Дмитрий Зуев. Золотые ворота (рассказ)

1

 

Старость приходит ко всем по-разному и в разное время. Если не говорить о плюгавых типах с залысиной и пузом, нормальные люди проходят несколько стадий старения. Это только молодым кажется, что вся старость одинаковая. Нет-нет. В какой-то момент, в каком-то возрасте, человек начинает седеть. Процесс этот иногда мучителен. Появляются ли седые клочки, или всю голову осыпает сорняк равномерно раскиданных гадких прозрачных волос, почему-то крепче нормальных. Они даже растут быстрее, чем остальные. Будто это уже не твои волосы, а щетина, например, укусившего тебя Человека-старика. Мало того. Волосы большей частью находятся на голове. И демонстративность проблемы  заставляет нас думать о своем месте под солнцем, об отношении к нам всяких людей.

В какой-то момент мужчина, если не сошел к этому времени с ума или не скупил всю хну в городе, становится ровно алюминиево-белым. И про него говорят «импозантный». Его любят молодые девушки, у него хорошая работа, куча опыта и мозгов. Все бы ничего.

Потом приходит другая старость. О ней уже немного грустно писать. Скажу только, что человек медленно лысеет-лысеет. И становится лысым, с противной жабьей кожей с всякими висюльками. Можно еще в персоне узнать молодого человека. Тут и там найти торчащий неожиданный волос, который один на всю спину вылезет и растет. Или на обратной стороне уха. И вот такой волос уже ценней всех этих львиных шевелюр. Это мощь! Такой не выпадет случайно, когда причесываешься утром.

Но это мы все о пустяковой старости. Ну, лет до ста. А бывает такая старость, когда человек уже даже не лыс. Вот идет по улице старик, совершенно лысый. И понятно – человек лыс. Но бывает другое дело. Такая особая старость, когда человек уже не лыс, а у человека просто нет волос. Следов их найти нельзя. Даже дырочки на коже, из которых торчали волосы, пропадают. И уже нет ничего общего между этим стариком и тем, кем был он когда-то, когда переживал о первых сединах. Вот о таком старике сейчас пойдет речь.

 

Сам он выглядел ничего. Только, чтобы впустить в себя воздух, каждый раз приоткрывал рот, и висящая у него на шее кожа побалтывалась. В нем уже не было столько жизни, чтобы наполнить всю эту кожу, и она была ему лишней. Как и все его рассказы, которые после сокращения Барышникова, слушал один Габо.

Рассказы эти были не скучны, но для нормального слушателя слишком смиренно-масштабны. Они за долгие годы так срослись со вселенной, что не нуждались даже в пафосе. Розовая бесконечность, мощь мировой вселенской гармонии просочилась в них. Это все уже не имело отношения к человечеству. Такими были его рассказы. И его слишком мясистые розовые кроличьи веки нарубили столько мгновений истории, что в голове его был целый Госфильмофонд.

Рассказы были все скабрезные, долгие и похожие один на другой. Но Габо не злился, потому что проработал со стариком достаточно долго, и сначала привык к его старости, а потом и к наступающей собственной. На его висках волосы тоже давно стали цвета жухлой тыквы, и он прятал их под такого же противного цвета кепкой.

Габо не злился. Ни на серые истончившиеся зубы с бороздами, которые было видно, пока старик медленно, но уверенно говорил. Ни на отвисшие, как собачье вымя, мочки ушей. Габо смотрел на все это терпеливо целыми часами.

И тогда наконец старик добрел и веселел.

 

— А вот эта история, Жабо, у меня особая. И я её оставил прямо на такой чудесный случай, как сейчас. Это была слезливая история. Помнишь, те низкие дома, и ту несчастную, всю ночь летавшую черт знает как. Мокрая история. Ведь и на тебя тогда брызнуло? Но ты видел только самый конец. А начиналось все божественно.

Слово «божественно» он произнёс, как актеры обычно говорят, «это была великая битва».

— Если честно, — старик помедлил, — Она особенная еще и потому, что я так и не понял, куда она делась потом. Я упустил ее, и понятия не имею, куда она могла пойти. Эта загадка замучила меня.

Габо молча кивнул.

— Это чуть-чуть неэтично – обсуждать, да. Комментировать, когда, например, при тебе кто-то допустил смертельную ошибку, а ты будто злорадствуешь. Не сильно злорадствуешь, конечно. Но и ехидствуешь. Как будто у друга в шахматы выиграл. Так вот, культурно злорадствуешь. Но у меня таких историй не много. И не знаю, когда появится новая. Так что я ни о чем не жалею. Правильно?

Габо даже кивать не стал. То есть он ответил, но по-восточному, молчанием.

— Народ сейчас почти не идёт. Я тут есть, чтобы эти дела записывать. Но я ведь давно никуда не отдаю их. Просто должность! — он слепил и разлепил розовые веки, — А не ходили бы ко мне эти бедолаги, и я бы уже умер. Но отправлять отчеты. С этой скоростью доставки, Жабо!

Габо нахмурился, но и это было согласием.

Старик успокоился.

— Слушай, Жабо, слушай.

 

2

— Контур, как видишь, закрыли, но антресоль еще не доделали. Там будет бильярд, — сказал он и указал на временную лестницу, сбитую из нетёсанных досок и бруса.

— Антресоль? — сказала она и прошла по старым коврам, лежащим внахлест, к дивану.

Помещение ещё не разбили на комнаты. И открытые доски наполняли воздух запахом древесины.

 

— Стол уже там. Но мы туда пока не ходим. Строители, уроды, вот тут подпорку треснули. Может не выдержать.

— А я хочу, — сказала она.

И они отправились наверх.

 

— Медвежья шкура! — закричала она и побежала по целлофану, скинув босоножки.

 

Огромная шкура бурого медведя, обнявшая пол, как аэроплан, оказалась на удивление грубой. Шерсть была жесткой и какой-то неблагородной. Она была какой-то солдатской, но сама ее фактура, ее неприлизанность и своенравие – внушали трепет. Ощущалась потенциальная мощь. Будто медведь не был мертв, будто он спал. В первую секунду Раиса подумала спрыгнуть с грубой шкуры, но ощутив все эти эмоции, решила остаться и сидеть аккуратно, чтобы шерсть не травмировала нежную кожу.

 

— Давай, будем пить на ней! — сказала она, погрузив пальцы в коричневые лохмы, — Кстати, что ты взял?

 

Он принёс с первого этажа две бутылки и железнодорожные стаканы без подстаканников.

— О! «Empoisonne»! Ты шикарный мужчина! Кстати, такое вино пила Ахматова!

— С Гумилевым?

— Ты знаешь Гумилева!?

— Даже наизусть.

 

Он налил вино в стаканы. И пока он читает вслух стих Гумилева «Жираф», нужно сказать, что в арсенале его было одно единственное стихотворение. Исключительно для таких вот случаев. Для знакомства с типажом «поэтесса». Казалось бы, у каждой «поэтессы» должен быть свой вкус. Нельзя всех поголовно брать одним «Жирафом». Но «Жираф» абсурдно подходил всем.

Типажи, о которых зашла речь, он придумал ещё в студенчестве. Даже не придумал, а почувствовал. Типажей было много. На любой – действовал конкретный, простой и вместе с тем абсолютно безотказный ход.

«Поэтессе» нужен был стих. «Демократке» – заикнуться о каком-нибудь узнике совести. «Быдлушке» – крутануть перед носом ключами.

И что интересно, важен был сам жест. При каких обстоятельствах он совершался – не играло роли. Крутануть ключами перед носом понравившейся «быдлушки» можно было, находясь в кафе «Василек», в костюме кролика. Важен был только жест. Остальное потом сама девушка списывала на оригинальность и романтичность первого знакомства.

— И далёко, на озере Чад… Изысканный. Бродит. Жираф, — закончил он.

Она прижала вино к груди и похлопала. Потом наклонилась вперед и ловким движением поймала стакан.

— А я сначала подумала, ты не такой, — сказала она.

— А какой?

— Не бери в голову.

— Ну?

— Простоватый что ли? Лёгкий. Распиздяй.

— Хм. Это потому, что я вот так ключами крутанул, когда мы садились в машину. А я, между прочим, читал Эйнштейна и даже английский учил.

— Да? — подняла она бровь.

— На обязательные курсы отправляли от конторы.

 

Он снова наполнил стаканы, и шерсть стала не такой грубой.

 

— А я, кстати, жила полгода в Финляндии. И работала там. Мы там все на английском говорили. А хочешь, поговорим на английском? – сказала она.

— Я отвык без разговорного, — сказал он.

— Просто надо повторить, ты вспомнишь! — и она подлила сама себе вина, — Учи устойчивые выражения! «Ан зе озер хенд». Очень сложная форма. Сейчас попробую тебе объяснить.

 

В этот момент он сунул руку ей под кофту. И тут у Раисы начался странный приступ. Словно она моментально оказалась одновременно и в холодной реке и в жаркой бане.

— У меня сейчас. У меня! О!

— Ты русская красавица! – сориентировался он.

— Нет, это правда! – простонала она.

 

Володя погладил Раису по щеке, поцеловал её веки и схватил за грудь. Знакомы они были плохо, поэтому Раисе было неудобно сказать, что ей не нравится, когда её хватают за грудь. Грудь у неё была большая и низкая. И эти бурдюки для неё никак не ассоциировались с удовольствием. Они были источниками неудобства с самой юности. Каждый раз, когда кто-то хватал её за грудь, ей вспоминались занятия физкультурой, где она не могла спокойно прыгнуть, пробежаться или сделать кувырок.

— Ты русская красавица! — повторил он.

Она посмотрела на него коварно и, чтобы избавить себя от неудобств, пошла в наступление. Стянула с него майку.

 

— Это что, свастика? – удивилась она.

— Нет, это древнерусский символ мужественности!

— Ага.

— Я – реконструктор. Мы занимаемся реконструкцией.

— Угу.

 

Она поцеловала ирокез на его животе.

И произошло очень странное соитие. Ложе наполнилось горячим эфиром. Она почувствовала, о чем писал Эйнштейн, когда искал первооснову, убаюкивающую и примиряющую бытие и небытие, пространство и время. У истоков современного мира не было греха. И агрессия превратилась в розовый туман, выходящий из жерла умирающего вулкана. Всё пространство, даже пустое, было осязаемым, и было пронизано во всех направлениях лучами удовольствия и честности. Всё, чего Раиса касалось телом, ласкало её кожу приветливо. Ступни скользили без остановок по шерсти. Спину обдувал ветерком прохладный свет. Гумилев стоял над небом и нагонял белые тонкие облака на свод, чтобы милостивый Бог не увидел наслаждения, какого не смог бы придумать и он сам.

 

— Рим наш! — закричал Володя и шлепнул Раису по жопе со всей силы.

Раиса вышла из транса и повернула голову.

— Что?

— Рим наш! – сказал он и шлепнул еще раз.

— Ты чего? — обиженно сказала она, потерла зад и отползла вперед.

— Да мы уже все равно ебемся! Тебе жалко что ли? — удивился он.

— Понятно, — сказала она, слезла со шкуры и стала собирать свои вещи, разбросанные по антресоли.

Настроение было испорчено. Она оделась, спустилась вниз по лестнице и выбежала на улицу, теребя в руках телефон.

 

 

3

 

Через секунду после того, как на экране загорелось окно поездки, к высокому стальному забору с хрустом подъехал автомобиль. Очень странный автомобиль.

Раиса обошла его и сверила номер с цифрами на экране телефона. Это был назначенный Жигуль оранжевого цвета с гнилыми крыльями и крышей.

— Вам в Европейский? — спросил голос из темноты открытого окна.

— Да, – сказала она, открыла дверь, прыгнула на сломанное кресло и тут же заревела.

Мрачного вида кавказец с волосами странного цвета сказал спокойно:

— Из-за любви? – и дернулся вперед всем телом.

Она ничего не ответила.

— Не плачь. Сейчас время такое, — сказал он и поправил кепку.

— Какое время? – перешла она в тихий плач.

— Никто никого ненавидит. Темнота.

И он по-дружески взял Раису за коленку.

Она хотела возмутиться, но водитель тут же переключил передачу, дернулся всем телом вперед, и тут же от задних колёс Жигулей повалил дым. Заднюю ось машины с визгом потащило в бок. Тарантас рванул по гравию и помчалась в другой конец улицы, задев попутно деревянный фонарный столб. В зеркало заднего вида Раиса увидела, как опора повалилась вбок, повисла на проводах на секунду, оборвалась и упала на маленький дом, проломив шифер и засыпав всю кровлю искрами.

От шока, только в конце неровной улицы она поняла, что страх в ней резко победил досаду. Она пригляделась к водителю.

Волосы его были очень странного цвета. И он то и дело дёргался, как будто его что-то отталкивало от сиденья. Или сиденье было сломано.

Тут же начались уж совсем дикие вещи. Он совершенно бросил руль и схватился за свою потертую кепку. Машина с искрами задела выпирающий забор, кавказец потряс руль, но не поменял траектории движения.

Улица быстро кончилась, мимо окна пронеслась импровизированная свалка на окраине дачного поселка. Раиса было открыла рот, но на перекрестке, где нужно было уходить вправо, водитель проехал вперед и громким голосом без акцента, на каком-то сомнительном языке закричал:

— Ангелус Домени нунтиавит Мари! Et concepit de Spiritu Sancto. Ecce ancilla Domini. Fiat mihi secundum verbum tuum.

— Твою мать! – закричала Раиса, — Ты кто такой!

Кавказец наклонился к рулю, открыл рот и, видимо, вдавил педаль в пол. Потому что машина, врезавшись в гору мусора, подпрыгнула и понеслась дальше по пустой каменистой плоскости, тресясь на кочках. Шофер совсем лег на руль, схватил обеими руками кепку и заорал еще громче:

— Gratiam tuam, quaesumus, Domine, mentibus nostris infunde: ut qui, Angelo!

— Какое, блядь, Ангело!!! Тормози, сука! – заорала Раиса, схватила его за плечо, но плечо осталось у нее в руках, и из образовавшегося пустого места полезло что-то уродливое.

Машина сильно подпрыгнула на кочке, приземлилась на бок и, едва устояв на колесах, понеслась в другую сторону. Там вдали и внизу светили над рекой огни.

Раиса даже в этот момент успела подумать, как хороша русская природа. Но нужно было действовать. Она попыталась открыть дверь, дверь распахнулась и улетела в темноту. Раиса посмотрела за борт. Там под днищем автомобиля, слившись в пятно, неслась каменистая земля, мимо летела высокая трава.

Пока она думала, прыгать или нет, почти все пространство салона заняло упершееся в крышу огромное крыло, из которого полезли перья. Второе такое же выдавило стекло с другой стороны машины. Раиса поняла это по тому, что раздался треск и скрип гнущегося металла.

— Ora pro nobis, sancta Dei Genetrix. Ora pro nobis, sancta Dei Genetrix, — кричал водитель в руль. А Раиса так и сидела, вжавшись в кресло, с оторванной рукой между ног.

В тот момент, когда она решилась прыгать, крышу автомобиля сорвало, она улетела куда-то назад, а огромные, как показалось Раисе, крылья моментально порхнули вверх. Машину подбросило на кочке, она оторвалась от земли, но уже не приземлилась. Кавказский ангел повернул к Раисе свое напряженное лицо. И она увидела, что вместо глаз у него два красных пятна, из которых вот-вот долбанет что-то очень горячее, от чего врачи уже не спасут!

Она инстинктивно оттолкнулась от спинки кресла, зажмурила глаза и обняла существо, почувствовав его рептильно-тонкое тело.

Спустя несколько секунд далеко внизу что-то тяжелое плюхнулось в воду. Потом долго шумел ветер по бокам. Потом стало тихо. И вскоре Раиса поняла, что всякое движение прекратилось.

 

 

 

4

 

— Ты почему здесь? – сказала она, когда Володя прибрел к ней, шоркая ногами по сухой, чуть присыпанной мелким гравием, каменистой земле. Он явно думал о чем-то своем.

— Второй этаж все-таки не выдержал, — сказал он. Раскидал ногой гравий  и сел рядом.

— Понятно, — сказала она.

Они посидели немного молча, ожидая, что что-то произойдёт.

Но ничего не произошло.

Время, видимо, остановилось. Потому что, сколько бы они ни сидели без всякого дела, без еды и питья, никто не уставал и не хотел что-то предпринять.

— Интересная конструкция, — сказал он.

— Я себе их представляла иначе, — сказала она.

Ворота, под которыми они сидели, выглядели совсем не как церковные. Они были очень высокие, узкие и слегка пошатывались. Видно их было, наверное, из любой точки этой бесконечной пустыни. Как ракету на космодроме.

Ворота были, очевидно, райские, но поражали грубостью линий. Расположенные очень близко прутья были толстые и напоминали тюремные. Выполненные в золоте, они выглядели невероятно тяжёлыми.

Володя посмотрел на них и сказал:

— Ты не хочешь отойти в сторону, вон туда? Их, кажется, шатает.

— Да мы все равно умерли, — безразлично ответила она.

— Я думаю, если за нами кто-то выйдет, увидит нас и так.

— Ну, пойдём, — она поднялась и руками зачесала волосы назад.

 

С высоты птичьего полета они выглядели, как две соринки рядом с аркой желтого газопровода.

— Ты чего сюда попал, не пойму? – спросила она, когда они отошли так, что ворота перестали сильно нависать над ними, — Я ничего такого не делала. А ты — сука.

— Почему это я – сука? – возмутился он.

— Тебе сказать? Или сам догадаешься?

 

Тут он отряхнул штаны, обтер лысину и сказал:

— Ответь мне на вопрос.

— Ну.

— Разве ты не любишь Гумилева?

— Люблю.

— Разве тебе не нравилось пить, не нравилась жёсткая шерсть?

Она поймала себя на мысли, что вообще не задумывалась об этом, и сказала:

— Наверное. Не знаю.

— Разве ты не сама поехала со мной с самого начала?

 

Она поняла, к чему он ведет, и тут же разозлилась.

— Поехала. И что?

— Ничего. Но почему же я не могу сделать хоть что-то, как мне самому нравится, если делал все, как нравится тебе?

 

Доводы и смыслы исчерпались. Они снова сидели молча. Начало темнеть. Точнее, плотная воздушная взвесь, сквозь которую все было слегка мутноватым, вместо пылинок золота, витающего в пространстве до этого, стала наполняться черными маслянистыми частицами.

Он сел на гравий и отгреб от себя пыльную кучку.

— Я себе это все как-то иначе представляла, сказала она.

— Что именно?

— Это знаменательное событие, блин.

— Какое?

— Небесный суд!

Он кивну и сказал:

— Долго у них тут. Наверное, тоже приемное время есть. Чем-то же еще они занимаются, кроме суда. А возможно, прямо сейчас возле этих ворот судят кого-то, а мы этого и не видим, потому что они в другом измерении.

— А что ж мы тогда с тобой в одном измерении? Если все остальные в разных? Потому что оба Гумилева знаем?

— Нет, потому что нужно меньше по ночам шляться и вовремя выбирать, кому жопу подставлять, а не харчами сто лет перебирать.

— Так, может, я тебя выбрала?

— Ну, вот и сидим. Потому что меня.

Они снова замолчали.

 

Пространство густо наполнилось черным паром, но дышать от этого не стало тяжелее.

— Мне знаешь, что интересно? – спросила она, когда туман стал совсем густым.

Он промолчал, нарыл из камушков высокую горку и стал забегать на нее пальцами и спрыгивать, изображая рукой труп самоубийцы.

— Если они нас пустят туда, можно у них будет попросить ту медвежью шкуру с собой взять?

Он хотел разрушить горку, но неожиданно нащупал на ее верхушке что-то плотное, похожее на опухоль. Он попытался ковырнуть.

— Или договориться, чтоб нас посадили там где-нибудь с Гумилевым.

Он попытался вдавить пузырь, но сухая его корка была твердой.

— Или чтоб было с кем поговорить на английском, — сказала она.

— Видишь, что тут? – сказал он и взял ее руку, чтобы приложить к опухоли.

— Что это?

— Не знаю.

— Я почему-то хочу её почесать? – сказала она.

— Попробуй.

Она нажала пальцем, мозоль легко завалилась внутрь. На песок брызнула зелено-фиолетовая жидкость. В следующую секунду стало абсолютно темно, и раздался голос-гул, который, превратил в пыль обоих и оповестил пустыню:

— Вечернее время начинается!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.