Максим Сентяков. Блеск! (миниатюра)

Давно я не видел этого иссохшего юного лица. С последней нашей встречи оно ещё более осунулось, выпустив арьергардом резкие до невозможности скулы, заточив глаза в синие круги бессонных часов. Как я люблю такие черты, из них всем своим разъедающим нутром сочится скорбь и невыносимая боль, истинность которой трудно оспорить. У подобного взора так и хочется попросить: «Поведай о своём страдании!» И он согласится, молча кивая уставшей головой, зная заранее, что вряд ли будет понят.  Блеск!

— А ты всё хиреешь и хиреешь? – бросил я, присаживаясь к нему за столик.

— О, благородная хворь никогда не была в тягость.

— Ну-ну… Скажи это своему чахнущему тельцу.

— Что тело – в любом случае, весь я не умру, душа в загробном мире…

— Будь любезен, избавь меня от приторной классики.

— Каюсь.

— Чем выпит на этот раз?

— Скорее кем…

— И кем же?

— Ей.

— Как банально.

— Банальность зачастую естественна.

— Вот именно, что зачастую, но не всегда. И поэтому она гадка.

— Не начинай этой травли, ты же видишь, что я не способен отбить твои удары.

— Вернее не хочешь их отбивать. Переключаешь тумблер на режим «Авель» и смиренно терпишь жестокие побои.

— Скорее игнорирую их с выдержкой стоика.

— Не суть. Давай к делу. Мне до безумия интересно знать, что же случилось теперь. К тому же моё время не оставляет возможности выслушать твои многословные стенания.

— Ты всегда был утилитаристом.

— Сочувствия оставим на потом. Сначала я должен решить – достоин ли ты их.

— Любой страждущий достоин сочувствия – задумчиво произнёс он и отпил из выпачканной в кофейной пене чашки.

Я снял пальто и повесил его на болтающиеся за спиной плечики, дав моему собеседнику собраться с силами, прекратить патетику словоблуда и перейти к повествованию. Подобные деятельные паузы с моей стороны всегда подталкивали его к действию.

— Мне больно – прошептал он, пялясь в пустоту перед собой.

— Это закономерно. Любовь гадкая штука.

— Она прожигает мне все внутренности, до криков и боли. А я жажду этих страданий.

— Ооо, да ты, брат, Захер-Мазоха переплюнуть решил, видимо.

— Оставь иронию. Вряд ли она здесь уместна.

— А по-моему, вполне…

— Слушай – рассвирепел он – Ты тот, кому я готов поведать обо всём. Ты – отдушина, сохраняющая мой мир от взрывоопасного пара. А ведёшь себя по –скотски.

— Ну, ладно, ладно. Извини меня, свою нерадивую отдушину. Я пытаюсь внести долю скепсиса, своеобразный луч света, опровергающий полную безнадёжность, нарисованную тобой.

— А, может быть, в этом и есть вся поглощаемая мною прелесть?!

— Так ты определись: желаешь ты этого или нет? Если да, то в чём твоя скорбь –вожделенное реализуется? Если нет – прекрати оправдывать руку, которая так и стремится сорвать с тебя кожу.

— Я… — он прервался, заприметив официанта, медленно, но верно подходящего к нашему столику.

— Добрый вечер! – улыбнулся паренёк и протянул мне меню. – Что-нибудь сразу закажете или подойти попозже?

— Только кофе, пожалуйста.

— Сию минуту. – с вежливым поклоном он развернулся и исчез где-то за баррикадой барной стойки.

Я вновь обратился к своему собеседнику:

— И?

— Ты же сам понимаешь, что здесь, в треклятой любови, нет рационального звена, есть только эмоции. Противоречивые гадкие эмоции, которым я потакаю, ибо без этого – глохну, чахну, продолжаю существование как овощ, только в биологическом смысле.

— Что ж, резонно, любое лекарство имеет побочные средства. Только в твоём случае – эти безумства страсти представляют собой паллиатив. Ты поддерживаешь жизнь, вгоняешь себя в ремиссию, но скорбь-то сидит в тебе хроническая. Она спит, и просыпается, когда внешнее влияние теряет свою силу. Скорбь – это ты. В тебе нет и капли истинных чувств, ты играешь, порываясь убить время и тоску. Избыток стремлений, переполняющих края чаши, стекает и гасит пламя, и до тех пор, пока оно не вспыхнуло снова, до тех пор, пока ветер не раздул умирающие угли – ты чувствуешь себя живым. Лживо-живым.

— А ты играешь как-то по-иному?

— Предпочитаю не играть вовсе.

— Не скажи. Я много раз пытался прочитать в твоих глазах нечто цельное, но ты всегда прячешь истину за этим туманом бездушия. Ты тоже игрок, только другой масти – стремишься ввысь, терзаешь себя немыслимыми целями, словно лошадь, рвущаяся из последних сил к финишной черте. А поскольку ничья плеть не покрывает твою спину беспощадными ударами, поскольку нет ни жокея, ни кучера – ты сам кроишь себя на куски, подгоняя, оправдывая сие самобичевание волей.

— И это, по-твоему, плохо? – удивился я.

— О, нет! Но это мелочно. Когда самовлюблённые глупцы впивают нектар на вершине Олимпа, а твоё жалкое естество волочится в пыли и покорно кладёт поклоны – всё, что вершится тобой вне предусмотренного порядка – хорошо.

— Поверь, моя мечта более прозаична. Ты стремишься навеять возвышенные чувства на обычную скуку. Я же честно признаю нищее наполнение моих порывов, и, следовательно, не лгу. А если я не лгу, то, значит, не играю, ибо все карты раскрыты.

— А на каком пути всего почётнее умереть? На твоём или моём?

— В смерти нет почёта – это конец, это в любом случае проигрыш. Другое дело, что твоя кончина может дать почву для победы оставшегося в битве. Этим только и можно наслаждаться, отходя в мир иной. Но, как ты, наверное, понял, в таком случае справедливость  не особо ценится. От тебя — жертва, а лавры – следующим за тобой.

— И всё же, на какой стезе?

— На твоей слава приходит после конца, а на моей – до…Так что решай сам.

— Я-то уже решил, коль не меняю направления.

Расторопный официант поднёс кофе. Я медленно отпил, смакуя горечь, и, скривив лицо, вновь обратился взором к страдальцу.

— Ты бы видел, как она танцует. Практически Дункан.

— Хватит кормить меня патокой.

— Нет-нет, она действительно обворожительна в своих танцах. Плавно, грациозно, женственно… Ты бы и сам это понял, но в тебе слишком силён страх открытых дверей, ты – дитя бункеров и каменных стен. Искренность страшна для тебя, и только под маской ты улыбаешься или плачешь, будучи в надёжной и полной уверенности, что этого никто не заметит.

— Как пошло. Хотя, наверное, в пошлости и кроется правда.

— Именно.

— Слушай, давай не будем тратить время. Тебе нужно мнение, что ж… Я вряд ли смогу дать тебе дельный совет, ибо сам отвергаю подобную дребедень. Но, единственное, что ты можешь делать – наслаждаться. И почему-то мне кажется, что ты и без моего гласа дошёл до этой простой истины.

— Да.

— Зачем же я в таком случае здесь?

— Не знаю. Блажь. Просто хотел видеть твоё лицо. В очередной раз.

— Ну, знаешь ли. Это уже наглость. – сказал я, слегка улыбаясь.

— И всё же…

 

Темень пробиралась сквозь двойные стёкла, окружая свет дешёвых люстр.

 

— Что ж… — я глянул на часы – Что-то ещё?

— Нет. Я для тебя – история, которую интересно услышать. Глупо, когда герой просит совета у читателя.

— Действительно. – я поднялся и надел пальто. – Тогда, прощай?

— Прощай.

— До следующей среды.

— Угу.

Я залпом допил кофе и, расплатившись, вышел на улицу, ещё долго чувствуя на спине взгляд этого несчастного, закутавшегося в дранный бушлат и бьющегося о тоску. Он был прекрасен. Блеск!

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.