Сергей Бойко. Бысса. Лавровы. Про любовь (рассказ)

Председателю

Московской гильдии сценаристов в 1980-90 гг.

Одельше Александровичу Агишеву

с извинениями и благодарностью

от кинодраматурга Сергея Бойко

 

Отчет о результатах творческой командировки, состоявшейся в октябре 1988-го года.

Лучше поздно, чем никогда!

 

 

Уважаемый Одельша Александрович!

После окончания ВГИКа, вдохновленный своей давнишней экспедицией на Семипалатинский ядерный полигон в бытность мою работником киностудии Министерства обороны СССР, я сочинил в 1987-м году маленькую изящную повесть под названием «День “Д”», основанную на некоторых документальных фактах о тех событиях. Отдавая дань маньеризму и скрываясь от возможной ответственности, я решил, что у этого произведения должны быть два вымышленных автора: Лавров и Порфирий. Эти имена в скором времени объединятся в одно – Порфирий Лавров – и добавят себе титул «Неунывающий». Так родится на свет перманентный персонаж некоторых моих сочинений – Порфирий Лавров Неунывающий. Мой друг Александр Нехорошев впоследствии определит его как «аlter ego» Серёги Бойко, то есть меня, и будет до некоторой степени прав.

На самом деле такое имя носил мой дед по материнской линии – Лавров Порфирий Павлович. Он умер в 1943 году в колон-поселке в Амурской области. Туда он попал из села Емаши, Новобелокатайского р-на Башкирской АССР, проделав сложный путь вместе со всем своим многочисленным семейством: сначала, в 1929-м году, в Анжеро-Судженские копи как раскулаченный кулак, а оттуда – за Байкал, в Амурскую область, уже как враг народа.

В 1988-м году я побывал в поселке Бысса Амурской области, где теперь проживали Лавровы, направленный Вами в те края по моей заявке в творческую командировку для сбора материала. Предполагалась некая сценарная разработка или даже подобие сценария, контуры которого тогда (как, впрочем, и теперь) не имели ни формы, ни содержания…

 

 

«ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ, или ЛЫКО В СТРОКУ»

Опыт самокритики

На большом самолете я долетел до Благовещенска, потом маленьким самолетом – до Февральска и, наконец, автобусом доехал до поселка Бысса. Старший брат моей матери, Георгий Порфирьевич Лавров, отмечал в тот год свое семидесятилетие и был несказанно рад увидеть в своем доме племянника из Москвы.

Материал я собрал, но сценарий так и не был написан. Как предупредили меня в бухгалтерии Союза кинематографистов, главным документом после этой поездки должен был стать никакой не сценарий, а отчет об использовании выделенных средств. Для этого было необходимо сохранять все проездные и иные билеты и билетики, включая билеты в баню и кинотеатр, чеки за мороженое и пиво и даже ресторанные счета. Мне это понравилось. Так я и поступил. Все эти документы были аккуратно подклеены к листам формата А-4 и сопровождены пространными разъяснениями по поводу. Мой отчет имел успех среди работниц бухгалтерии Союза кинематографистов.

Тридцать лет спустя настала пора оформить отчет творческий.

Нет никаких оправданий тридцатилетнему молчанию!

Но лучше поздно, чем никогда…

 

С тех пор прошло немало лет, но инфа на Яндексе подтверждает, что ничего с тех пор не поменялось: стоят на своих местах Благовещенск (широта 50° 15′ 30″ N, долгота 127° 32′ 6″ E), Февральск (широта 52° 27,25′ N, долгота 130° 51,94′ E), Бысса (широта 52° 24′ 20″ N, долгота 130° 31′ 32″ E).

 

11 окт. 1988 г., вторник

Я летел в Благовещенск в изумительном раздрае! К этому времени я расплевался и разошелся с Натальей Петровной, своей второй супругой, и страдал от ревности-любви и беспредельной жалости к самому себе. До такой степени, что непрерывно должен был до крови ковырять эту свою невыносимую болячку, выворачиваться наизнанку и терзать бумагу горьким стихоплетством. Я никак не мог остановиться и успокоиться. А напоследок накатал в дневнике следующее: «Завтра, 11 октября, будет вторник, улечу на Восток». И дальше:

 

Больше всех я люблю себя,

Больше всех я себя жалею,

Жду мороза и января,

Самый мертвый среди деревьев.

 

Им, деревьям, жить и жить еще,

Распускать по весне балагур-листву,

А моей жизни черенок-нить

Пересох-умер. На ветру –

 

Я последний болтаюсь на дереве лист,

Все мои сорвались, растоптаны,

В грязь лицом, под каблук, вниз,

Под метлу и в огонь безропотно!

 

Не хочу я в общую кучу!

Я дождусь мороза и снега.

Я его никогда не видел.

Я могилы братские предал…

 

Вот и снег! Вот и снег! Навалился!

Отрываюсь! Лечу, лечу!

Я куражусь, кружусь… Кружился –

И упал у гроба без чувств!

 

На живые мои глаза

Две снежинки легли пятаками…

Нету сил… Нет, кому сказать,

Как собою я стал обманут.

 

На этой «теплой» ноте я и отправился на Восток, в Амурскую область, в маленький поселок Бысса, навестить старшего брата моей мамы, Георгия Порфирьевича Лаврова, и его супругу Прасковью Емельяновну, которую все местные бабы почитали колдуньей, не любили, побаивались и уважали.

 

Промежуточная посадка. Красноярск – новый аэропорт, табло еще не работает, только громкая связь, по которой диктор настойчиво-усталым женским голосом, в который уже раз взывает:

— Товарищ Чиполлино, срочно пройдите к стойке регистрации!

Пассажиры весело переглядываются в поисках лукового персонажа детской сказки итальянского писателя Джанни Родари. Неожиданно со скамейки встает молодая женщина и смущенно произносит:

— Моя фамилия Чепалина!

 

В Благовещенске пришлось два дня дожидаться самолета на Февральск. Я гулял по набережной Благовещенска, а за рекой по китайской набережной города Хайхэ прогуливались со своими женами и детьми китайцы, которых за этой рекой было больше одного миллиарда человек.

Благовещенск. Чтобы купить билет на самолет, надо получить талон на разрешение у дежурного администратора с указанием рейса и места. После этого в кассе выдают билет на этот рейс и это место.

В магазинах Благовещенска есть то, чего нету в Москве: например, мыло и импортная зубная паста за 35 копеек…

 

13 окт. 1988 г., четверг

Розовые пальчики замерзших берез; умытое рассветом небо; хохочущее с востока солнце. Утро вылета.

— Вниманию встречающих! Произвел посадку самолет рейсом 610 из Райчихинска…

— Заканчивается регистрация рейса Благовещенск-Экимчан…

— Начинается регистрация билетов рейсом…

Милиционер – мне:

— Вы отказываетесь сдавать нож?

— Конечно! Это же подарок. Мне надо…

— Нож – это оружие. Сдавайте или снимаем с рейса!

— Но это узбекский нож с наборной ручкой. Он вставлен в ножны с национальным орнаментом. Сделан в городе Чуст. Чуст – это старинный центр художественных ремесел…

— Не положено! Национальный нож – только с национальным костюмом.

— Но ведь он будет в сумке.

— Не имеет значения!

— А если я в тюбетейке и чапане, то можно и за пояс заткнуть?

— Чего-о?

Ставлю подпись в бумаге «Акт №208 изъятия узбекского сувенирного ножа с ножнами». Милиционер навешивает на мой нож бирку, как покойнику в морге, и отправляет в огромный сейф, где по всем полкам пригорюнились уже задержанные ранее ножи со своими бирками. Ножи молча вопрошают: «За что?!»

В ответ хохочущее солнце встает с востока. Утро 13-го октября. День отлета.

На Февральск летит чехословацкий пассажирский самолет серии «L». Вход пассажиров на воздушное судно с кормовой части, под хвостом. Багаж и ручная кладь исключительно «с собой». Поэтому – досмотр и изъятие подозрительного. Из Москвы до Благовещенска ничего не изымали. Это был Ту-154. Ему по фиг узбекские ножи с наборными ручками – вези сколько хочешь!

Летим. Так высоко, что встречающиеся по дороге «кукурузники» кажутся ползущими по земле стрекозами. Но все-таки недостаточно высоко, потому что различаю внизу черные стволы – как спички сгоревшие. От горизонта до горизонта! Меня поражает эта выгоревшая тайга. Я делюсь впечатлением с соседом и получаю толковое разъяснение бестолковому сценаристу:

— Это листвяг. Он иголки на зиму сбросил. Листвяг – самое распространенное дерево в Советском Союзе.

Середина октября. Целая тайга лиственниц!

Февральск. Утро. Аэропорт. Автобус из Экимчана идет в Норск через Быссу, пункт моего назначения. Будет здесь только в 15:00. Ищу попутку. Быстро нахожу.

— Бысса? Подвезу. А там два кэмэ пешочком – и Бысса. И гостиница на берегу.

Какая гостиница? Какой берег? Что-то не то. Очень быстро выясняется, что это речка такая – Бысса. А мне нужно село Бысса. Остаюсь ждать автобус. Гуляю. Между многоквартирными домами – громадный пустырь, чистый и местами заасфальтированный. Пригляделся – а это и не пустырь вовсе, это детский городок – по бокам песочницы, качели, скамейки. А когда-то, видимо, был плац и тут выходили на построение солдаты или зеки. Вокруг плаца и на крышах домов – социалистические плакаты с призывами: «Перестройка – прямое продолжение Октября!», «Решения XXVII съезда КПСС – в практические дела!», «Энергию перестройки – делу социализма!»

Дождался автобуса. Сел. Выехали на трассу…

Трасса. Думал – шоссе в четыре полосы, оказался – грейдер в тайге, на котором встречные машины с трудом разъезжаются. Разглядываю местную периодику, общаюсь с пассажирами.

«Горняк Севера» — орган Селемджинского райкома КПСС и районного Совета народных депутатов Амурской области. Газета издается с февраля 1931 года. «Навстречу ХХХIХ-й районной партийной конференции!»

Токур – шахты по добыче золота.

Бысса – старатели, драги по речкам и ручьям. Прииск.

Наконец, добрался! Амурская область, Селемджинский район, поселок Бысса. Дом и хозяйство Лавровых – на самом краю поселка, на выезде в сторону Норска. Или, соответственно, самый первый дом на въезде, если с той стороны ехать.

Уже за ужином делал первые записи: «13.10.88, четверг. Место рождения Лаврова Порфирия Павловича, основателя рода: Башкирия, село Емаши Ново-Белокатайского района. Год рождения 1897-й…»

Родители Порфирия Лаврова умерли рано. Усыновил его хозяин. Пришла пора – Лавров женился. Выбрали ему в жены Варвару Карлыханову, одну из трех сестер, девицу на два года старше его. В армии он служил в гренадерах. В 1917-м охранял царя после отречения. Потом всю эту охрану, по всей вероятности, распустили по домам, потому что в 1918-м у Порфирия Лаврова уже родился первенец – сын Георгий (дядя Гоша). Когда Лавровых раскулачивали в 1929-м, у них был в хозяйстве конь и уже четверо детей: Гоша, Дуся, Мария (моя мама) и Пана. Заперли их всех вместе с другими кулацкими семьями в «теплушке» и повезли по железной дороге. Везли 19 суток в протухшем от замкнутого пространства воздухе. На остановках конвоиры брали из вагона двоих за кипятком – такие были прогулки для счастливчиков. Когда началась разгрузка на конечной станции, ошалевшие люди ломанулись из вагона с такой стремительностью, что затоптали насмерть деда с бабкой…

Так Порфирий Лавров с семьей оказался в ссылке в Западной Сибири, в Анжеро-Сурженских копях, в просторечии – на Анжерке. Это, конечно, не копи царя Соломона, но жить можно. Ан нет, не прижились! В 1931-м объявили Порфирия Лаврова врагом народа. В записной книжке я у себя отметил: «Порча хлеба». И дальше – в скобках: «Что за порча? Выяснить!» Да так и не выяснил. А теперь и подавно не узнаю: спросить уже не у кого.

Врага народа Порфирия Павловича Лаврова отправляют со всей его семьей дальше – по этапу на Восток. И попадает он в Амурскую область, в колон-поселок. И станет этот поселок последним его пристанищем. Здесь он и помрет в 1943-м году. А без малого полвека спустя, в здешних местах объявится гость из Москвы, сядет за стол в теплой кухне и затеет разговоры с его старшим сыном Георгием и его супругой Прасковьей о житье-бытье. И этим гостем буду я…

 

14 окт. 1988 г., пятница. Покров день.

День рождения Прасковьи Емельяновны – 60 лет.

Утром тетя Паша занимается хозяйством и рассказывает:

— Мой папа воевал в германскую. В 14-м призвали. Весь израненный пришел. Ему назначена была пенсия по ранению, как герою, 106 рублей золотом, пожизненная. Так он всю эту жизнь ее и не получил ни разу. За Родину и Отечество. За царя, как говорили. Вспоминал только да нам потом рассказывал. Корниловы наша фамилия была. В тридцать восьмом его взяли: «Как зовут?» – «Емельян Корнилов». – «Родственник?» — «Кому?» Били сильно. А мы не знали. Ждали, когда повезут. Ходили из интерната смотреть. Конвой не подпускает. Отец попросил гребешок принести – вшей вычесывать. Собрала в интернате у всех – и бегом, чтобы успеть. Успела. Когда повезли, кинулась бегом за машинами. А через год его отпустили. Командуют:

— С вещами!

Он в контору-то нашу заходит, руки за спину, лицом к стене. Ему:

— Вы что, товарищ? Зачем? Садитесь, пожалуйста!

Спрашивают:

— Ты зачем эти бумажки подписывал?

— А я неграмотный.

Они и говорят ему:

— Извините нас. Ошибка вышла. По домам расходитесь.

Но недоверие и боязнь прошли не сразу.

А про неграмотность рассказывал нам, что разбил стекло в первом классе, и отец его забрал насовсем из школы со словами: «Кончилась твоя Америка!» А он и не расстроился даже. Потому что перед тем учитель посылал их позвать попа на молитву перед занятиями, а они его нашли, когда тот жрал яичницу с салом. Это в пост-то! Это поп-то, уважаемый человек! То есть, застукали они его оскоромившимся. Очень это мальчика, папу моего потрясло: срамота-то какая! И ушел он из школы без сожаления. Врут все! Так грамоте и не выучился.

 

В хозяйстве у Прасковьи две телки, кабан, чушка, куры, две крытые кухни (летняя и зимняя), дом и сам хозяин – Гоня, Георгий Порфирьевич Лавров. А еще – библиотека, где она за 65 рублей в месяц каждый день моет там полы и в холода топит две здоровенные печки ради цветов, чтобы не померзли.

— И что это люди в городе делают без хозяйства? — удивляется тётя Паша. — Уснешь со скуки!

Как-то мыла в библиотеке пол. Дед один приходит – берет сразу 10 томов в наволочку. На другой день – обратно приносит. Берет еще 10 томов. На другой день приходит сердитый, говорит строго:

— Нету 54-го тома! Где?!

Библиотекарша:

— Ах ты, Господи! Да где ж?

Выяснили – забыли в распределителе, в Норске. Прислали, наконец, недостающий том. Дед доволен:

— Я цитаты выписываю. Мне выдержки нужны.

А тут два глухих деда спорят – кричат на весь поселок:

— Где этот Гетнам находится?!

За выяснением – куда? В библиотеку!

— Ну-ка покажь на карте!

Карта маленькая, не видно. Спорят до хрипоты. В чем вопрос – не вполне ясно. Гетнам – это где?

 

Прасковья Емельяновна собирается в поселковую баню – сегодня женский день. Одновременно она убирает со стола, моет посуду, вытирает пол, нарезает крошево для чушки и курей. И непрерывно говорит:

— Мужику в баню легче: сумку подхватил – и готов. А бабе надо же все переделать, чтоб мужик потом косо не смотрел. Карповна, вон, сегодня своего искала – и куда это он пропал? Хмурый с утра, косился, косился – да и ушел голодный, не завтракамши. А он мне потом и признался днем-то: «Все говорят, чего ты с такой живешь? А я – и то правда! Утром жрать – и то ума не хватает сделать!» Вот и я, Гоня – слышишь? – с тобой живу лет уж за сорок.

Дядя Гоша в ответ скупо тратит слова:

— Мне семьдесят лет. Сам. Всё. Знаю.

— Ну да! Знает он. Это в 30 еще можно свою дурость ухарством прикрыть. Пока молодой. А потом-то уж шиш с маслом. Всё на виду.

Дядя Гоша трогает ладонью свой квадратный, точно вырубленный топором подбородок, присаживается на край стула и роняет, как под стол, три слова:

— Бороду. Пора. Брить.

(Бороды нет – одна седая щетина.)

Паша тут же подхватывается и начинает развивать тему «бороды»:

— Да ты бы отпустил ее, не держал. Брить-то не надо будет. А, Гонь? Вот таку отпустишь… – тётя Паша показывает рукой, какую именно. – Баб щекотать. Хоть бородой-то… когда больше уж нечем, прости Господи! Будешь, Гоня… как козел! – Смеется в кулак. – Ой, не могу! Нет у нас магнитофона – наши с тобой речи-то записывать! Кто бы потом послушал. А, Гоня? Да и мы с тобой… А он молодой – ох и щекотливый был. Так и сверкал на сторону! Уже и при мне.

Георгий Порфирьевич затевает резать хлеб на коленке, – и Прасковья Емельяновна тут же начинает с новой силой весело на него ворчать: и за штаны и за крошки. Но Гоню пронять нелегко. Он только щурит свои чуть раскосые глаза, ухмыляется и продолжает нарезать хлеб. Думает: «Ворчит – ну и пусть! Что ей объяснять? Одно слово – баба. Зря только язык телепать. Все равно она тебя перетелепает. Под хлебом-то у меня корка хлебная лежит – ровно доска для нарезки!»

 

Когда пришло время Паше паспорт получать, ей говорят:

— Подпиши заявление. «Стучать» будешь, тогда и паспорт получишь.

Паше уже 19 лет, почтальонша, а паспорта все еще нету. Читает и пишет письма безграмотным старикам. Ее спрашивают:

— Что говорят о советской власти старики?

Она в ответ:

— А что? Почему я должна вам говорить? У меня отец кулак. Я сама – кулачья дочка. Кулачка. Почему это я должна вам сообщать? И сотрудничать не собираюсь! Вы нас раскулачили – спасибо вам огромное. Мы там с голоду пухли, а здесь смотрите: живем! Да еще как! А подписывать ничего не буду.

Тот пистолетом стучал по столу – так сердился. Несколько раз вербовали. Бесполезно. Потом начальник сменился – новый стал комендант. Хороший. Один раз даже обедал у них. Однажды вызывает и спрашивает:

— Ты, Паша, забери свое заявление-то. А то они всё пишут, что ты на них работаешь, а донесений от тебя нету.

Паша:

— Да вы что?! Ничего я не подписывала! И ничего писать не буду!

— Ну как же?

— А так же! Приставали – да! Но я ни разу не согласилась. Говорила: вербуйте кадровых. А я – кулачка, спецпереселенка. И не надо мне вашего паспорта!

— Это почему же тебе паспорта не надо? – спрашивает.

— Так они за паспорт меня заставляли заявления писать! Я им говорю: почему это кадровые, как 16 лет, сразу паспорт и получают. А мне уже 19, а я должна какие-то заявления писать?! Да никогда не стану!

Так и не написала. В конце концов, паспорт дали. Конский паспорт – корочки, как свидетельство о рождении: можно передвигаться только в пределах района. Говорят:

— Получишь настоящий после свадьбы.

 

Прасковья Емельяновна готовит обед: пельмени из дикой козы с добавкой своей свинины. А ко всему – достает соленые грузди и капусту, сыр, огурцы. Нет – мало! Хочет рыбу приготовить. Чистит еще и картошку, открывает банку с тушенкой.

— Мы люди деревенские. – Она прячет в глазах усмешку. – Всегда картошечку с аппетиткой поесть рады.

Потом она рубит лопатой в деревянном ведре тыкву с картофельной мелочью, добавляет картофельного же отвару.

— Понесу кабану маненько подкрепиться.

И только после этого отправляется в баню.

После ее ухода подымается из-за стола и дядя Гоша. Роняет:

— Пойду. Телкам. Капуски-картошки. Дам.

— Сладенького? – спрашиваю.

— Ну.

— На полдник?

Дядя Гоша останавливается в задумчивости. Чешет подбородок.

— А можно. И поспать. Минуток десять. После снесу.

Он ложится на диван в зимней жарко натопленной кухне и моментально засыпает.

 

Возвращается из бани тётя Паша – пунцовая, вся в пару.

— С легким паром!

И снова – за разговоры:

— Вот мылись сейчас. Я и вспомнила ее. Она своего была старше на 14 лет. Ей говорили: «Ты чего ж такого молодого выбрала?» А она гордится: «Это он меня выбрал!» А он алкаш, хотя молодой. Она ему в кредит машину купила. Это значит, чтобы удержать от водки и около себя. А он полгода поездил, разбил машину во все дребезги, чудом только жив остался – и бросил ее. А теперь она одна: его нет, машины нет, кредит еще выплачивает. Вот тебе и сам выбрал!

И без передыху дальше:

— Теперь у нас бабы перестали бояться давать деньги своим мужикам: водки нет, две бутылки только в месяц положено. Один-то и накопил денег: баба сдачу-то не пересчитывает. Накопил – да и укатил в Благовещенск на прогул.

Просыпается Георгий Порфирьевич. Садится на диване, хмурится-щурится, позевывает и молчит. Прасковья Емельяновна со смехом кричит ему:

— Будь здоров, с легким паром, спасибо и пожалуйста! Тёлкам-то дал обедню свою? А нет, я сама снесу.

Дядя Гоша смеется от досады за тёлок и выдает целую тираду:

— Сиди уже, репа распаренная, сам снесу сейчас.

То, что он такую длинную фразу сумел округлить, а не рубить кусками как обычно, кажется невероятным. Объяснение одно: забыл ведь совсем про тёлок-то! После телок – дров подколол, отнес в избу, в зимнюю кухню, где тётя Паша уже вовсю раскрывала-накрывала круглый стол. Сели поужинать.

— Вкусно, Гоня? – спрашивает тётя Паша.

— Ага! – улыбается дядя Гоша.

— Ну и молодец! Пока не спросишь, и ответа не дождешься. Да, Гоня? Здорово это, когда сзади ума больше, чем спереди? Цветики-цветочки. Цветы я любила. Я их даже на клумбе выращивала. Помнишь ли, Гоня? Так вы с матерью на меня тогда: «Огород, забот полон рот, а она – цветы!» Так я эти гладиолусы ночами высаживала. Чтобы вы не знали – не видели. А там камни одни на дворе. Мы же дом поднимали. Так весь грунт в камнях был. Работящие…

— А сосед вон в сарае своем: стук да стук. Тут у них все работы стоят – а он там делает че-то. Никому не показывает. Зайдем с соседкой – ничего нет, ничего не найдем. Доски и доски. А он прятал. А потом как всё-то вынес, да как набил всякие наличники да украшения в одночасье: и на крышу, и на окна, и на дверь, на кухню, на сарай – так и радостно стало на дворе. Так и осветилось. Будто кино какое. Порадовал! А тоже – про любовь ни словечка. Тоже молчун.

— У-у! Пахнет. Как! – морщится дядя Гоша от самогонки.

— А ты думал! Я всю жизнь тебя такого пронюхала. До самой до старости. Только вонючий в любви и объяснялся. Как насосется – так и лезет. Вот я теперь, Гоня, выпью, чесноку с капустой поем да еще и руки вымажу. Нюхай! Тоже полезу к тебе в постель. Трезвенник! А раньше-то было! Папаша зовет его бывало: «Иди, Гоша, выпьем полрюмочки!» А мать: «Да ему это, что слону дробина!» Отец зыркнет не нее: «Ты, старая, толку ни шута не понимаешь. В тако время и наперстку рады». Ну, Гоня и рад. Только мой папаня-то наперсток выпьет и: «Что водке зря пропадать! Давай песни петь! Бывали дни веселые, гулял я молодец…» А Гоня так рта и не расщепит – хоть бадью в него залей. Сучок! Древесина ты, Гоня. А теперь и того нет.

— Так-так, — соглашается Георгий Порфирьевич. – Теперь. И сучка нет. Восьмой уже. Десяток.

— Ты, Гоня, вспомни, как два рубля на кино истратил. До войны еще. Бабу он в кино сводил. До сих пор забыть не может. Какое кино-то было?

— А не помню.

— Бабу, небось, помнишь?

— Дак знакомая. Одна.

— А часы как она украла в бане? Куда она их спрятала-то, прости Господи?

— Дак выпали. Часы-то. Судили ее.

— Вот до сих пор и забыть не можешь. Страху, небось, натерпелся? Правда, Гоня?

— Дак ты! Репа! Чего?

— А ты, Гоня, мне никакого замечания не делай. Я тебе десять ответов найду. Рыбу-то чистить, али как? В мандирах что ли, прости Господи, приготовить? Окуней-то?

— Так. Давай. Быстрее. Будет.

 

15 октября 1988 года, суббота

Тётя Паша.

На трактористку хотела учиться, но получила отказ. Да еще штраф – 35 трудодней. Бесплатная работа, но на совесть. Потом хвалили: молодец! А в хрущевские времена: план по мясу – забили весь скот. Пошла ругаться в контору:

— А коммунисты что, жопу соломой затыкают?

— Не положено скотину держать!

— Дак у нас только Гоня работает. А я? А детей четверо? Вы – как хотите, коммунисты, а я не коммунист, мясо есть буду! А вы – чего ваша религия приказывает, то и ешьте. И ты, Гоня, коммунист, — слушай своего начальства. Постись! Я сынков своих морить голодом не дам!

Про Гошу: пока не поехал в санаторий, был здоров как бык. Думал, никогда износу не будет. А там давление померяли – 200! Куда, говорят, нам такого больного прислали? Вот и начали лечить. Уже тому лет пять.

— Всё. Так. Лечусь!

 

Электроэнергии Зейской ГЭС уже не хватает для приисков. Хотят новую. Идут-грядут затопления. Затеют стройку, назад-пятки уже не повернуть!

Февральск. Новый город. Большие каменные дома. Давление на грунт возросло до такой степени, что вода выходит наружу в нижний старый поселок. Там лужи не просыхают все лето. Зараза, дизентерия.

 

16 окт. 1988 г., воскресенье

Пожар.

16 октября 1988 года, в воскресенье, солнечным светлым днем к поселку Бысса со стороны Норска по тайге пришел низовой пожар. Очень скоро солнце стало красным через дым. Сгорели несколько стогов сена. Старуха одна плакала – нечем будет скотину кормить зимой. Тушили березовым молодняком. Напластались все вусмерть, но к вечеру огонь одолели.

 

17 окт. 1988 г., понедельник

А на другой день – снова горит! Тут уже настоящие пожарные приехали на машинах – свою работу выполнять. Началась трудовая неделя…

 

18 окт. 1988 г., вторник

По утру самосвал привез копну сена. Сгрузили на дворе. Дядя Гоша зовет шофера Анатолия завтракать. Тот интересуется:

— А сто граммов-то у тебя есть?

— Ста. Нету, — роняет Гоша. – Кружка. Будет.

Шофер понимающе ухмыляется. Тётя Паша варганит яичницу с салом. Анатолий махом выпивает кружку браги, и его начинает «корёжить». Он как может, подавляет позывы к рвоте. Глаза наливаются кровью, по щекам бегут слезы. Спина сотрясается в ознобе. Немного отдышавшись, он мужественно протягивает кружку: повторить! Вторую пьет уже спокойнее. И быстро-быстро делается совсем пьяным. Ругает старателей – за то, что гадят по тайге. Ругает пожары. Вспоминает, как у него удержали червонец за то, якобы, что он свой покос зажег, а из этого вышел пожар всем. Заключает:

— И ведь как обманули! Иди, говорят, там старатели на твой покос бревна свалили. Я и подхватился! А потом же на меня говорят: «Тебя на покосе видали. Ты и поджег!» Вот так вот.

И без перехода:

— Самолет летел из Благовещенска в Экимчан. Там запуржило. Посадки не дают. Запросили Майск. Там – то же самое. Завернули обратно в Благовещенск, а нам оттуда говорят: «Давайте, если успеете до пурги». Не успели. Ну и погнали аж до Сахалина. Так я на Сахалине и побывал. Правда, дальше порта не заглянул. Заправились – и стали ждать погоды.

Тетя Паша мне объясняет:

— Летчиком был до самосвала-то.

Анатолий на это замечание ничего не отвечает и со словами: «Колеса пьяными не бывают, машина не самолет – на землю не упадет, колея до дому приведет!» — подбирается, группируется, упирается в стол – волю в кулак! – встает со стула и твердым шагом, ни грамма не качаясь, идет на двор и со двора. Залезает в кабину. Хлопает дверцей. Долго пытается врубить зажигание, рискуя посадить аккумулятор. Движок все-таки заводится, и Анатолий уезжает на своем самосвале. По всей видимости, домой. Очень волевой шофер…

 

Дядя Гоша стоит у печки, кряжистый, краснолицый. В глазках хитринки прыгают, но он их не выпускает, держит при себе, щурится, скупой на слова. Мы с его женой, тётей Пашей, сидим за столом. Паша поглядывает лукаво на мужа, смеется, говорит, обращаясь ко мне, но громко – так, чтобы Гоша тоже слышал:

— Дед-то не ухаживает. Молчит. Бирюк бирюком. Любит, нет ли? Думает чего? Стоит – пень пнем. Может чирей на заду – и ничего больше. Потому и стоит.

Паша оборачивается к мужу:

— А, Гоня? Ты чего стоишь? Садись-проходи.

И снова ко мне:

— Серёжа, ты вот скажи, почему стариков перевоспитать невозможно? Вот Гоня мой – ну никак! А, Гоня?

Дядя Гоша смотрит на жену добрыми глазами и раздвигает губы в улыбке. Паша повышает голос:

— Ишь ты – ухмыляется! Точно говорят: «Что вылезло из гузни, не исправишь в кузне!» Ну скажи хоть словечко, Гоня!

Дядя Гоша молчит и тетя Паша затевает воспоминания:

— Жили бедно. Но в школе всегда были бесплатные обеды. И в садике. Сестренка сгущенку не ела – брезговала, говорила: тянется с ложки, как сопля, прости Господи, сладкая! И на хлеб намажу ей – все равно не ела. Я воспитательнице говорю: вы ей так хлеб дайте, может и поест. А еще – подарки в школе делали. Кому сапоги, кому пальто. Митюшка руку тянет. Его спрашивают: «Ну, а тебе чего?» А он: «Мне сорочку, да ще причепите к ней малахай». Смеху было!

Тётя Паша опять ко мне:

— Я думала, меня уж никто не возьмет. Ан нет, дурак нашелся – Гоня. С ребенком взял. А я уж думала, майор какой найдется. И чего дурака дернуло?

— Так любит, значит, — вставляю я.

— Любишь, что ли, Гоня? – обращается тетя Паша к мужу. И ко мне: — Молчит. Хоть бы раз когда поухаживал. Так ни разу! – И снова мужу: — Подай-ко молока что ли…

Дядя Гоша передает банку с молоком жене. Она берет и делает глоток, усмехается:

— Ну, вот и поухаживал. Нет бы сам. Ума не хватает. Да, Гоня? Молчун здоровенный.

Ставит банку на стол. Продолжает после паузы:

— А вот Володька-сосед был махонький. Я его спрашиваю: «Ты чего такой, на целу голову своей-то меньше?» А он мне: «Маленькое дерево все в сучок уходит!» Маленький-маленький – а подрался в столовой, два года получил. Один год отсидел – и на поселение в Норске. А там свободно можно домой ездить. Вот он и приехал раз. В магазине его видели. Потом поехал обратно в Норск да – как его узнать? – где-то развернул да и в Февральск к дочке приемной. Он ее малюткой еще взял. Дак она оказалась недоразвитой. Родила однако. Жена-то Володина забрала у нее ребенка, воспитывает. А уж потом-то она и замуж вышла. Тоже за какого-то недоразвитого. Вот он к ним и закатился. Поужинали. Спать наладились. Утром встали – нет Володи. Где? Да где – решили, в туалете. Нет и нет. Печку затопили. Март-месяц. Она-то чушке согрела, говорит своему: «Снеси!» Тот и пошел. А у них там низко потолок – головой достать. Дверь открывает, наклоняется – а там Володя в петле, ноги на полу, чуть только коленками не достал. Повесился. Вот тебе и сучок!

 

Розовеют на морозе

Пальцы у березы.

Хороша была Прасковья,

Да всю съели слезы.

 

Слезы капают от дыма.

Дым – года-невзгоды.

Солнце через дым краснеет,

Плачет глаз Природы.

 

Плачет каплями-дождями.

На щеке – морщины

От дорожек и тропинок.

Мимо них ходили.

 

Всё ходили без дороги,

Всё свою топтали,

Мимо счастья пробегали

Прямиком к печали.

(Чёрт знает что! Фигня какая-то прёт!)

 

Тетя Паша:

— Мы – дети спецпереселенцев. В пионеры принимают только детей «кадровых». Я училась хорошо, но в пионеры меня не брали. Один пионер все время списывал у меня на уроках. Я разозлилась и специально ошибку написала. Тот и списал! Мне и говорят:

— Паша, ты же никогда ошибок не делала.

А я честно:

— Это я специально!

А в 37-м на Первое мая – митинг-демонстрация. Дождь, грязюка. Ползем к трибуне всем колхозом – дети, школьники, колхозники, председатель впереди. Еле доползли. Встали. Там уже сельхозники были, дорожники. Директор сельхоза по бумажке поздравление зачитал. Долго читал. Поздравил. Потом от дорожников кто-то выступил. Тоже поздравил – своих, с трудовыми победами да с верой в будущий успех. Мы стоим. Мокнем. Вязнем в грязи. Слушаем. А потом директор сельхоза и говорит, что, мол, митинг, посвященный всякому этому, закрывается, и стал аплодировать. Как же так? А мы? Тут наша боевая девка, Евдокия, подходит к этой трибуне:

— А почему нашему председателю слова не дали? Почему нас не поздравляете?

Косорукий директор перестал аплодировать своими косорукими руками и едко и обиженно за прерванное ликование сказал:

— А вам не положено! Вы – спецпереселенцы!

— Это что значит? Не люди?! – подхватилась Евдокия. – Ну и хуй с вами!!! И с вашим праздником!

Бедовая деваха. Думали, заберут ее. Но нет, ничего, обошлось.

 

 

19 окт. 1988 г., среда.

От мороза розовые

Пальцы у березы.

В синем море неба тонет

Солнца золотой червонец.

И еще: Личное должно быть выше общественного.

Советская власть,

До чего ты добралась:

До быков и до коров

И до бабьих сундуков.

Тетя Паша продолжала, будто со вчерашнего дня не останавливалась – про раскулачивание:

— Те, что нас выгоняли, к нам же и приехали. С нас последнее сдирали, из сундуков все вытряхали. Бабы на себя надевали кофты и юбки. Так они стягивали с нас. Я-то не далась. А с других стаскивали… А теперь они к нам же и приехали – милостыню просить. Тут этот супостат и объявился: оборванный, грязный, головой качает:

— Ох и неправильно мы с вами обращались.

А мы ему в ответ:

— Да и хрен бы с тобой!!!

Ничего ему не забыли…

 

Дядя Гоша – жених. На него накинулись:

— Ты на ком жениться собрался? Это же кулацка дочь!

Он в ответ:

— А мне и хрен с ним. Я человека люблю и на том человеке жениться собираюсь. Я женюсь на женщине, которую люблю.

— Так она ж спецпереселенка. Ее на работу строем гоняют. Ей и уехать никуда нельзя. Советска власть…

— Любовь сильней Советской власти! Буду с ней жить. Работу здесь же найду!

Война началась. Хлопцам-спецпереселенцам паспорта сразу выдали. И на войну. Они все там почти и пропали без вести. А девкам еще и заявления писать надо было, чтобы паспорт получить.

Как переселили-то, собирались вечером, тосковали: вот дали бы волю, так пешком бы по домам разошлись… А уж как война началась, то и мысли повернула: куда идти-то? Тут наш дом. Там-то, поди, еще страшнее.

 

Зав райсобесом отнял пенсию за отца, которую получал сын. Прасковья выслала 40 рублей: в 2 месяца, когда Витька пошел летом работать после 8-го класса.

Тётя Паша рассказывает:

— А тут из райкома едут – и ведь заранее еще предупредят! – знают: столовой-то нету, так они ко мне. А тут сидят, едят – а беспокойно им: и как он там? И как?

— Да кто? – говорю.

— Да Митюшкин из райсобеса.

— А! Гадина! Знает, чье мясо съел, котяра. Пусть и сидит в своей машине. Не оголодает, жирный хер!

Едят, нахваливают:

— Вкуснее твоих помидоров ни у кого и не было, Емельяновна!

— Ага! Вот так с вами со всеми намандилась, а теперь помощи и спросить не у кого. Все начальники новые сменились. Уже и знать не знают.

— У тебя муж коммунист. Что люди подумают? Если мы тебя тут на должность устроим? А?

— Он коммунист, — говорю. – Пусть голодный и ходит. А я с детьми беспартийная. Кушать надо!

 

— Большая вода пришла в июле 1972-го. На огород нанесло ила. Еле откопали картошку. Выросла мелкая. Пару мешков еле насобирали. А на другой год такие лапти наросли! Так-то. А у мамы огород весь смыло до камня. Три ночи ночевали на аэродроме. Пришли – и подойти нельзя. Мы – кругом, через баню, по бугру, по огородам. Из дому всё – вымыто. Дров ни щепки. Полтора метра в комнатах вода была – по стенам узнали.

 

Тётя Паша на дядю Гошу:

— Ну и бука, етить твою мать! Распиздяй – солёны уши! – Кивает мне на него. — А он помалкивает, Гоня мой. Мария бы прознала, как я тут с тобой обращаюсь, померла бы со смеху… Никогда ничего не скажет – где был, что делал? Молчун!

 

20 окт. 1988 г., четверг

— Только села почитать журнал – ой! – кабану не посолила. Встала, посолила, помешала. Только села читать – а чушка-то не кормлена! Когда читать? Ночью села. Гоня спать лег. Потом проснулся поссать, смотрит: я сижу за столом, передо мной журнал, голову подперла, глаза закрыты. Он меня зовет – я не слышу. Он – в испуг. Схватил за плечо. Я – в испуг, да как закричу со сна. Может, приснилось что. Рука затекла. Щека вся измятая. Вот и почитала…

— Начальники такие разные. Один всегда, если заезжал, детям гостинцы раздавал. Если ничего с собой нету, подзовет всех и каждому даст денег, чтобы сбегали в магазин и купили себе. А другой заехал – привез арбуз. Дал своему шоферу, чтобы нарезал. Детвора набежала – своя и соседская. Тот-то режет, боится кого обидеть. А начальник ему: не бойся, тащи второй! Шофер принес второй арбуз из машины – весь разрезал, раздал детям. А перед отъездом начальник и говорит:

— Емельяновна, давай деньги за арбузы.

Шофер аж рот раскрыл, как услышал. А Паша кошель берет, вытряхивает из него последние четыре трояка:

— Хватит?

— Хватит.

И взял ведь! Свояк, как подопьет, так и вспоминает об этом. Шофером-то он был у того начальника.

 

— А комната у них хреновая: здоровенная, что вся наша изба с пристройкой!

— Разве это плохо? В городе все за метражом гоняются.

— Дак сколько дров надо ее протопить-то! Не в городе же…

 

У Паши с Гошей гостят две внучки от одного сына – от Витьки, что ли? – старшая Танька и младшая Анька. Старшая и спрашивает:

— Баба, ты скоро умрешь?

— Я не умру.

— Неправда! Старые всегда умирают. И ты умрешь.

— А зачем тебе?

— А мне твои сережки хочется.

— Дак подрастешь, я тебе и так отдам.

— А я сейчас хочу.

— Так у тебя и дырочек в ушах нету.

Тут младшая Анька к Паше под одеяло лезет:

— Баба, сегодня моя очередь с тобой спать!

Гладит ее по щеке. Удивляется:

— А почему у тебя щека такая шершавая?

— Так это морщины.

Девочка проводит ладошкой по своей щеке.

— А у меня гладкая.

— Дак ты молоденькая.

Девочка спрашивает озабоченно:

— А ты не умрешь?

— Не умру.

— И правильно! Не умирай!

Через некоторое время вздыхает:

— Нет. Ты все-таки умрешь. Я плакать буду. Мне тебя жалко. А Танька плакать не будет. Ей твои сережки нужны и всё!

— А тебе?

— А мне колечко только…

 

Тётя Паша:

— Гоша ухаживал за мной молчаливо, но основательно. А тут меня берут за прогул. А времена суровые. Судят меня и сажают в тюрьму. Сколько-то месяцев я там сижу. Потом выпускают, а Гоша и не заходит, кругом обходит и не заговаривает. А тут другой – сватов на конях засылает. Так, значит?! Ну и вышла за него замуж! И родила. А муж-то через год и погиб. А еще через полгода Гоня этот снова объявился. Ну, тогда мы и поженились. Но первый Гошин сын потонул. А может, и нет. У воды его нашли. Лицом только в речке. Все время говорил: идем домой, мама, идем домой! Я ему: так мы же дома. А он тянет за руку: идем, идем! Вот и дотянулся. А потом уж еще трое родились – и все сыновья. С моим-то от первого мужа выходит у Гоши теперь четверо взрослых сынов.

 

— А Гоня у нас герой. Ветеранский паек в магазине получает. На японской войне воевал. Да, Гоня?

— В сорок пятом. Служил. И в сорок шестом тоже. Так. Тогда крепость брали. Они там год могли. В осаде. Но мы взяли. Штурмом. Так. А в Харбине-городе. Есть такой. Семьдесят процентов. Русские. Вон как!

— А дед-то, отец его, Порфирий Павлович, у царя еще служил. В гренадерах. А как царя-то скинули, так он его потом и охранял-сторожил. Прямо династия целая – Лавровы, вояки!

 

21 окт. 1988 г., пятница

Паша:

— Заключенные ловят кур у начальника тюрьмы леской и рыболовным крючком. Просят у меня (я там еду разносила, когда сидела 4 месяца в КПЗ) – просят перец, соль, горчицу побольше. Я достаю, приношу. Начальник замечает: «Это что? Связь с зеками?» Я удивляюсь: «Какая связь?» Потом сам увидел по утру, куда его куры пропадают.

— В феврале 1948 года я вышла замуж. Было страшно. Всё боялась – как с мужиком спать ложиться, как родить, как родственников хоронить. Свадьба 1 февраля. 28 дней. Жизнь будет короткая. Федя мой: «Ерунда! Я приметам не верю». 14 ноября ребенок родился. 22 ноября Федя погиб.

— Сестра плакала: «Не выходи за Гошу. Он будет ребенка обижать!» Не послушалась, вышла. Так Гоня мой – слава Богу! – ни разу моего ребенка не обидел.

— А до женитьбы Гоша жил со ссыльной (ее за невыполнение трудодней сослали). Она у него спала. Потом их угоняли. Однажды она проспала, так за ней милиционер приходил, увез. А потом ее отпустили по беременности. А мы с Гошей уже поженились. Тут она и заявляется, говорит: «Чем чужого держать, пусть своего кормит!» А я ей: «Это уж он сам решит!» Я тогда у Фединых родителей жила. Свекор спрашивает: «Ты не в зачатке? А не то гони эту бабу или от Гоши уходи!» Гоша приходит: «А пошла она!»

— Девочка у Гоши была от китайки. Пришли китайки – у одной мальчик, у другой девочка. Начали: «Ты вот вешалась на шею!» — «Нет. За мной приехали да и забрали. Мы и не часто встречались». А у Гоши на руках Витька был, Федин сынок. Ему вслед и летит: «Вот чужого таскает, а своих детей знать не хочет!»

— А тут приносит ребенка своего беленького, бросает в кроватку – и всё. Пошла полы мыть. Ребенок плачет, я его на руках ношу. Та возвращается: «Ну? Чего?» Отвечаю: «А ничего! Можешь нам своего отдать!» А она: «Лучше ты своего! Не Гошин ведь!» А я ей в лицо смеюсь, счастливая. Я всегда смеюсь. Плакать, что ли?

— Свекор заболел, пошла я за него в магазин, работать. Долгов много. Свекор выздоровел, говорит: «Долги собери!» Почти все отдали. Другие врут: «Мы отдавали!» Хотели зажать, думали: помрет – и долги вон! Не вышло. Не помер. Начальник мне: «Приехала учиться торговать?» А я ему: «Нет. Торговать умею. Хочу, чтоб научили, как воровать!» В конторе «КООПа» – хохот. А когда свекор заболел, Степан Иудович, так это еще при Феде было. Свекор говаривал: «А отец у меня грешник был!» Это он из-за имени его так шутил. Федя тогда в Свободном учился на механика. Свёкра – в Норск, в больницу увезли. Я – туда. Там говорят: «В Свободный». А машин нету. Вернулась. Свекровь говорит: «Отправили в Хабаровск на операцию». А сама неграмотная – ни буквы не знает! – говорит: «Поищи тут в тетрадке адреса. Там племянник в Хабаровске. Пусть найдет, в какой больнице лежит». Потом ездили его оттуда забирать.

— А сон мне страшный приснился. Коля Стешкин напился пьяный в дымину, лежит под берегом, стонет. А Стешка плачет. А мне курей делать надо. Не знаю. Страшно было.

— Приходили белорусы ужинать. Она им каждый раз говорит: «Прощайте!» Раз, два, три… Они и говорят: «Так не надо говорить. Надо – до свидания». Она: «Это еще что за свидание?!» Они: «Прощайте, это когда уже навсегда, когда, к примеру, умрет человек». Она им: «Ага! Ну и прощайте тогда!» А хохлы папу-маму на «вы»: «Вы, тату, снидали, чи ни?» Сибирь и Дальний Восток сожрали все народы

Паша продолжает рассказывать:

— Следователь спрашивает: «Ну и расскажите, как вы обнаружили пожар?» — «А як? Прихожу домой. Жинка борщ поставила – добрий, забелённый. Я им да им. А потом галушки добри поставила. Я им да им. В окно глядь: а там пожар». Следователь: «Ну вот и расскажите, как возник пожар?» – «Так я и говорю. Прихожу, жинка добрий борщ поставила забелённый. А потом и галушки…» – «Так это вредительство!!!»

Паша-колдунья:

— Щепка воткнута в угол дома. Думаешь, ворожу? Нету у нас. На меня говорят, что я колдунья: «У нее на огороде, как у колдуньи растет!» А я им: «У меня жопа на огороде загорает – вот и всё колдовство!» А Гоня подопьет – да и соседке: «Она колдунья».

 

Ночью мы с тётей Пашей смотрели старые фотокарточки. В полночь как обычно вырубилось электричество. Тётя Паша включила карманный фонарик, и мы еще час досматривали снимки. Дядя Гоша благополучно спал.

Ночью тётя Паша долго ворочалась, скрипя пружинами, и вдруг заявила:

— Плохо быть старым!

И начала в темноте развивать свою мысль:

— Ни воды принести, ни дров наколоть. А детей стеснять неохота. Поселиться бы где рядом, в Токуре. Только не в их домах… Или конуру на дворе поставить?

— Это зачем? – спрашиваю.

— А как же? В доме не мешаешься, а знаешь, что дети всегда рядом. Вот бы и хорошо. Вот бы и покараулила их до смерти. Вот бы и радость.

И после паузы спросила:

— А где твои-то?

— Да не живем мы вместе…

 

22 окт. 1988 г., суббота

Утром я со всеми простился и отправился в обратную дорогу. Следом за мной полетела посылка с мылом – гостинец от Лавровых в Москву.

По дороге загорелся «ЗИЛ-130», который вез меня на аэродром в Февральск. Подушили. Поехали дальше. Везет мне на огонь! Остались вода и медные трубы…

 

Благовещенск. Аэропорт. Записка: «Петр Матвеевич! Решите вопрос по выдаче ножа гр. Бойко С.В. Акт 208 об изъятии. Штраф не налагать. (Подпись – неразборчиво)». Попытался отправить нож бандеролью – не взяли. Так с сувениром и остался.

 

23 окт. 1988 г., воскресенье

День отлета.

Какими глазами она взглянула на меня! Господи! Девушки, никогда не смотрите ТАК на мужчин – это опасно для наших жизней.

Борт самолета.

Нашел поразительную статью в журнале – порадовался за автора. Прочитал немного. Перечитал некоторые строчки. И отложил, предвкушая будущее удовольствие от прочтения. Я знал, что статья не убежит. Вот она – куда она денется? Я тихо радовался и не торопился читать, потому что УЖЕ получил впечатление.

За иллюминатором – несколько часов кряду! – не гаснет алость и вишневость вечерней зари. Самолет летит на Запад. Скорость – 950 км/час. Ночь не наступит никогда, пока мы летим…

 

Уважаемый Одельша Александрович!

Отчета о результатах той дивной командировки, на мой взгляд, так и не получилось. Зато осталась зафиксированная память – о времени, которое прошло, и людях, которые в нем жили. И про любовь.

С уважением,

Сергей Бойко.

 

24 апр. 2018 г., вторник

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.