туалетной бумагой. Руководил подсобными рабочими и уборщицами. Следил за чистотой и порядком. Перед начальством не пресмыкался, каждый раз, перед неизбежным общением сверяясь с персоналиями, ибо запоминал с трудом. Был до определенных рамок со всеми вежлив и нейтрален. Со стороны это многим казалось чудаковатостью или даже чем-то патологичным, но все было гораздо проще. Для Клима офисный коллектив был тем самым вполне себе планктоном. И не для красного словца или общего места, а в соответствие с научным определением и признаками: «Совокупность животных и растительных организмов, живущих в водных глубинах и пассивно переносимых силой течения».

В свободное время Клим много читал. По большей части — фантастическую литературу. Привычка еще с ранних лет интернатских. Все началось со сказок, транслируемых с изношенных пластинок из потрескивающего хриплого проигрывателя. Расположенные кроватными рядами брошенные дети были суетливы, крикливы и с запросами. В них во всех, поначалу, еще жила требовательная природа и ощущение несправедливости. В частности в тех, кому удалось соприкоснуться с матерью или другими близкими. Они заискивали перед человеческим теплом и если не дополучали оного, то озлоблялись и подличали. Клим же не знал, откуда он, кем выдуман и выношен, а, следовательно, и злиться было не на кого. Тем более на тонком нервном уровне его раздражала и была ему непонятна эта истеричная возня вокруг. Так вот, когда после безуспешных попыток навести порядок в отделении, воспитательница отворяла стеклянную пасть проигрывателя, то Клим преспокойненько складывал ручки на груди и был готов. И приходили эти прекрасные мороки: курочка Ряба, лисичка со скалочкой, Жихарка, братец Иванушка с сестрицей своей Аленушкой. С ними можно было убежать или скрыться, затаившись: в теремке с мышкой-норушкой, за печкой с домовенком, в уютной и нисколько не страшной, по сравнению с интернатом — избушкой на курьих ножках. Конечно, чаще всего это оказывался домик одного из поросят, паскудно разрушаемый всеми волками мира, которых среди детей не меньше чем среди взрослых (а иначе, откуда они берутся), но и это было для Клима отдушиной. Этот краткий побег, когда поверх чуть поутихшего ворчливого гомона сверстников, надстраивался актерскими голосами другой, удивительный, не имеющий ничего общего с нудной повседневностью — мир. По мере взросления он обнаружил, что есть еще более правдоподобные и сложно устроенные книжные вселенные и раньше всех освоивший азбуку, погрузился в них с головой. Да и сама библиотека с особенным запахом книжной пыли, с правилом тишины и множеством укромных местечек, стала для него убежищем, за дверьми которого он оставлял пропахший тушеной капустой, ссаниной и кровью — мир детского дома.

После выпуска из интерната, ему посчастливилось обзавестись однокомнатной, пропитанной смертью предыдущих владельцев, квартиркой в пятиэтажной газовой хрущевке. Конечно не сразу. Он долго скитался по общагам, пока в этой квартире скоропалительно спивались, старчивались, кончали c собой, такие же выходцы из интернатов, как и он. В то время, жилье для выпускников, выделяемое спец. учреждениям, было нарасхват и являлось предметом различных махинаций. Но когда администрация детдома утомилась милицейскими проверками по каждому трагическому случаю, то квадратные метры были передоверены Климу. Непонятному, нелюдимому, но вроде бы безопасному и без чреватого осложнениями — внутреннего надлома (по крайней мере, очевидного). Первое, что сделал Клим по въезду в свое постоянное обиталище, это установил на заработанные при разгрузке вагонов деньги, массивную металлическую дверь со сложной многоуровневой запорной системой. Не китайскую дешевку, а дорогую надежную от немецкой фирмы с репутацией. Пришлось поголодать, но зато, такую дверь, если какой волчара попробует сдуть, то все легкие с кровью выхаркает.

Клим много читал. Поигрывал в компьютерные игры. Смотрел сериалы по любимой тематике. Еще очень любил клеить макеты звездолетов из космоопер. Серьезные деньги тратил на модели, заказываемые из заокеанских коллекционерских магазинов. В процессе кропотливой продолжительной работы, сама собой создавалась иллюзия, что он конструктор будущего, от рук которого зависит спасение человечества и поиск жизни на других планетах. Завершительный сбор и клейку откладывал до последнего, так как по окончании, после покраски модели — эта иллюзия рассеивалась. Примерно в тот самый момент, когда он водружал очередной звездолет на шкаф. Там уже пылился скалоподобный мрачный готический Ностромо из «Чужой», стрекоза Lexx из одноименного сериала, похожий на белоснежную камбалу USS Enterprise из «Star Trek» и не трудоемкий в сборке, но особенно любимый Пепелац из «Кин-дза-дза».

В свои тридцать с небольшим лет, Клим оставался холостяком. Межполовые взаимоотношения, в пору пробуждающейся в юношестве плоти, сразу отпугнули его. Клим догадывался тогда, что у пока неясных и стыдных телесных позывов есть вполне определенные адресаты женского пола, но столкнулся с мерзкой животной изнанкой интернатского устройства этой сферы. С отдававшимися за пачку сигарет, а то и вовсе без всяких пачек насилуемыми — сверстницами. С уголовными история с воспитателями педофилами. С извращениями совсем уже запутавшихся и умственно неполноценных мальчиков. Он еще тогда решил, что не участвует в этом. Сиротские запросы на любовь и ласку в пубертатном возрасте у его ровесников преображались в совсем уж причудливые противоестественные формы, замешанные на все том же заискивании и остервенелой озлобленности. Начав жить самостоятельно, Клим, конечно же, сталкивался с примерами нормальных взаимоотношений между мужчинами и женщинами, но сам считал эту область для себя упущенной, по причине чего-то важного, вовремя не сформировавшегося, внутри него. Вполне очевидные плотские желания Клим бесстрастно удовлетворял посредствам просмотра сайтов с обнаженной натурой и задвигал эту постыдную часть своего существования на задворки сознания.

И жил поживал Клим укромной неприкосновенной жизнью, но крюк предчувствия и беспокойства ерзал и все никак не унимался. Однажды, возвращаясь домой поздним ноябрьским вечером, Клим, поднимаясь по лестнице, заметил, как мерцает, в районе его пятого этажа свет люминесцентной лампы. И вроде ничего необычного, но дело в том, что Клим сам недавно менял лампу, не дожидаясь нерасторопного ЖЭКА. Он задумчиво поднялся, шагнул в холодное трескучее моргание и не сразу, со второго, третьего отсвета различил у своей двери человеческую фигуру. Ну, как фигуру, скорее нечто схожее с большим валуном, на который, походя, накинули какое-то тряпье и увенчали ушанкой. Так обычно чучело наряжают или скажем снеговика — чисто символически. Клим остановился, чуть отступив на последнюю ступеньку. Удивился своему опасливому неуместному параличу. Надо, наверное, было что-то испросить и спокойно скрыться в квартире, но его опередил «валун».

— Ты чего сынок застыл — будто до смерти простыл?! – раздался в стрекозином электрическом треске, женский пожилой мелодичный голос.

— Че-го? – натужно выдавил из себя Клим, зачем-то оборонительно приподняв руки.

— Пришла ведь я – отворяй ворота!

— А ты… вы… собственно кто? – промолвил он, с трудом подавляя в себе желание, отступить еще на одну ступеньку, а то и вовсе скатиться по лестницам до дверей подъезда и бежать не оглядываясь.

Многие любят к месту и не к месту рассуждать о личном пространстве. Так вот для Клима это было не пустым звуком, а главной жизненной необходимостью и ценностью. Сейчас он ощущал, что это странное, как выяснилось женского пола, создание на его пороге, не подойдя к нему и ни на шаг, это личное его пространство не то что нарушило, а отмахнулось от него, как от чего-то необязательного, обветшалого.

— Глядь, смешной какой! Шуткуешь сынок?

— Я… не… чего?!

Клим, сощурился, пытаясь разглядеть лицо женщины. Под ушанкой был повязан еще и пуховый платок, и лицо выдавалось небольшим румяным островком с нечеткими, теряющимися в пухлых румяных щеках, чертами. Была там пуговка непрестанно шмыгающего носа, еловые заснеженные сединой брови, и глаза с неясным с расстояния цветом, но с какой-то уксусной острой пронзительностью зрачков.

— Вы, наверное, ошиблись?.. Да?.. Обознались?.. К кому вы пришли?

— К тебе я пришла Климушка. Мамка я твоя! – взрыдливо проблеяла старушка и, распахнув объятия, с неожиданной и неотвратимой стремительностью, кинулась к Климу. – Ма-а-мка!..

Клим, сморщившись, стоял — ни жив, ни мертв и прислушивался к терпкому хлебному запаху, исходящему от трущейся об его живот головы. С трудом высвободив одну руку из цепких, сминающих поясницу, объятий, Клим, нащупал в кармане ключи и стал приставным тяжелым шагом, протаскивая ноги, приближаться к своему порогу. Он рассчитывал, что стоит ему вставить ключ в замочную скважину, как это прилепившееся к нему тянущее вниз наваждение само отпадет, развеется. Вставил ключ, помедлил, почувствовав сомнения, словно бы актом открывания двери, сам впустит то, что непоправимо все изменит. Но, не оставаться же ей Богу на лестничной площадке окольцованным этой полоумной. А дома можно и милицию или скорую, — уж, что там этой сумасшедшей больше подходит, — вызвать. Клим открыл дверь в свою теплую, обжитую с родным запахом квартиру и попытался отстраниться от старушки, отжать от себя за плечи, но женщина как-то незаметно, бочком двинулся в темноту, за порог и они вместе повалились на пол прихожей.

— Ой, озорник, ха-ха-ха! – зашлась громким смехом старушка, барахтаясь на спине и размахивая короткими болванками конечностей. – Угробишь мамку до срока проказник!

Клим отпрянул от нее, вжавшись спиной в стену, и потянулся к выключателю, но зажегшийся свет не избавил его от голосистой морокуньи. Ни сейчас, не в дальнейшем…

 

Самопровозглашенную мать звали Марьей. Но, она это имя не признавала, проговорилась им лишь после настойчивых выспрашиваний Клима и откликалась только на – Мама. В тот вечер, Клим долго мерил шагами комнату панически ища выхода из ситуации. Тянулся было к телефону, чтобы исполнить задуманное по вызову оперативных служб, но все никак не мог про себя сформулировать, что им собственно скажет. Он, итак весьма всполошенный происшествием, не хотел, чтобы дом набился еще большим количеством посторонних людей. К тому же, постороннесть Марьи, со стороны была совсем неочевидна. Нахохотавшись вдоволь, она с его помощью деловито поднялась, и затем долго со шмыганьем раздевалась, распеленывала все свои тряпичные покровы. Осталась в шерстяной, цвета серой ветоши — кофте, такого же материала юбке и головном платке. Старушка была маленького роста, со всех сторон покатая, крепко сбитая и передвигалась, будто не прерывающийся на перешаг — ком свалявшегося пуха. Марья тут же покатилась на кухню, по пути привычным хозяйским движением включив свет, и зашуршала там, захлопала дверью холодильника, зазвенела посудой. Клим не последовал за ней, а проскользнул в комнату, где все еще сохранялись, по крайней мере, внешне, признаки и приметы его, до сегодняшнего дня, укромного существования. Его книги на полках. Моргающий синим глазом монитор компьютера. Односпальный, с первой зарплаты приобретенный, удобный диванчик. И такие трогательно-нездешние пыльные космолеты, более не способные его выручить, унести прочь из этого кошмара. Клим подумал было собраться с духом и грубым физическим воздействием выдворить старушку, но прислушиваясь к ее уверенному копошению за стеной и потягиваясь в попытке размять спину, все еще помнящую странно-крепкие объятия незнакомки, разуверился в своих силах. Первое впечатление о чем-то каменном, не оставляло.

А вскоре его позвали ужинать. Запахи уже давно прокрались в комнату и отдавались преступным голодным бурлением в желудке. Клим не мог им противостоять. Они пропитывали и убирали из головы все тревожные мысли. Марья стояла на кухне у стола, подпирая мясистыми предплечьями откуда-то взявшийся передник, словно она хозяйка, приглашающая гостя отведать угощенья. Еда на тарелке была непонятного цвета и схожей с пюре консистенцией, но сопротивляться ее зазывному, засверливающемуся в ноздри аромату, было совершенно невозможно.

— Не мнись сынок, не проветривай роток. Мамочка старалась, — сдавливая плечи и настойчиво усаживая Клима, приговаривала Марья. — Такую худобину запущенную надобно откармливать.

В общем-то, первая ложка была втиснута ему в рот Марьей, а дальше, Клим в забытьи уже кушал сам, скоро пережевывая — кашу ни кашу, пюре не пюре. Чтобы это не было, вкусней он ничего в своей жизни не едал. Смотрел на себя со стороны, чавкающего с глупой благодарной улыбкой и не узнавал. Марья же удовлетворенно кивала и поддерживающе поглаживала по голове тяжелой теплой ладонью. Ел до тех пор, пока не стало клонить в сон от сладкой сытости, а глаза сами собой закрываться. Марья, под руку отвела его в комнату и уложила, на предусмотрительно расстеленный диван. Клим попытался было и ее, как-нибудь пристроить, но она насильно отвернула его к стенке и, подбивая одеяло, отбрехалась, что, дескать, сама со своим ночлегом разберется, главное ему сладко поспать. Клим, пару раз выныривал из илистого мягкого обволакивающего сна и с ужасом различал в темноте у изголовья фигуру Марьи. Она, как и ранее на кухне, стояла с подпертыми кулаками боками и блестела в темноте эмалью зубов в прорезе странной улыбки.

 

Так и зажили. Клим ходил на работу, уже спозаранку одурманенный обильным завтраком, а после возвращался домой в прибранную, стараниями Марьи обуюченную, вкусно пахнущую квартиру. Иногда, особенно поначалу, на Клима средь бела дня накатывало озарение, что творится нечто иррациональное и невиданное. Во всей ясности перед ним вырисовывалась абсурдность происходящего. Что за женщина назвалась его матерью, без всяких на то оснований и доказательств? Как он попустил, что она, возникнув на его пороге из ниоткуда, без спроса стала с ним жить? И ведь она не спит совсем! Ему не показалось той первой ночью. Она и во все последующие ночи дежурила у изголовья, потусторонне лыбясь. А чем она его кормит? Он, конечно, закупает продукты в магазине, но в странном вареве-жареве не узнает их вкуса. Да и сам процесс готовки засекречен. Марья, всеми правдами и неправдами, выдворяет его из кухни, мол, женское толковище. Впрочем, кормит она очень вкусно. С момента их встречи он уже порядком набрал веса. Глядя в зеркало не узнает себя в округлившемся щеками и с выдающимся пузом, толстяке.

Клим, в эти свои краткие прозрения, даже на бумажку записывал все волнующие его вопросы и, отправляясь домой, тискал ее в кармане, собираясь непременно допросить Марью. В нем жила решимость ситуацию исправить и изменить. И если поначалу он намеревался просто выставить старушку за порог. То позже, учитываю ее заботу о себе, даже был готов устроить в какой-нибудь приют, для таких вот от старости помешавшихся. Но одно было ясно — со всем этим бредом надо кончать!

И шел Клим уверенно, и поднимался на свой пятый этаж, уже с отдышкой, но с непоколебимой решительностью, и отворял дверь широким рывком, а там на него из кухни глядела, светясь румяными щеками, такая домашняя Марья, и так божественно благоухал ужин.

— На стряпню и детки к столу! Разувайся сына, я уже истосковалась, тебя ожидаючи.

— Да, Марь… Ма-ма…

 

Аннексированная кухня не очень беспокоила Клима и захват всего прочего, чем он так дорожил в своей одичалой сиротской жизни, был для него сначала неочевиден и свершился мягкой силой. Клим по-прежнему подолгу читал, убегая в знакомые уютные миры. Засиживался за компьютером и клеил модели. Но вот модели клеить получалось совсем уж неуклюже. Разбухшие от регулярного избыточного питания пальцы, потеряли сноровку, лоснились жировыми выделениями, а о необходимой ювелирной точности и говорить нечего. К тому же чем бы Клим ни занимался, он всегда чувствовал на себе пристальный напряженный взгляд Марьи. И вроде как слышал ее всегдашнее копошение где-то за стеной на кухне, и не могло быть ее в комнате, но при резком обороте заставал краткое движение в дверях. При этом звуки на кухне не прекращались ни на секунду. Это пугало, холодило голову и рушило весь настрой. А еще, с какого-то времени, в нем возрастало чувство вины перед Марьей. Ее забота, ранее воспринимавшаяся им как, что-то ему навязанное, постепенно сформировала внутреннею благодарность и замешанное на чувстве вины, желание позаботиться в ответ. И теперь, вместо того, чтобы по вечерам вполне предаваться привычным для него занятиям, он прогуливал Марью в ближайшем парке, а по возвращению, вместе с ней счастливой, усаживался перед телевизором и забывался за просмотром живодерских семейных ток-шоу и сериалов. И одеревенело застывая перед экраном, Клим двоился сам для себя. Где-то под тяжелыми жировыми складками, под набрякшими веками, все еще обретался худой длинноногий инфантильный сирота. С трудом, но можно было наскрести. Но он более ни на что не влиял, и голос его протеста день ото дня становился все тише, пока и вовсе не прекратился. Юноша, отныне, лишь где-то на задворках сознания, смешно по-рыбьи, раздвигал рот в беззвучном вопле.

 

Спустя год, Клим с Марьей возвращались с регулярной вечерней прогулки. Если посмотреть со стороны, они теперь и вправду походили на мать с сыном. Маленький покатый булыжник Марьи, и рядом Клим, с ростом — сворованным лишним весом. Поддерживают друг друга, катятся неспешно. Поздняя осень выстудила все летние остатки, оборвав последние листья, и со дня на день ожидался снег. Посапывая и кряхтя, они поднимались по лестнице, попеременно жалуясь на отсутствие лифта. Передыхали через этаж. Когда на очередном таком передыхе Клим посмотрел в лестничный пролет наверх, то увидел, как мерцает люминесцентная лампа. И ведь менял давеча, не надеясь на нерасторопный ЖЭК. Столько сил потратил, стоя на шаткой табуретке и подпираемый под ягодицы Марьей. Сейчас, привалившись к стене и созерцая смену света и тени, Клим как будто, что-то вспоминал. Посмотрел на Марью. Что-то связанное с ней… Марья, задрав подбородок, тоже смотрела наверх. Она показалась Климу напряженной и обеспокоенной. Не видел ее такой. На лице Марьи, через свежий румянец проступал серый цвет старости, как молоко сквозь скатерть. Подхватив ее под руку, он попытался продолжить подъем, но Марья шла неохотно, почти тащить приходилось, особенно последние ступеньки. Когда же поднялись, она вдруг шагнула вперед, оттеснив Клима, и встала между ним и… Клим не сразу, со второго третьего отсвета разглядел высокую фигуру на пороге.

Чем-то неуловимым, общим ли контуром тела, или читаемой в осанке уверенностью — женщина походила на Марью. Но только если бы Марью схватив за макушку, вытянули вверх. Где-то на полметра. И одета она была в схожее с Марьиным — невзрачное, но как будто в более новое что ли и ни в пример ладно подогнанное и сидящее. А еще при подробном взгляде, насколько позволял мерцающий свет, обнаруживались особенности: блестящие позолотой пуговицы, белоснежные манжеты и меховой воротник —  не затрепанный, засалившийся от влажного дыхания, а напомажено поблёскивающий мехом, словно в любой момент оживет. Эти мелкие детали и поправляли ошибочность первого впечатления. И женщина у дверей, которая вроде, как и похожа была на Марью, после более внимательного рассмотрения, совершенно отличалась от нее, а то и совсем Марье противопоставлялась. Ее лицо, возникающее в кратких плевках света от неисправной лампы – худощавое, с благородной очерченностью скул и выделявшимися носогубными складками, излучало не уютную деревенскую доброту, как у Марьи, а хищную самоуверенную аристократичность.

Клим растерянно переминался за спиной Марьи, потея и ощущая, как нижнее белье неприятно липнет к телу. Пауза затянулась, и ему уже хотелось поскорее зайти в дом, раздеться, и поспеть к началу любимого ток-шоу. И стоило ему сделать полшага на обход Марьи к дверям, как началось нечто невообразимое. Незнакомка чуть присела на ногах, и когтисто выставив перед собой руки в красных кожаных перчатках зашипела, как кошка. Марья, бедрами еще более задвигая Клима назад за себя, одним резким движением стряхнула с рук варежки и тоже напряглась телом.

— Закормила?! Да?! – процедила стоявшая на пороге. – Опять мне сыночка попортила, свиноматка?!

— Мой сынок! Мой! Кожа да кости был, а теперича Бог поберег — что вдоль, то и поперек! – обидчиво огрызнулась Марья.

— Ага, жених приятной наружности – семь верст в окружности! Он мне всех девиц подавит, как каток! Каждый раз — одно и то же! Только и можешь, что жир под кожу нагонять!

— Ну и вали стерва! Пришла, не звана, уйдешь дра-а-на!!! – срываясь на визг, возопила Марья и кинулась на незнакомку.

Они столкнулись на середине лестничной площадки. Высокая прыгнула на Марью с изяществом семейства кошачьих, но Марья сшибла ее давящим все на своем пути, неумолимо скатывающимся с горы, булыжником. Рассыпая страшные проклятия, женщины возились на полу. Странную гостью было не видать под объемной тушей Марьи, но это продлилось недолго. Марья казалось, была предрасположена природой только вот для такого грубого сметающего все на своем пути тарана, но после удачного осуществления этой своей функциональности, совершенно не знала, что делать дальше. Опрокинутым пингвином она ворочалась на сопернице, а той тем временем, удалось выползти из-под нее, откуда-то сбоку и вот она уже оседлала бочкоподобную Марью и, сорвав с ее головы шапку, запустила хищные пальцы в седые волосы.

— Сей-час я рас-че-шу тебя… хавронья! – торжествующе, через сбившееся дыхание, воскликнула женщина. – Каждый раз… одно… и… то же!..

Клим, потерявшийся в первые минуты драки, сейчас тоже без особой результативности и влияния на ситуацию водил хоровод вокруг женщин, не зная за что взяться, что предпринять. Особенно сбивала с толку обращенная к нему улыбка незнакомки, когда она, будто взбивая тесто, мяла голову Марьи.

— Ни-че-го сынок… найдем мы тебе женушку! Мамка, все поправит!

Клим не придумал ничего лучше, как кинуться сверху на Марью, прикрывая ее собой и тихо попросил:

— Не бейте Маму, пожалуйста, она старенькая.

Незнакомка прекратила рвать волосы на голове Марьи, и Клим затылком почувствовал, как она слезла с нее и поднялась.

— Без позорища никак? Да? – недовольно, но уже беззлобно сказала женщина. – Вставай Климка, и квашню эту к какой-нибудь стенке прислони.

Клим не без труда, словно сам поучаствовал в побоище, отдуваясь и стирая испарину со лба, поднялся. Марья, всхлипывая и постанывая, протянула ему руку, и он, в очередной раз, подивившись непредсказуемой тяжести, помог ей встать. Без всегдашнего своего платка, с торчащими в разные стороны, как пакля, клоками волос, с тонкой кровавой линией в том месте, где лоб переходит в волосяной покров — она выглядела жалко. Насупленная, с бледно-багровым лицом, Марья походила на пухлощекую потасканную советскую куклу. Клим еще по интернату помнил, что девочками эти куклы были презираемы, и настоящая борьба велась за куцых тонконогих Барби, редко попадавшихся в коробках с гуманитарной помощью. Советские же куклы, хрипло проговаривающие слово – «Мама», моментально забрасывались при каждой такой находке, и впоследствии Клим не раз видел их головы насаженными на фаркоп автомобиля интернатского физрука или завхоза.  Клим понимал, что сейчас произошло нечто подобное.

Соседка Клима – тихая одинокая старушка, всполошенная шумом на лестничной клетке, переждав пик противостояния, сейчас приоткрыла дверь и выглядывала в щелочку. Клим смущенно ей улыбнулся и дрожащей рукой попытался вставить ключ в замочную скважину. Сразу не получилось, и безумная гостья, решительно выхватив связку из его продрогших пальцев, открыла сама. Клим с Марьей вошли, а вслед за ними и она. Закрыв дверь и, разуваясь, незнакомка сухо произнесла:

— Меня зовут Варвара, но прошу называть меня Мамой.

— Но…, — попытался возразить Клим.

— Понимаю, что ты сбит с толку и наверно уже сжился с этой скотобазой, — презрительно фыркнула она в сторону присмиревшей, не подымавшей глаз Марьи. – Можем и ее оставить, если хочешь. Пускай кашеварит. Не на что более не годна… Но, Мамка твоя я и нам с тобой предстоит много дел.

— …каких… дел? – опасливо поинтересовался Клим.

— Ну, ты чего сынок? – потеплев голосом, протянула к нему ладонь Варвара и коснулась щеки. – Невесту тебе подыщем! Я ж та еще сваха!

 

На следующий день выпал снег и накрыл все обездоленное осенью — белым мягким покровом. Варвара сказала, что это хорошая примета, сулившая такую же белоснежную фату на будущей невесте и скорую свадьбу. Все еще не избавившийся от постоянного нервного напряжения в ее присутствии Клим, новообретенной матери не перечил. Не сказать, чтобы она была как-то жестка с ним. Наоборот, при всякой удобной возможности, оттесняя на второй план Марью — опекала, заботилась. Но повелительные нотки в ее голосе, авторитетность и твердость в движениях и жестах – не оставляли зазора для свободомыслия и прекословия

Вскоре, новоиспеченная мать, повела его по магазинам на поиски приличной (как она уточнила) одежды. Клим никогда в своей жизни не носил костюмов. В интернате не то, что формальные или торжественные, а спортивные костюмы были в дефиците и донашивались в третьем четвертом поколении. А далее, во время учебы в хабзайке и на работе, тоже не представлялось случая — обходился универсальной джинсой и невзрачными толстовками.

Магазинные отделы с костюмами, были из чьей-то другой жизни, и Клим их вовсе не замечал, обходя стороной. Теперь же, под руку с Варварой, он оказался в мире блеска, роскоши и пах этот мир дорогим одеколоном и пьянящими духами прелестниц продавщиц, тут же окруживших их. Клим смущенно молчал, но, как он быстро понял, от него много и не требовалось. Нет ничего безвольней и покорней мужчины, когда ему подбирают одежду женщины. Клима, как манекен, перемещали от одних рядов вешалок к другим. Усаживали на кушетку, когда разгорался диспут между Варварой и сведущими продавщицами. Остаться одному ему дозволялось лишь в примерочной, да и там Варвара постоянно отгибала занавесь и комментировала процесс примерки. Его мнением никто не интересовался, впрочем, у Клима его и не было, так как повторюсь, этот мир был ему чужд, и он мало что в нем смыслил.

С Клима семь потов сошло, прежде чем Варвара удовлетворилась выбором. Костюм был неприятного Климу невнятного кремового цвета, да еще и с аляповатым галстуком-бабочкой. Сам Клим, никогда бы не представил себя в таком, но по уверениям Варвары и услужливых продавщиц, кивающих в такт ее словам, это был последний писк свадебной моды. В общем, после слова – «свадебной», Клим больше ничего не слышал. Он вспотел пуще прежнего, и сама идея, что Варвара не для красного словца все время к месту и не к месту упоминала о скорой женитьбе, предстала для него во всей своей стеснительной разрушительной очевидности. А еще ему показалось, что в карих глазах Варвары, под внешним покровом радужки, есть тонкая спиралька, которая возгорается сумасшедшей рдяной лампой, как в проявочной комнате, стоит ей только заговорить о сватовстве и прочем. Вот и сейчас этот маниакальный взгляд был направлен на него и Клим, пошатнувшись в удушающе-сдавливающим его пухлое тело костюме, рухнул в обморок.

В бессознательном тумане Клим бежал по лесу. Окружение было не вполне осязаемо явленно и различимо лишь по силуэтам деревьев по бокам тропы, по камням и мелкому еловому покрову под ногами. Бежалось легко, но нельзя было останавливаться. Кратко оглядываясь, Клим замечал в дымном мареве за спиной, бегущих за ним — Марью и Варвару. Они дико хохотали и были одеты в свадебные платья. На их старческих телах платья выглядели ужасающе. В лица им постоянно лезла развевающаяся на бегу фата, и матери отмахивались от нее, выкрикивая самые грязные ругательства. Клим оглядел себя и понял, почему бежать легко. Он был прежним. Еще до встречи с Марьей. Еще не успел разжиреть, оскотиниться, отупеть и стать безмолвным рабом этих странных женщин, назвавшихся его матерями. Да и как может быть две матери? Только сейчас, в этом сумрачном бредовом лесу, он задался этим вопросом. Над головой раздался оглушительный шум и сгустившейся воздух чуть придавил. Это над Климом пронесся в клубах дыма из сопел, разгоняемых пропеллером – Пепелац. От него исходил яркий добрый свет, единственное яркое место в этом мороке и Клим поспешил по трассирующему следу, оставленному звездолетом, к месту посадки. Если и можно было спастись, то только так. И вот, впереди проступали контуры корабля, и Клим торжествующе обернулся к своим преследовательницам, но они уже не бежали, а ухмыляясь и оправляя платья остановились. И почему-то, эта их самоуверенная самодовольная остановка напугала Клима больше, чем все предыдущее преследование. Он начал грузнеть. Посмотрев себе под ноги, оглядывая свои руки — он видел, как они распухали, наливались чугунным гнетом. Живот разбухал, и бока раздавались над бедрами невыносимой тяжестью. Ноги подгибались, и каждый следующий шаг возникал из судорожного полуприседа. Клим был не в силах больше бежать, и из-за надувшегося резиновым шаром пуза, потерял равновесие и завалился вперед. До Пепелаца оставалось несколько десятков метров. Он видел яркий свет его бортовых огней, видел, как медленно крутящийся винт на макушке разгоняет клубы тумана. Клим перевернулся на спину, чтобы не смотреть на такое близкое, но недостижимое избавление. Его кошмарные матери переглянулись друг с другом и, взявшись за руки, как подружки-малолетки, в наигранно-детской припрыжке, приблизились к нему. В руках у них были свадебные букеты, правда Марья свой букет почти полностью объела, пока они нависали над ним. Из уголков ее рта торчали лепестки. Варвара склонилась над Климом и грубо сунула ему под нос свой букет. Клима словно ударили под дых, настолько мощным был аммиачный едкий запах. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел обеспокоенное лицо девушки продавщицы с пузырьком нашатыря в руке, а за ее спиной, распаляясь багряными спиралями глаз, стояла и улыбалась Варвара.

 

Смотрины проходили по вечерам пятниц. Варвара приглашала девушек с их мамами на вечерний чай, а Клим, после работы заходил в магазин и покупал торт и букет роз. В пару первых недель он заметно нервничал перед такими встречами, но вскоре они превратились в рутину и Клим успокоился, так как понял, что, как и в случае с покупкой свадебного костюма, в смотринах он тоже ничего не решает. Так же, как и девушка с противной стороны. Весь негласный уговор велся между свахами. Климу казалось, что и он и эти приведенные под руку барышни — всего лишь статисты. Что происходит нечто, к чему они конечно имеют косвенное отношение, но видят лишь малую грань происходящего действа и уж точно не догадываются о его полноценной природе и значении.  Сами молодые особы были разными. Некоторые ему нравились, некоторые нет. Но вся беда была в том, что как только они ступали за порог, он совершенно не мог припомнить, ни как их звали, ни каких-то примечательных черт, ни звука голоса. Наверное, и они так его воспринимали. Тени за спинами договаривающихся о чем-то своем — свах. Впрочем, было одно общее у всех этих несостоявшихся невест. Все они оказались сиротами и схожей с Климом судьбой. Клим, вполне удостоверившись в вычлененной этой детали, спросил Варвару о том, как такое возможно, но она тут же изобразила совершенное удивление и отмахнулась тем, что, дескать, чего только в этой жизни не бывает — вот даже такие совпадения.

 

Минуло уже изрядно времени с начала свадебной эпопеи. Успели встретить новый год. Варвара перебрав шампанского за праздничным столом, подожгла бенгальским огнем пуховый платок Марьи и тут же потушила его, одев той на голову салатницу с Марьиной же стряпней. Эта сцена, в общем, и иллюстрировала взаимоотношения, установившиеся в доме. Варвара шпыняла забитую Марью, а Клим, по возможности, избегал обеих. Теперь по ночам у его изголовья дежурили две мамы. Одна — с всегдашней кромешной улыбкой, вторая — с горевшими, всеми огнями преисподней, глазами.

Однажды Клим сделал странное открытие. Ночью он поднялся с дивана и понял, что матери никак не реагируют. Он помахал руками перед их лицами, обошел со всех сторон, но они так и остались стоять застывшими бездушными изваяниями, будто куклы, израсходовавшие за прошедший день все ресурсы своего заводного механизма. Клим тогда на несколько мгновений возликовал от важности открывшегося. Ведь это была та самая возможность избавления, о которой он теперь все реже и реже, но все же вспоминал. Воздушные пузыри еще лопались на поверхности сознания, поднимаясь откуда-то с глубин — отзвуками голоса прежнего сироты Клима. Но ликование длилось не долго. Сам факт этой ночной неприкрытой беззащитности его матерей, как оказалось, и был лучшей защитой. Клим возмутился сам себе, от того что ему в голову могли прийти такие неуместные жестокие мысли. Вот ведь как? Что? Прихватив их под мышки вынести на мороз и там оставить? Или взять нож и с нажимом медленно втиснуть в грудные клетки? Или открыть окно и пыхтя, и отдуваясь, подтащив к подоконнику перегнуть через него и сбросить вниз как старые скатанные половики? Также можно набрать ванну и по очереди снести их туда. Или совсем простое – надеть на головы мешки и дождаться пока полиэтилен перестанет запотевать и вздыматься от судорожного дыхания. Или взять стамеску и разжав им челюсти, напоить хлоркой. Или поставить их в тазики с водой, и оголив пару проводов, наслаждаться недолгим, но экспрессивным танцем. Клим настолько живо представил себе эти сцены, что от громоздкого чувства вины — по еще не совершенному, опустился на пол под ноги своих безмолвных матерей и тихо заплакал. Да и как им потом все это объяснить? Он почему-то ни на секунду не сомневался, что объяснять придется.

Так Клим и пролежал всю ночь у их ног, а когда под утро его задремавшего разбудили, то он несказанно обрадовавшись, кинулся обнимать своих мам. Весь следующий день он замечал в их глазах легкий упрек, словно они знали, что происходило ночью. А вечером, когда они укладывали его, Варвара погрозила ему указательным пальцем, и Клим понял, что больше никогда не хочет видеть ту тонкогубую укоризненную ядовитую улыбку, с которой она это проделала.

 

Сватовство тем временем продолжалось, но Клим совсем уже безучастно к этому относился. Затянувшаяся процедура превратилась в вещь в себе, стала самоценной и не обязательно должна была чем-то разрешиться. Так, в очередную встречу, его клевавшего носом, объевшегося тортом опять демонстрировали со всех боков, расписывали многочисленные достоинства и мелкие и даже милые в своей безвредности недостатки. А еще он зачитал стишок про важность крепких семейных уз, который Варвара заставила его выучить. На очередную девушку он и вовсе не смотрел. Все равно потом не вспомнит, так зачем.

Но та встреча затягивалась. В обычном, почти на грани слуха, перешептывании свах появились восклицательные нотки. Как Клим не пробовал сосредоточиться на их переговорах, различал лишь отдельные слова: «преданное… выносит… третья идет… не затягивать… уже не долго…» Даже не пытаясь понять, о чем они, Клим решил присмотреться к приведенной девице. Если в прежних невестах он еще мог подмечать мелкие детали: ухо там одно повыше другого, обкусанные ногти, неловкий макияж. То сидящая перед ним особа, по виду немногим младше его, ничем особенным не выделялась. Сама пухлая. На вид мягкая как взбитая перина. Лицо милое с невыразительными приспущенными глазами, без излишков косметики, со здоровым румянцем. Клим посмотрел внутрь себя и недолго поискал хотя бы немного сердечного расположения к девушке, или может влечения, но ничего толком не обнаружил. Варвара тем временем вроде как о чем-то условилась со своей товаркой, и по краткому кивку матери Клим понял, что на сегодня сватовство закончено. В прихожей, обычное сухое прощание и лишь одно слово, брошенное напоследок Варварой: « — Увидимся…», — смутило Клима. Такого еще не случалось. Ни с кем они больше ни разу не виделись. Мать погладила его по голове и пошла на кухню с какими-то новыми претензиями к Марье, а Клим остался в прихожей напротив зеркала. Он давно подолгу не смотрел на свое отражение. Забота матерей была настолько всеобъемлющей, что даже процедуру одевания по утрам, они справляли в четыре руки, не задействуя Клима.

В зеркале перед ним стоял одутловатый человек с невыразительным пухлым лицом. Этот человек казался до оторопи посторонним и Клим даже помахал ему, в надежде, что отражение в зеркале не повторит его жеста. Но посторонний синхронно помахал в ответ, и Климу захотелось взяться руками за свою уже по-женски отвисшую грудь и, словно тяжелый зимний пуховик, распахнуть эту ненавистную плоть и выйти из нее. А еще он понял, что необычного было в сегодняшней девушке. Они с ней были очень похожи — этой своей закормленной невыразительностью. И даже румянец на щеках Клима, был схожего насыщения и оттенка.  Словно помидоры с одной ветки, одновременно созревшие до момента сбора. Сборщиками урожая были ясно кто. Клим легко представил ее рядом с собой, но никак возлюбленную или желанную, а как отлично подходящую для свадебного фотоснимка, идеально вписывающуюся в композицию. Про такие снимки обычно говорят – «хорошая пара», или по-народному — «муж да жена одним лыком вязаны». И Клим догадался, что действительно еще увидится с этой девушкой, имени которой он так и не запомнил.

 

— Прошу ответить вас, невеста!

— …да…

— Прошу ответить вас, жених!

— …угу… то есть тоже…

— С вашего взаимного согласия, выраженного в присутствии свидетелей, данный брак регистрируется. Подойдите к столу регистрации и своими подписями скрепите ваш семейный союз.

Клим вспотевшими пальцами тискает подпись и еще раз пробегает по тексту свидетельства о браке, запоминая имя невесты – Маргарита. За сегодняшнее суматошное утро он уже несколько раз попал впросак, окликая невесту кратким: « — Эй». Дежурно чмокнувшись, смущенная пара оборачивается к аплодирующим гостям. Их всего четверо. Варвара, вся светящаяся от счастья похожая на раскаленную спираль радиатора на пике накала. Марья, временами возникающая из-за ее спины, и подбадривающе кивающая Климу. И двое со стороны невесты — ее мать и еще какая-то тетка. Климу кажется, что поменяй этих четверых местами, перетасуй в произвольном порядке, то разница будет минимальная. А еще, их объединяет, фанатичное неотрывное слежение за брачующимися. Противная сторона с вящим усердием опекает Маргариту, а его матери, понятно, проделывают то же самое с ним. Эти его краткие наблюдения — недостаточны, для того чтобы додуматься до чего ни будь большего, сделать какой-то вывод, родить противодействие. Он тонет в механике свадебного действа, и если и сознает, что происходящее вычурно, ненатурально, что его эмоции спровоцированы загадочной сторонней силой — проявляющей себя через всех этих странных женщин, то он не в силах, хоть что-то изменить. Не хватает главного – хоть сколько-нибудь предсказуемого результата. Клим и раньше ощущал жизнь, как сторонний процесс, с которым он взаимодействовал лишь для того чтобы уберечь свое отдельное неприкосновенное существование. Но сейчас он сам был внутри какого-то чудовищного процесса. Не по собственной воле. И сам этот процесс был ему непонятен, темен проявлениями. А чтобы повлиять на него не хватало знания, на что ты собственно повлияешь, и что это изменит по итогу. Избитое сравнение с марионетками, как нельзя лучше отражало его внутреннее ощущение. Само тайнодействие — совершаемое посредствам умелого дергания за нити, пока не предполагало возможности его остановить. Оставалось только дождаться максимального натяжения нитей, чтобы попытаться их порвать и Клим смиренно ждал, выходя из загса под руку со своей женой Маргаритой.

 

Праздновали у Клима дома. Ничем особенным это Климу не запомнилось, разве что одно происшествие… Впоследствии он гнал от себя любое воспоминание о произошедшем и списывал на нервное напряжение, на алкоголь, да на что угодно, лишь бы забыть. В разгар посиделок, Клим вышел из-за стола в уборную и в коридоре остановился у приоткрытой двери на кухню. Он знал, что сейчас там Марья с так похожей на себя женщиной из родни невесты. Они за столом не засиживались, все больше поднося еду и перехватывая по рюмочке под насупленным суровым взором Варвары. То ли в праздничной запарке, то ли по другой причине, но всегдашняя тайная затворенность кухни, на сей раз была нарушена. Клим, ничего коварного не замышляя и не любопытствуя, хотел лишь прикрыть дверь, тем самым исправив упущение. Он потянулся к ручке и услышал странные звуки. Это было похоже на гортанное схаркивание, или затяжную отрыжку. Клим решил, что затюканной Марье или их гостье поплохело и поспешил на помощь. Он отворил дверь, и вот что перед ним предстало: склонившись над столом, над блестящими хрусталем блюдами и салатницами, Марья и та вторая, натужно тошнились в эти самые блюда. Их сломанные перегибом тела содрогались в утробных судорожных конвульсиях. Клим «ойкнул» оторопев, и Марья обернулась к нему. В ее раскрасневшихся, повылезавших из орбит, глазах стояли слезы напряжения, а широко раззявленный рот напоминал вывернутую наизнанку варежку. Клима пронзило ясным осознанием того, почему до сих пор дело готовки еды сохранялось от него в тайне, и его затошнило. Но сама гротескная неуместность ответной реакции организма на увиденное, поразила его еще больше, и прежде чем стравить, он успел потерять сознание.

Клим очнулся в комнате на диване. Он отшатнулся от склонившихся над ним, в особенности от Марьи. Варвара, уловив его неприязненную реакцию, с размаху саданула той по загривку и пинками выгнала прочь из комнаты.

— Ведь и такой праздник, свинобаза умудрилась испортить! Климушка, ты не переживай, я ее накажу, не увидишь больше… к батарее на кухне прикую! – сказала она негодуя.

— Она… они… там, — в ответ затараторил Клим.

— Тихо, тихо, милый. Это у тебя от перенапряжения. Полежи — отдохни, подкопи сил…

— Сил?! Для чего?

— Вот жжешь юморист! — вступила мать невесты. – Для брачной ночи! Для чего ж еще?

Клим предпочел больше ничего не говорить и, закрыв глаза, хоть ненадолго сбежать от происходящего. Он не открыл их и когда почувствовал, как с него стаскивают свадебный костюм. И когда под ним раскладывали диван. По сменившемуся за веками освещению он понял, что свет выключили и, открыв глаза, увидел, как у изножья разложенного дивана стояли все четыре матери. В руках они держали горящие толстые свечи. Воск скатывался им прямо на неприкрытые пальцы, но они казалось, не замечали этого. В игре света и тени на потолке, под неразборчивые причитания свах в комнату вошла невеста. Она смотрела в пол. Была облачена в просторную белоснежную ночную рубаху. И, не смотря на очевидную неуверенность, с неумолимостью надвигалась на Клима. От душного, пахнущего воском и парафином воздуха у Клима закружилась голова, и он почувствовал, что какая-то его часть отделилась от него самого, лежащего в одних трусах на импровизированном брачном ложе. Эта его часть, отошла в сторону, в самый темный слепой уголок и только от присущих соитию физиологических звуков и скрипа пружин невозможно было до конца отодвинуться. Присутствующие при всем этом безумные свахи, в кульминационный момент, вернули Клима к реальности своими оглушительными торжествующими воплями. Его с Маргаритой, голых и растерянных, бесцеремонно согнали с ложа и сдернули с дивана простынку. Воздели и растянули простынь над головами и, под расплывающимся посередине полотна красным пятном, принялись водить страшный хоровод в четыре пары рук. Клим приобнял захныкавшую Маргариту и прижал к себе, скрывая от этих плясок. В тот момент он впервые почувствовал настоящую близость со своей женой и ответственность за нее.

 

В последующие месяцы, в связи с беременностью Маргариты, жизнь Клима изменилась. Он более ни являлся ключевой фигурой, ради которой беспрестанно творилось нечто, именуемое его матерями — заботой. Все внимание было переключено на супружницу Клима. Варвара с Марьей суетились вокруг нее, закармливая, прогуливая беременную. Эта отвлеченность от Клима позволило ему чуть отодвинуться, отстраниться и потихоньку начинать выкарабкиваться из кромешного удушливого подпола, в котором он прожил уже почти три года. Первое, от чего он захотел избавиться – это от лишнего веса. Вся внешняя скованность, зажатость и предрешенность его жизни – собиралась в грузной обрюзглой, плотской оболочке, которая теперь было его телом. Омерзение от тяжести и неловкости собственных движений, постоянной отдышки и потливости — достигло в нем нервного предела, и больше он так не мог. После брачной ночи, он как будто бы забыл о сцене на кухне, но внутреннее неприятие стряпни Марьи никуда не делось, и Клим всячески исхитрялся, украдкой донося тарелку до унитаза. Это стало возможно, благодаря тому, что единственное, за чем теперь следили его матери, во время приемов пищи, это степень открытости рта Маргариты и ее прилежной осторожности в пережёвывании и проглатывании еды. Клим же перекусывал где придется, да и то без особого аппетита. Ему казалось, что за прошедшее время он отъелся на всю жизнь вперед. С большим воодушевлением Клим стал пешком ходить на работу, радуясь каждому мгновению освобождения, которое достигало его тело в движении.

Сознание Клима, тоже потихоньку освобождалось от морока. В первую очередь он это связывал с выпариванием из своего тела, пропитавших его питательных смесей Марьи. Он вспомнил, что ведь и в первый вечер захвата его квартиры самозваной матерью он ничего не предпринял только из-за того что поужинал, а затем одурманенно заснул. А дальше – больше, и он все глубже погружался в эту жуткую полуявь. Сейчас же Клим день за днем, будто слой за слоем соскабливал со своих глаз наросшие на них плевела, и зрение постепенно прояснялось. Клим понимал, что об этом ни в коем случае не должны прознать матери. Больших трудов стоило скрывать убывающий вес. Под одежду он засовывал скатанное тряпье, что особенно доставляло неудобства перед отходом ко сну. Пришлось купить ночную пижаму и с помощью нее маскироваться. Клим знал, что все это временные меры и не будь его матери так поглощены вождением хороводов вокруг Маргариты, его обман давно бы раскрылся. Но рискуя, он оттягивал особенно резкие шаги по разрешению ситуации, до родов жены. Надо было продержаться и теперь уже не только ради себя, но и ради Маргариты c ребенком.

 

Третья осень. Клим отсчитывал время по-своему, сообразуясь с кромешными обстоятельствами жизни. К третьей он подошел с установившейся внутри твердой готовностью и еще заметил за собой, что часто сжимает и разжимает кулаки. Ему нравились эти, несомненно, нервные, но сформированные самим характером его существования, движения. И сами кулаки, преобразовывающиеся в камни на вервиях рук, были тем необходимым ощущением груза, якорями, что постоянно напоминали о том, что предстоит.

Единственное что мягким светочем щекотало его внутренний металл, было также окрепшее к третьей осени и доселе незнакомое ему чувство любви. Как оказалось, сдобренная потребностью в спасении – почва, была необходимым фундаментом для его любви. И то, что так часто шевелилось в животе Маргариты, и, наверное, уже тоже маленькими кулачками стучалось оттуда — требовало спасения. И то, что плескалось на дне смиренных глаз Маргариты, которые при пристальном заинтересованном рассмотрении оказались чистейшего голубого цвета — тоже кричало о спасении и надежде. Клим в малой степени был теперь человеком. Только любовь, придавала ему эту характеристику. А в остальном, он считал себя орудием. Ежедневно закаляющимся, под мертвыми взглядами матерей – орудием.

Оборачиваясь на прошлую свою жизнь, думает о себе как о безличной руде, никчемном составе, который, не будучи соединенным ни с чем другим не реализовывал своего потенциала. Соединение произошло благодаря появлению в его жизни этих странных тварей, скармливающих ему собственную блевотину. В плавильной печи его же квартиры происходила эта сплавка с углеродистыми черными субстратами. Присутствовала реальная опасность, что они заместят его собственную сущность в процессе химического соединения, но этого не произошло.

Время подходило. Это ощущалось в мелочном прожорливом энтузиазме, который охватил матерей. Они теперь не отходили от Маргариты ни на шаг, забыв про междоусобные распри, и плотоядно облизывались глядя на ее живот. Клим считал, что их странному хищному волнению можно доверять. Как бы он сам не любил свою жену, за их заинтересованностью рождением ребенка стояло нечто более уверенное, темное, вековечное и голодное. Клим, вполне себе очистившийся и прозревший, все же не до конца понимал, что за твари поселились в его доме. Ему теперь казалось, что их шопотливые смрадные тени всегда были где-то рядом. И если в младенчестве, ему каким-то образом удалось избежать их голодного интереса, то потом они его нашли и, походя, объедая куски его личности и характера, ждали главного блюда.

Клим тоже наблюдал за Маргаритой. Тайком, не привлекая внимания. Тем осенним вечером он, делая вид, что читает, понял, что Маргарита задержалась в уборной. Он подошел к двери, у которой встревоженно переминались Варвара с Марьей. Клим потянулся к ручке, но те оттолкнули его, ревниво ощерившись и зашипев.

— Вы чего родненькие? К жене-то пропустите. Выведу ее к вам. Вы чего? – фальшивой примирительной интонацией, попытался он их успокоить.

— Долго она сынок… выведи ее сынок… волнуемся, — в один голос проблеяли они.

Клим, кратко открыв дверь, юркнул в ванную. Маргарита сидела на полу, привалившись к стене. Она в ужасе отшатнулась, но увидев, что это Клим, лишь тихо заплакала и с отчаяньем показала на лужу под ногами.

— Отошли, — прошептала она. – Это конец…

Клим, приложив палец к губам, отрицательно помотал головой и, прихватив Маргариту под мышки, усадил на край ванной.

— Терпи. Не подавай виду. Надо дождаться ночи… недолго осталось…

Клим навел порядок и они оба, переждав судорогу схватки, приобнявшись вышли. Матери тут же их обступили, но Клим, уговаривая их тем, что у жены банальное расстройство желудка, оттеснил от Маргариты и, отведя ее в комнату уложил. Остаток вечера пришлось отвлекать на себя внимание. Сначала, Клим подлизывался к матерям, увещевая их словами-заверениями своей бесконечной сыновней любви. Но это на них действовало слабо. Клим понимал, что та часть спектакля, где он играл хоть какую-то маломальски значимую для них роль, закончилась. Тогда он сделал упор, на их взаимной ненависти. Натравил Варвару на Марью подозрениями на то, что это от ее общепита его жене подурнело. Преисполненная неудовлетворенным нервным ожиданием Варвара, с удовольствием накинулась на свою напарницу и, перемежая оскорбления рукоприкладством, позволило протянуть им до ночи, не выдав все учащающиеся предродовые схватки.

Сжимая в объятиях исходящую болезненными содроганиями жену, Клим пожелал матерям «спокойной ночи» и сделал вид, что засыпает. Долго еще он слышал, как матери перетаптывались у изголовья, перешептывались, словно что-то подозревая и боясь пропустить. Еще немного и скрывать роды стало бы невозможным. Клим, прикрывая ладонью рот Маргариты, чувствовал задавленный едва сдерживаемый вопль. Но матери затихли и Клим, украдкой оглянувшись, увидел их застывшие в привычных позах фигуры. Разве что глаза Варвары горели в ночи ярче обычного, а сведенное судорогой улыбки лицо Марьи казалось, вот-вот лопнет и останется только одна зубастая пасть вместо физиомордии.

Клим отнял ладонь от губ жены и та продолжительно и облегченно закричала. Несколько судорог разом прошло по ее телу. Он вызвал «скорую» и, помогая Маргарите одеться, сам не упускал из виду матерей. Но те, оставались пребывать в своем всегдашнем оцепенелом ночном столбняке.

— Сейчас приедет скорая помощь, и ты поедешь в больницу.

— А ты?

Клим кивнул на матерей:

— Это надо закончить сегодня.

Проводив карету скорой помощи, Клим еще какое-то время постоял на улице. Он только кофту успел накинуть на плечи и сейчас, ловя лицом холодный ветер, весь трясся от озноба. Вокруг простиралась кромешная осенняя ночь. Было удивительно, что то, что так долго стучалось кулачками в животе Маргариты, выбрало именно этот момент для своего появление на свет. Клим почувствовал себя безмерно одиноким, когда захлопнул дверь машины, словно этим жестом отгородился от яркого света внутри салона, и всего что будет происходить дальше. Впервые в жизни он не хотел от чего-то отгораживаться и ничего от себя отодвигать. Но как бы Климу не было холодно и тоскливо, и как бы он не хотел возвращаться в свою квартиру, он понимал, что если не сделает этого, то те, что сейчас ждут его там — победят. Оттирая с лица изморось, Клим поднимался наверх и с каждым лестничным пролетом его сжавшиеся кулаки набрякали чугунной оттягивающей тяжестью. В квартире было по-прежнему тихо. Клим, зайдя внутрь, остановился в прихожей, чтобы собраться с мыслями. Он понимал, что ему нужно сделать, но с трудом себе это представлял. Ранее проигрываемые в голове сценарии по избавлению от матерей, сейчас казались вычурными и неправдоподобными. Легко представлять нож в руке, до тех пор, пока не придется за ним потянуться. Измученный этими сомнениями, Клим решил не полагаться на рассудок и вошел в комнату, слабо освещенную светом из прихожей. Варвара с Марьей оставались на своих местах. При виде этих ненавистных истуканов с упертыми в бока руками, ведомый охватившим изнутри и давно вызревшим порывом — Клим решительно направился к ним и еще за пару шагов замахнувшись, обрушил на их головы кулаки. Осуществляя это, он ожидал чего угодно. И соприкосновения с беззащитной плотью разбиваемой кулаками. И прыскающей во все стороны кровью. И отпора, от вдруг очнувшихся и кидающихся на него матерей. Чего угодно, только не пустоты. Его руки, едва ощутимо коснулись чего-то легкого, невесомого, как бывает когда, не заметив, пройдешь через паутину. От инерции движения Клим завалился вперед и поскользнулся на еще влажных с улицы подошвах тапок. Врезавшись головой в подоконник, он упал на пол и уже оттуда на грани сознания увидел, как в воздухе сдуваются силуэты тех, кто назвался его матерями. Как полиэтиленовые пакеты, подхваченные порывом ветра они теперь медленно, одутловато пустели и оседали на землю. Клим засмеялся от распирающего изнутри смеха. «…все это время», — последнее, что мелькнуло в его голове, прежде чем окончательно потемнело в глазах. –«…все это время…»

 

Маргарита рожала долго. Клима ожидал на скамейке под окнами роддома, мучаясь головной болью и потирая разбитый лоб. Нянечка в приемном покое, успокоила его тем, что сегодня оказывается «День Матери» и что нет для родов лучшей приметы. Клим уже клевал носом, когда ближе к полудню, в окнах палаты на втором этаже, увидел стоящую там Маргариту с младенцем на руках. В дремотном состоянии он не сразу сообразил, что это явь. В ореоле света за спиной, чуть расплываясь за запотевшим стеклом, Маргарита выглядела как видение, как изображение с иконы. Ее лицо излучало утомленное спокойствие. Край халата отогнут и к обнаженной груди прислонен младенец. Небольшой отблеск его макушки только различим, но эти несколько сантиметров новой жизни, больше всего, что когда-либо видел Клим. Маргарита медленно и отчетливо что-то проговаривала, и Клим по губам понял, что за слово она артикулирует – мальчик. Вслед за ней, он беззвучно несколько раз проговорил: « — мальчик, маль-чик, ма-льчик». Наконец распробовав, он радостно улыбнулся и, кивая Маргарите, помахал рукой.

— Поздравляю, — прозвучало рядом, откуда-то сбоку от Клима.

— Спас…, — недоговорил он оборачиваясь.

Клим не заметил, когда на скамейку позади него присела эта старуха. Она глядела туда-же, куда за секунду до этого смотрел счастливый Клим. Старуха была облачена в серый заношенный ветхий плащ, похожий на саван на ее худом вытянутом теле. Лицом была болезненно — изжелта бледна. Капли дождя, ложась на кожу, вмиг теряли прозрачность, наливались тяжестью и гнойным цветом. Глаза взирали на Клима касторовыми зрачками и ему показалось, что они моргают молниеносными пленчатыми сокращениями снизу вверх, как моргают рептилии. Уши были лопоухими и не пропорционально большими, с завихрением извилин раковины покрытой мелкой щетиной. Они выдавались из под длинных, грязно — седого цвета, волос старухи.

— Кто вы? – спросил Клим, непроизвольно отпрянув от нее.

— Ты знаешь…

— Знаю?

— Я третья, — кивнула старуха.

— Что за третья?

— Сестра конечно… Еще помаши!

Клим взглянул на Маргариту, которая по-прежнему улыбалась ему из окна, а затем обернулся к старухе.

— Да-да, — с издевательским утверждением во взгляде сказала она. – Она меня не видит. Я только про тебя.

Клим оторопело отвернулся от нее и послушно помахал Маргарите, но уже жестом того, чтобы она шла отдыхать. Маргарита кивнула на прощание и, послав воздушный поцелуй, растворилась в теплом свете палаты. Клим неотрывно смотрел на опустевшее окно.

— И мать, тоже третья, — продолжала говорить старуха сухим, хрипящим, словно шелест опавшей листвы,  голосом.

Клим вздрогнул. За эти краткие мгновения он совершенно забыл кто у него за спиной.

– Первая – еда. Вторая – жена. Третья…

— Кто?

— Смерть…

Клим всмотрелся в мутные больные глаза старухи, от которых веяло холодом, безразличием и неодолимой тоской.

— Почему вы ко мне привязались? Я вас не звал.

— И не надо было, сынок. Ты был такой одинокий, такой беззащитный, такой ничейный. Каждому нужна Мама. И рано или поздно она приходит… В твоем случае – они, кхе-кхе…

— Ты знаешь, что с твоими сестрами? Я их…

— Что?.. Изгнал?! Убил?! Закопал?! – засмеялась старуха, каркающим смехом. — Они всегда уходят, когда прихожу я.

— Почему?

— Ну, ты же не резиновый. На всех не хватит. Они пожрали, теперь мой черед, — облизывая языком тонкие бескровные губы, плотоядно улыбнулась она. – Еще и сыночком твоим перекушу…

Клим снова посмотрел на окно второго этажа, в котором под серым промозглым осенним небом, так отчетливо выделялся желтый уютный свет. Он вдруг понял, что чтобы этот свет и дальше существовал, чтобы был неприкосновенен, кто-то должен вот так стоять под дождем со смертью за спиной. Сейчас этим кем-то — был он. Климу стало спокойно, от этой очевидной простоты. Он встал и обернулся к третьей. Старуха, продолжая облизываться, ободряюще кивнула ему, и Клим вновь сжал кулаки.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.