Дмитрий Зуев. Почтовый генерал (рассказ)

Горы, пустые от снежных шапок, вздымались над гниющими полями, как простые насыпи. Над стойбищем смешивался в тумане дым многих костров. Сопла чумов впрыскивали в сумерки белое снотворное. Собаки дремали под нартами, а олени переставляли копыта, склонив панты. На отдернутой шкуре самого маленького чума сидели мухи, и в темном проеме тлел очаг.

— Он всю ночь просил Ангу, чтобы тот превратил его в мышь, а когда наступил рассвет, рассердился, перетянул ногу веревкой и отрезал себе ступню. Потом сполз в Седеяхэ и по течению добрался до стойбища. Через день Сиртя бросили эти места и ушли за животными в Ныд. Оран больше не ходил по тундре, но, когда ему исполнилось двенадцать, шаман взял его учеником. И звали его с тех пор Лахт, ведь гордый он был, как водная крыса. Если не достать ондатру из ловушки быстро, она перегрызет себе лапу и убежит. Не хочет жалобить человека. Ей только надо подумать немного.

Бондарь поставил литровую на шкуру кружку и сказал:

— А почему Оран отпустил всех пленных?

— Потому, что ступню все равно пришлось отрезать. Он только зря унижался всю ночь перед богом. И решил в отместку обидеть его милостью. Боги обижаются, когда мы ведем себя благородней, чем они.

Хорей посмотрел на симзы. Около этого шеста лежала его жена ногами к огню, когда рожала своих дочерей, и сидел Оран со своим бубном.

Бондарь встал с циновки, подержался за угол ненецкого столика и сказал:

— Си нека. Завтра ты мне нужен.

— Если нужен, значит, приду.

— И десять бойцов.

Хорей промолчал в ответ.

 

В пыльном вечере УАЗ сдал назад, перепугал собак и под лай поехал меж чумов в сторону отсыпки. Не доезжая до промысла, Бондарь остановился на развилке и посмотрел на табличку с техническими данными трубопровода. Его фамилия и должность значились на краю металлической пластины. Он достал из кармана мятый лист, пробежал глазами, вывернул руль и двинул в сторону поселка.

Окно вагончика на окраине источало зеленый свет. Дамиан не спал, он сидел у стола и перебирал бумаги. Увидев Бондаря, он улыбнулся одной бородой и расставил руки. Через минуту хромированный чайник на двухместной плитке затрещал.

Бондарь прислонился к тумбочке, взял стакан с бурой жидкостью и сказал:

— Мужчина не может посвящать себя женщине.

— Тебя обидела одна женщина. Плохо, что ты вспомнил о боге, когда женщина обидела тебя. Если будешь думать о Боге всегда, тебя и обидеть никто не сможет.

— Только о нем теперь и думаю.

— Думать мало. Это, брат, называется теплохладность. Короче говоря, духовное фраерство.

— Вот послушай, – сказал Бондарь и достал из-за пазухи листок, — «Я буду одна, пока ты не поймешь, что лучше меня у тебя не будет». Льстит и врет. Она ушла к Пальчуку. Мы вместе ходили на Тяньшань.

— Пустое, о бабе переживать, — сказал Дамиан. Потянулся через стол и подлил в стакан чаю.

— Вот Хорей, его жена была с его братом, об этом все знают. У них тут промискуитет, у дикарей. И дочери его, он сам говорит, не похожи одна на другую.

Дамиан дернул волос в носу и, не рассмотрев, скинул под стол.

— Ты бы не рассказывал всем, пока не развелся, — сказал он хитро.

Бондарь не унимался.

— Вот Хорей. Есть в нем сила?

— Есть. А силой надо делиться, — стоял на своем Дамиан, — Приведи его в клуб. Пойми ты, без бога тут нельзя. Ненцы до нас что видели? Ничего. Они еще не привыкли, но погоди. Год-два и поплачем еще мы от них.

— Ты о Кирове слышал? – продолжал философствовать Бондарь.

— Слышал. Сносят, пусть сносят, дольше восстанавливать будут.

Дамиан встал и пошел к своим бумажкам.

Бондарь выждал минуту и сказал:

— На обиженных воду возят. Я к тебе ехал сказать, что завтра ненцы будут. Но кагор, имей совесть, заказывай почтой. Почтой – хоть канистру. А с продовольствием – не имею возможности.

— Проще по реке отправить, чем твоей почтой, — сказал Дамиан, — Мне их завтра брусничным соком причащать?

Бондарь встал, подошел к маленькому окошку над кроватью, сунул руки в штаны и сказал:

— Поехали, батюшка.

 

В машине под стук болтов они ехали по отсыпке между поселком и мшистой тундровой левадой. Мошки на стекле кружились, как намагниченная стружка. За стеклом – водный кустарник терял листья на теплом ветру, и спали на мелкой ряби утки. Когда УАЗ остановился у почтового вагона, на улице было пусто, лишь два кривых мужичка брели по слякотной колее вдоль балков. Бондарь нахмурился:

— Вот из-за них не работает почта. Покупают свой же конфискат у этого рекса, — сказал он и открыл дверь.

 

В темном вагоне пахло колбасой. Дамиан и Бондарь наткнулись на стену. Загорелся тусклый свет. Коробки все разных размеров, сбитые из фанеры и укрепленные штапиком, горой поднимались к потолку, как новогодние подарки в собесе.

— Сколько сегодня? – крикнул Бондарь, и в проходе возник мужик в худой телогрейке.

— Тридцать, а пришло еще полста. Пока разобрал, пока собрал. Ты подумай, начальник. Если не шмонать — раздадим за день.

— Помолчи-ка.

— Раздал бы эти – и будем шмонать дальше,- сказал почтовой и ушел.

— За поножовщину ты потом будешь тянуть?

Бондарь повернулся к Дамиану и поправил куртку:

— Я сделал им, как людям. Дал номера вагонам. Можно по почте хоть в университет поступать. Хоть журналы выписывать. А они, гады, шлют спирт и сивуху.

Он взял с горы коробку, потряс и сказал почтовому:

— Кагора нет?

Почтовый поднял с полу маленький ящик, набитый стружкой и с интересом посмотрел на Бондаря.

— Не мне. Для Евхаристии вот батюшке.

— Падл, не издевайся, — сказал почтовый.

— Что!? – испугался Бондарь.

— Падрэ, не издевайся, говорю, — пробубнил почтовый и плюнул в угол.

— Что есть, сын мой? – спросил Дамиан.

— Вишневое есть.

— Давай, — сказал Дамиан, и почтовый отправился за флягой.

Через минуту Дамиан держал в руке стакан с темной, как кофе, жидкостью. Борода его заиграла, как броненосец, составными частями.

— Пойдет, — сказал святой отец, — закрепим спиртом.

Бондарь кивнул.

— Принеси воды, — сказал он так, будто сделал большое дело.

Почтовый принес. Бондарь отхлебнул, но остался недоволен:

— Что-й, винищем воняет! — крикнул он.

— Завязка – дело тонкое, — буркнул почтовый и пошел мыть стакан.

 

Вечером следующего дня у клуба в трех зданиях от штабного вагона толпились ненцы в широких малицах. Дамиан прошел по затвердевшей колее и оббил ноги о корыто с мутной водой. Он пересчитал новых прихожан и перекрестил их, после чего открыл дверь барака.

В зале у самой дальней стены сидели татары (в обуви) и четыре православных. Дамиан встал за трибуну, на которой двумя болтами крепился латунный герб.

— Мы молимся в одном помещении вместе, и такого не было никогда. Православные волхвуют – себе, эти – себе. Многим стоит поучиться у нас, — начал с удовольствием он. Задумался, открыл серую папку, перевернул лист и стал читать:

— Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела. Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого духа, Которого имеете вы от Бога.

Ненцы повернули головы и посмотрели на татар. Самый старый татарин в середине ряда кивнул.

Дамиан продолжал:

— Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог.

Ненцы дождались интонационной паузы, поснимали малицы и облокотились на колени.

Дамиан продолжал:

— Блажен муж, муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит в собрании. Стоп, это рано. Блудница – глубокая пропасть, и чужая жена…

Когда аборигены вконец ошалели от незнакомых слов, Дамиан стал сокращать свои записи на ходу, и в итоге, не дочитав, сказал:

— Тем, кто останется на причащение, будет вино – такие правила.

На этих словах он закончил и спешно пошел к шкафу, в угол зала.

Когда он открыл бутыль и стал наливать кровь Христову в алюминиевую ложку, ненцы столпились у трибуны и, подстраиваясь под его руки, как голуби, от волнения проливали крепленое сивухой вино на камлейки. Последние в очереди смотрели на тех, кто уже выпил, разглядывая лица товарищей. Дамиан закончил и построил всех в ряд.

— А теперь целуем крест. Кто не хочет целовать, не устраивайте кипеш, отходите во второй ряд.

Ненцы целовали распятие и крестились в разные стороны, подглядывая друг за другом.

 

Ровно через неделю у крыльца было вдвое больше ненцев. Дамиан в рабочей энцефалитке стоял за трибуной и декламировал:

— Короткое сердце – жизнь для тела, а зависть – гниль для костей. Да не завидует сердце твое грешникам, но да пребудет оно во все дни в страхе господнем. Не ревнуй злым людям и не желай быть с ними. Но если в вашем сердце…

Ненцы смотрели с предвкушением. Те, кто пришел на службу повторно, прикидывали в голове, что до конца осталось совсем чуть-чуть. Но вторая служба оказалась длиннее первой. Отец сказал в финале выступления:

— Я вижу, что бог есть и в вас. Но я говорю об этих грехах не просто так. Учение – это вам не история, которую можно зубрить ради забавы. По нему надо жить! Вы, например, знаете о блуде. Но и я знаю, кто-то из вас бывает с женами других ненцев. Меж тем от измены идут и другие грехи. Уныние, — и Дамиан посмотрел на Бондаря, который с самого начала службы сидел у дальней стены зала. – И грех пьянства, и даже убийство.

Тут Бондарь посмотрел на Дамиана.

После второй службы ненцы выходили из клуба колонной, как комсомольцы.

— Точно люди, — сказал Дамиан, когда они остались с Бондарем вдвоем. Бондарь не ответил, только подошел к трибуне и закрыл папку с рукописными листами. Он осунулся за последние недели и оброс рыжей щетиной. Печаль угнездилась в глазах его и наплодила птенцов.

— Я все думаю. Как он справлялся с тем, что его жена… Значит, они, выкресты, сами знали, как унять это дело? Без Христа?

— Ты сам как думаешь? – сказал Дамиан, закрывая бутыль с вином.

— Я спрашивал. Хорей сказал: «ревность – хуже измены, и в нашем языке слова такого нет». Вот и вся философия.

Дамиан нахмурился:

— Он живет с трудом. А труд – что молитва. Бог видит не только тех, кто говорит о нем.

— И что же?

— Что? Нужно ехать за вишневым, народу прибывает.

 

 

Шли недели и аборигены познавали тайны чужой религии. Под Харампуром начали плясать пожары. Огненная полоса кралась по тундре к югу, как бритва. По одну сторону линии не пробивалось солнце, с другой был чистый воздух. Водители останавливались и глазели на тлеющую нить, уходящую за горизонт. Казалось, достаточно встать и помочиться на ягель, и дело решено. Но, стоило человеку приблизиться к торфяным болотам на сто метров, стоило взглянуть, как дерево встречается на пути огненного оползня и истлевает за долю секунды, словно папиросная бумага, и не хотелось даже смотреть в ту сторону. Торф выгорал на метры вглубь, под черной травой была преисподняя, и заправлял в ней бог Анга, не пощадивший и унизивший Орана.

 

В один из  дней, когда казалось, что солнце больше никогда не пробьется сквозь серую пелену, Хорей вошел в штабной балок и впустил облако дыма. Бондарь сидел за верстаком и помечал карандашом розово-голубую карту.

— Это твоя земля, — спросил Хорей, указав на стол.

— Моя область, — сказал Бондарь и встал, — На десять городов двадцать монастырей.

Хорей приосанился, достал из-за пояса бутылку и поставил ее на стол. В прозрачной жидкости плавали розовые палочки.

— Панты? – спросил Бондарь равнодушно.

— Будешь здоровый, как медведь.

Бондарь взял бутылку, понюхал и поставил под верстак.

— Воскресенье. Ты на службу? – переменил он тему.

Тогда Хорей перешел к делу.

— Егор побил Салиндера. Пьяный вином. Они теперь у Коваля в опорном пункте. Егор сказал, что допустил грех злость, но что Салиндер первый допустил грех измены. Беда.

Бондарь включил рацию и долго слушал хрипящий голос участкового.

— Отпусти под мою ответственность, Коля, — сказал, наконец, он.

Хорей поднял с полу бутыль, потряс ей перед лицом Бондаря и сказал:

— Володя, ты мне друг. Объясни Дамиану, чтобы он не учил ненцев русским грехам! – он открыл дверь и вышел из вагончика. Навстречу ему влетел почтовый в телогрейке, он резко вдыхал воздух и бормотал:

— Начальник, пойдем к штабу. Чего покажу.

 

На въезде в поселок, у почтового вагончика случился бунт. Когда Бондарь поднялся по арматурным ступеням на крыльцо, разъяренные мужики перестали орать хором и стали выкрикивать по одному:

— Начальник, крыса твоя продает спирт за рыбу. Что за капитализм?

— Баба гуляет, вот он и злой.

— Энтузиазма бы поубавить, гнида, много сил привез.

Бондарь поднял из обувного корыта арматуру, ударил ей по лестнице и гаркнул:

— Виноваты сами! Кто просит слать водяру?

 

— Робинзона начитался, идеалист хуев. С людоедом дружбу завел! – полетело ему в ответ, — К рогатым потянуло!

— Пить нельзя! Комсомольская стройка вам – не армия и не тюрьма! – гаркнул Бондарь, пропустив оскорбления мимо ушей.

— А попа своего в комсомол примешь, дуб ветвистый? Он вишневое пьет! А у нас?

— Чай кипит – заварка нет?

Когда толпа подступила к крыльцу, Бондарь сел на решетчатую ступеньку и сказал почтовому:

— Раздать посылки.

Почтовый взял ситуацию в руки. Он ударил арматурой по ступеньке и закричал:

— Братья, решим вопрос по-христиански! – он поцеловал татуировку на кулаке. — Отдам все завтра. Сегодня утомился, а у вас паспортов нет.

— Шмонать утомился, шнырь? Иди, латай передачки! – послышалось из толпы.

Когда довольные бунтари разошлись, почтовый сел рядом с Бондарем и закурил папиросу. Он поковырял черный ноготь на большом пальце, сплюнул и сказал:

— Письмо тебе, начальник, между прочим.

 

В темноте, сидя на горе посылок, Бондарь смотрел на исписанный до середины лист. Он погрузился в свои мысли. Он вставал и присаживался. Потом замирал, и глаза его бегали из края в край по вагону. Спустя полчаса он всем видом своим (больше внешне, чем внутренне) принял решение и крикнул:

— Давай-ка, налей, Саня!

— Будет сделано, — почтовый перестал приколачивать крышку к ящику и пошел к чайнику.

— Самогоночки налей, фраер, — сказал Бондарь и убрал письмо в карман.

 

Над пастбищем разбился белесый закат. Бондарь, громко распевая песню, с дороги увидел, что дым из верхушки маленького чума выходит не такой, как обычно. У задернутого подола сидела собака. Бондарь приподнял оленью шкуру и шагнул в жилище.

– Хорей! — сказал он.

В задымленном чуме ничего не было видно кроме пустых нар.

— Хорей! – крикнул Бондарь.

Раздался стон из дальнего угла. Бондарь откинул нары, осмотрелся и шагнул в мужскую половину чума. Хорей валялся у сяньзы, в костре тлел угол его малицы. Начальник затоптал шкуру, вскинул ненца на плечо и вытащил на улицу. Он бросил товарища поперек деревянных саней и потряс за грудки. Хорей не просыпался. Бондарь ударил его по лицу и принялся раздевать.

— Ся мэй, нека! – зло пробубнил Хорей и снова откинул голову.

— Нашуровался, чурбан!

 

Спустя час весь дым вышел на улицу, и в чуме стало холодно. Хорей сидел в одной накидке и разводил новый костер.

— Плохо тебе? – сказал Бондарь и отхлебнул мутную жидкость из бутыли.

Хорей отмахнулся.

— Похмеляться надо. Был случай, начальник треста в Орле не похмелился и хвастанул, как пионер.

— Не хочу, — сказал Хорей и подул в угли.

— Знаешь, что такое счастье? Никаких баб, котелок картошки, банка и лучший друг! Хлебнешь?

 

Они пили три дня. Хорей падал, поднимался и шел беспокоить оленей. В чум заходили другие ненцы. Они ложились рядом с Хореем, оскверняли священный огонь.

Бондарь все наливал, заглядывал в шальные бестревожные глаза. Мелькали у него перед носом карнавальные лица. Каждое было похоже на специальную японскую маску. Одна выражала ироническую злость, вторая – горе, другая – усмешку. На третьи сутки в чуме появился мальчик, похожий на ондатру. Или собаку с человеческим лицом. Хорей уже не разбирал, он лишь держался за нары и покачивался из стороны в сторону. Мальчик стянул с головы пончо и разинул пасть.

— Первый всегда платит за удобство последнего, — страшным голосом просипел он, — Первопроходец старается для последнепроходца. Счастливым можно быть только со старушкой.

Бондарь упал в нары, обтер лицо оленьей шкурой и посмотрел в темноту, где ему померещился мальчишка.

— Молодку воспитаешь для другого, — закончил Оран и погрузился в воду, которая подступила к сямзы из угла и тут же впиталась в землю, едва он исчез. Через несколько минут волна снова подкатила к шесту. Мальчик-ондатра вынырнул и сказал:

— Хочешь молодку, будь готов платить другому.

Бондарь закрыл глаза. Он хотел помолиться, но не знал слов на такой случай. Все стихало вновь.

— Она гуляла. Гуляла и на всю жизнь запомнит. Попер он ее, вот и прибежала обратно.

 

Вода раз за разом подкатывала к нарам и уходила в песок. Начальник плакал не то в яви, не то во сне. Когда Оран в очередной раз исчез, он потянул кольцо с указательного пальца, но не смог снять. Руки его опухли от спирта, и тело стало рыхлым. От этой последней капли унижений, он совершенно ополоумел: наклонился к низкому столику и взял кривой нож с пористой рукояткой из рога. Потом разулся, стянул с левой ноги портянку, накрутил ее на локоть и взглянул на палец в последний раз.

— Ааааэг, — закричал он, воткнул нож в костер, свалился на пол и уснул.

 

Утром Бондарь сел в УАЗ и, не захлопнув дверь, поехал в поселок.

У штаба довольные мужики курили папиросы.

— У тебя третий чум, а у меня второй, Махмуд Иваныч, — говорил один другому. Бондарь прошел мимо рабочих, не оборачиваясь, и постучал в балок. Незапертую дверь открыл почтовый с глазами, ввалившимися в бардовые веки.

В пустом вагоне у входа лежали три ящика. Было слышно, как скребутся мыши.

— Оставил сивухи, Саня?

— Всю, что успел, — сказал почтовый и подтер нос разорванным рукавом телогрейки.

— Принеси, родной, я забухтел.

Почтовый, хромая, ушел и вернулся с канистрой на локте.

 

С этой канистрой Бондарь исчез на неделю. Он спрятался в своей комнате. Пил, спал, читал, играл на гитаре плакал. Делался то весел, то мрачен. Когда ему становилось пусто, ходил на берег реки, в излучине которой лежал поселок, и любовался мелкими воронками.

Берег медленно осыпался, и оранжевая, будто в ней растворили апельсинового ненецкого бога, вода уносила крупицы в океан. Нежные мукомольные струи срывались и бежали вниз к уже побежденному материалу. Ромашки без листьев кивали бархатными головами под струями дождя. Иван-чай с толстым сочным стеблем наливался к осени черным жиром.

Бондарь возвращался домой и жарил картошку, пировал, как аристократ духа, а потом тушил папиросы в сковороду. Он забывал о письме и вспоминал о письме. То хотел простить жене все грехи, то представлял, как будет счастлив один, на зимней охоте с Хореем.

 

На шестой день раздался стук и почтовый в фуражке приоткрыл дверь.

— Вызывают, Владимир Яковлевич, — сказал он, не показывая обычное свое ехидство.

Бондарь спал и не хотел вставать.

— Слепцов ждет, — сказал почтовый, но Бондарь ответил, что будет готов через час.

Тогда почтовый сам потащил начальника в штаб. Голос из рации заполнил контору.

— Утомился ты, Володя. Отдохни неделю и езжай на Сеноман. За почту с меня причитается. Молодец.

 

Через две недели в поселок прибыл новый начальник. Дамиан в те выходные заболел и отменил службу. Хорей не знал об этом. Он долго стоял у дверей клуба, а после отправился через весь поселок к вагончику с зеленым окном.

— Меня беспокоит жена, – сказал Хорей, когда Дамиан убрал со стола журналы и поставил два стакана с чаем.

— Бог даст нам смирения, — ответил Дамиан.

— Даст, — сказал Хорей и уставился в столешницу.

Дамиан не сразу понял, в чем дело и неохотно начал успокаивать ненца:

— Хорей, это было давно, — сказал он вкрадчиво, — Теперь она мертва, а о мертвых плохо нельзя. Самое трудное – прощать себя, для этого нужно учиться на других. Думаешь, я всегда прощал? Нет, не прощал. Злился, что попал сюда. На баклана этого ссученного. На жадность свою. Но теперь…

Хорей слушал Дамиана невнимательно и, когда тот закончил, сказал:

— Очень тяжело. Так тяжело. У тебя случайно нет вишневого вина?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.